Автостопом из Зоны

— Ну, могу сказать только одно — ваша кровь, как и вы сами, в полном порядке, — выдал Рябов, перелистывая результаты, — Радиация немного повлияла на ваш организм, как и сильный стресс, но ничего такого, как у вашего напарника, быть не должно… Мишель кивнула, принимая распечатки — это был второй раз, когда она приезжала к этому врачу, чтобы убедиться в том, что вируса у неё нет. Первый раз — почти сразу после, и о результатах она узнала уже будучи на другом континенте, а сейчас, за неделю до начала, проверилась ещё раз — теперь в США она вернется только для того, чтобы покинуть это время. — Спасибо вам большое, док, — кивнула девушка, выходя за порог, — Всего вам наилучшего. И закрыла за собой дверь. Ник поднял голову от смартфона, за которым успел сгонять, пока Мишель таскалась по врачам. — Девочка, — выдала она, на что Ник хрюкнул, подавившись смешком. — Ага, а сама как? — Всё в полном порядке, — радостно ответила Мишель, убирая в рюкзак все документы, — До того, как ехать США, загляну ещё в Гонконг, там один торгаш мне обещал кольца сделать хорошие. — Бросаешь меня на растерзание бюрократам? Хочешь, чтобы я тут один со всеми разрешениями возился? — О, мой герой, — драматично сказала женщина, — Уверена, ты одолеешь этих злых орков! Не волнуйся, — добавила она, переходя уже на нормальный тон, — Самолет завтра в три, так что успеется. Ник только глаз закатил, мол, как ты могла подумать, что мне от тебя только секс нужен. Правда, в отеле молча и достаточно оперативно стянул с себя и толстовку, и футболку. В этот раз даже не было слов, что обиднее — из-за того, что оба понимали, что они последний раз вместе так, без спешки и всего иже с ней… Удовольствием оба как будто пытались заглушить боль. Даже не страсть, а какое-то желание сплавиться, впитать в себя и защитить от того, от чего защититься никак не выйдет. Перед тем, как отправится в аэропорт, они идут в парк — Мишель засосы на шее не скрывает, даже не пытается, стреляет в тире в десятку… Она может выиграть хоть все игрушки, но выиграть им ещё немного времени не в силах. Игрушки они раздают детям. Катаются на колесе обозрения — Москва как на ладони, со всеми своими высотками и улочками… — Кажется, ты хочешь что-то сказать, — заметил Ник, — Брось, я же тебя знаю. Мишель отворачивается. Хочет. Не готова. Она понимает, что будет себя за это ненавидеть, потому что как только скажет — впервые за столько лет — то это обретет форму и суть, и тогда она уже не сможет следовать плану. А есть кое-что, что для неё важнее чувств. Улетать не хочется, аэропорт, как последний Рубикон, как знак о том, что всё, что ей удалось получит этого мира, она собирает в нечто единое и крохотное, чтобы забрать с собой. А всё, что не войдет — лишнее, и это следует отсечь. Не особо приятный мужик — типичный азиат за сорок — передает титановую коробочку с кольцами и скрупулёзно пересчитывает каждый доллар и рубль в чемодане, боясь ошибки даже в цент, пусть сумма там с шестью нулями. Мишель, рассмотрев каждое колечко, спокойно сидит и пьет предложенный кофе — отвратный, кстати, но это отлично заглушает чувство тревоги, как перед самыми страшными операциями. Одно отличие — там была полная неизвестность, тут же всё просто и прозрачно. Обратно она возвращается за двое суток до того, как должен вернуться Ник. Дом, в котором она провела столько времени, подвергается условной чистке. Она проходит с бокалом дорогущего — баснословно — вина, в лучшем своем платье, которое купила года три назад для посещения какой-то вечеринки с Хелен, которая стала чем-то вроде хорошей подруги, разбивает два бокала об пол, потому что может, переворачивает все фотографии в доме — откуда только Ник их всегда берет — стеклом вниз. Садится за кухонный стол, который так и не поменялся за всё время. Упивается в хлам, чтобы на следующий день проснуться без похмелья — единственное, чем её наградила радиация. Утро встречает нежными лучами прямо в ебало. Щуря глаза, Мишель с небольшим трудом встаёт и бодрым шагом идёт испить водицы животворящей из холодильника. Вчерашняя попойка теперь кажется неуместной, Ник сообщаете о том, что Паша появился недалеко от музея КГБ и его везёт Антонов в Москву из Припяти. Что из событий брать за обратный отсчёт — не ясно, так что вместо того, чтобы изводить себя ожиданием, Мишель проверяет, всё ли с собой взяла, подумав, добавляет небольшую аптечку с самым необходимым, сменную одежду — самую легкую, небольшой тканевый мешок для формы. Рюкзак получается не маленьким, но всё равно вес у него меньше, чем у тех бандур, которые они таскали с собой. Законное место занимают три пачки сигарет в целлофановых обертках, потому что хер знает, когда ей удастся их достать. Это, кроме уже початой, в общем-то весь её табачный запас. Мишель выходит на веранде и сидит, греясь в утреннем солнце, расслабленно курит сигарету, даже сейчас не позволяя стряхивать себе куда попало — пепел опускает в пепельницу. Девушка подбирает под себя ноги, когда заканчивает, и смотрит на восходящее на востоке солнце — там, откуда через сутки должен появится самолет. Ник без приветствий и расшаркиваний присылает примерное время их прибытия, Мишель нужно быть немного раньше на месте. Времени ещё более чем прилично, девушка отправляется на небольшую тренировку — мышцы не забьет, а время пролетит только так. Оружия в доме оказывается даже слишком много — Мишель с собой собирается взять только пару-тройку пистолетов и коробку патронов к ним, если считать огнестрел, оружие в машине трогать смысла нет. В доме собирает все свои заначки — несмотря на то, что почти всё она потратила на кольца, всё равно осталась пара кусков зелени, их она все унести не сможет, но взять с собой пачку бумажных — почему бы и нет? Самые разные документы на самых разных людей этого времени — половину она может пересказать без проблем, вторую — с небольшими сложностями. В любом случае высока вероятность, что в другом мире это бесполезно. Мишель делает из бумаги самолетики и запускает их в даль. Внутренний двор вскоре завален листами бумаги, которые могут рушить чужие судьбы. Незначительность всего этого мира и времени резонирует с незначительностью собственной. Кто же скажет, что она когда-либо была чем-то хоть сколько-нибудь значимым? И есть ли смысл тревожиться, если ничто не важно. Есть желание сжечь тут всё к чертям, но ощущение, что Ник собирается провести тут те часы, которые они будут бездействовать в прошлом, так что не следует оставлять ему только пепелище. Миша поднимается на второй этаж, ложится на свою кровать — спали они чаще раздельно, может, потому что спать вместе — означало признать, что у них не просто секс, а что-то всё-таки большее, что они не столько напарники, сколько любовники или как их там называют… Это не то, чего она хочет. Миша хочет быть богатой сучкой, а не чьей-то женой или чем там ещё занимаются люди… Заваливаясь на кровать, Мишель достает телефон и набирает сообщения некоторым знакомым, мол, я была рада с вами общаться и иметь какие-то общие дела. От Хелен первой приходит сообщение, мол, ты что там, сдохнуть собралась. Мишель не думает отвечать, но передумывает и пишет «что-то вроде». Двум пацанам из Японии, с помощью которых она брала Нику какие-то научные приблуды, пишет о том, что рада, что у них всё сложилось и Юи остался жив, а Аояма не присоединился к мафии. Мишель оставляет только ту сим-ку, на которую может позвонить или написать Ник, и ставит телефон на зарядку, не заботясь об ответных звонках и сообщениях. — Подрочить что ли? — говорит она негромко вслух. После короткого похода ванную, чтобы помыть руки, возвращается в спальню, зарывается носом в подушки, на которых слабый запах Ника, оставшийся с прошлого раза. Мишель вспоминает прикосновения к своему телу — не столько от него, сколько от всех людей, с которыми она была, и те, которые ей доставили больше всего удовольствия Мягко массирует грудь, проглаживает складу пресса и чуть выпирающие ребра, возвращается выше, сминая сильнее грудь, чуть высовывает язык — дурацкая привычка — и зажмуривает глаза до рыжих пятен под веками. Вторая рука забирается под резинку шорт, огибает тазовую косточку и спускается ниже. Массирует, не входя. Мишель уже дышит тяжелее, возбуждении растекается по телу, поджимаются пальцы на ногах. Солнечный свет из окна попадает на тело, от него начинает печь сильнее, загорелая кожа будто золотая в этих участках. Мишель немного активнее двигает пальцами и спускается ещё ниже, в голове — образы-образы-образы, разных людей, мест, впечатлений и желаний. Много Ника — даже слишком, но не удивительно, всё же, с ним Леруа не один год, и экспериментов было не мало. Вспоминая его язык, Мишель вводит в себя пальцы. Закусывает губу, сжимаясь вокруг и начинает ими двигать. От смазки звуки хлюпающие, пошлые, неприличные, Миша чуть облизывает губы и то ли стонет, то ли просто выдыхает медленно и тяжело. Ласкает второй рукой грудь, ложится на живот и, не удерживаясь в коленно-локтевой, падает на подушки. Рукой там пошевелить уже проблематично, она сжимается сильнее, вдыхает знакомый запах и наконец-то кончает. Не встает сразу, лежит ещё немного, приходя в себя. Звонит телефон. Мишель берет его той рукой, которая не мокрая, и принимает вызов. — Антонов наконец-то подъехал к университету, так что скоро проверю, действительно ли не было Костенко, — говорит Ник, а потом замолкает, сосредотачиваясь на том, что слышит, — Ты что, стометровку бежала? — Неа, дрочила, — просто отзывается Миша, — Не волнуйся, я уже закончила, так что ты не отвлек. — Ты хотела сказать, кончила? — отвечает Ник. Миша устало и немного хрипло смеется: — Может быть. — Развлекаешься там, ла, — «и без меня?» повисает где-то между телефонных линий, — Ладно, тут скоро движняк начнется, до связи. — Ага, половой, — хмыкает Миша и отключается. Ник кусает губу и опускает ненадолго голову — надо сосредоточиться на деле, а не на фантазиях о том, как Мишель себя ласкает в спальне… Отвлекаться было бы приятно, но он стоял недалеко от парковки рядом со своим монстром и видел, как к нему целенаправленно идет Антонов. Раздается взрыв. С другого ракурса, пусть и тридцать лет с лишним лет спустя, это выглядит, как будто было вчера. Главный вопрос, мучавший мужчину, наконец разрешается. Это никогда не был Костенко. Это сделал Паша. Это подтверждает все слова Миши, в которых он раньше сомневался, это тяжело принять, потому что было проще думать, что это просто бред, но… это и легче. Тяжело понимать, что он убил человека, а каким образом от этого легче на душе — не понятно. Ник пишет смс-ку Мишель о том, что Костенко не было, потому что звонить — это значит слышать её голос, хрипловатый после оргазма, а водить со стояком ну… неудобно. Плавали, знаем. События развивались крайне стремительно — погоня, разговор с Павлом и его же убийство — опять без Костенко, Ник специально сидел на той крыше, которую видел тогда, — и разговоры с его друзьями. Пока Паша из того, другого времени, разговаривал с местным Лехой, Ник наблюдал и думал о Мишель. Маска стала дико тесной, хотелось её снять. Забив на чужое ментальное здоровье. Вместо этого Ник достал нож, прокрутил его между пальцев, подержал на кончике острия. Эта хрень, которой научила его Леруа ещё года четыре с половиной назад, по-странному успокаивала. Хотя, он не настолько нормальный, чтобы использовать дыхательные техники. Нож, очередной раз крутанувшись в пальцах, скользнул в кобуру. Не удовлетворенная таким простым действом, Миша достала его обратно. Стол, на котором расположилось кулинарное богатство, с небольшим трудом нарезанное таким ножом, отправилось в салатницу, а сам нож — на стол, где ему было никак не место. Женщина задумчиво посмотрела на волосы, которые доросли уже до задницы, но неудобств не доставляли — наоборот, были приятным дополнением иногда… — и несли в себе память прошедших лет, поэтому отрезать их... не хотелось. Может, как-нибудь потом. Мишель вспомнила про бутылку дорогого вина, про которую до того забыла к хуям, а теперь допила её в одно лицо. Напиться в хлам всё равно бы не вышло, но под салатик пошло хорошо. Солнце начинало садиться, снова появился «коридор света», который тянулся от самой входной двери к выходу на задний дворик. Мишель, оставив дом открытым, надела кеды и отправилась по шоссе на север. Последний луч солнца пропал, когда она была уже в паре километров и не видела дома. Всё равно тут никого нет, чего бояться? Это же даже не зона. Миша села прямо на старый, разогретый солнцем асфальт. Потом легла прямо поперек дороги на желтую, полуистершуюся полосу, разделяющую шоссе на две полосы. Прикрыла глаза, наблюдая небо, окрашенное в тусклые цвета и постепенно чернеющее. Зажигались первые звезды. Мишель прикрыла глаза, вслушиваясь. Ветер. Шелест травы и деревьев — едва-едва. И что-то большее, чем звук и свет, что-то на уровне ощущений — но огромное и всеобъемлющее. Вставать не хотелось. Существовать — впервые — не хотелось тоже. Не отказывая себе в этом бегстве, женщина прикрыла глаза. Уже поздно, пора возвращаться, она и так порядком задержалась. С утра рано вставать. Обратно она дошла только к трем ночи, но вырубилась, как и всегда — за пару минут, её хватило, чтобы прочитать сообщение, пришедшее в десять вечера, о том, что они садятся в самолет, и будут через десять с половиной часов. Утро встретило её будильником. Душ не то чтобы привел в чувство, но теперь хотя бы можно было жить. На весь дом играло что-то хардкорное, на все басы, что называется. Волосы пришлось просушить феном, потому что времени было не так много - уже шестой час, а прилетят ребята в семь-восемь утра. Мишель встряхнула тяжелую копну волос, прикидывая сколько времени у неё осталось. Женщина прошлась по дому, проверяя, не забыла ли чего, переоделась в свою форму, которую поменяет перед перемещением на нечто более гражданское и таскать с собой будет эту херню. Заплела волосы в две толстые и тугие косы, посидела на стуле за столом вместе с рюкзаком, прощаясь с домом, проговорив двустишие, которому её научили русские же сослуживцы: — Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть легким окажется путь. В этот момент она снова будто потерялась в чем-то больше, чем есть она вся, слова, проговоренные в тишине вскоре опустевшего дома, отразились, будто расколотые на сотню-тысячу других голосов, сказавших их же, но в другое время, пусть и в том же ключе и за той же целью. В дом прокрались первые лучи восходящего солнца. Прикрыв на мгновение глаза, стараясь не позволить себе окончательно упасть в меланхолию и сентиментальность, женщина встала, подтягивая за собой рюкзак. Нож, валявшийся на прибранном столе с прошлого дня, лёг в руку как родной. Сжав его покрепче, будто собираясь поразить очередного врага, женщина с коротким выдохом резко вонзила его в столешницу. Треск дерева. Будто отсекая всё, что было раньше, разграничивая одно и другое, Мишель отпустила зашедший на половину лезвия нож и твердым шагом, не оглядываясь, вышла из дома. Привычно заревел двигатель её монстра.