Упущенные возможности

      Действие способностей, вышедших из-под контроля, не проходит для Чуи бесследно. Он спит почти два дня — под строгим надзором врачей в лазарете и личным присмотром Мори, который заходит проверять его как минимум раз в день. Приходит в себя он только на третье утро и не чувствует собственного тела. Чуя слабо стонет в попытке приподняться, пытается облизать пересохшие губы и почти царапается языком о сухую корку на уголках рта.              — Лежи, — тяжёлая рука появляется словно из воздуха, и Чуе нужно несколько секунд, чтобы осознать, что это рука Мори, а он сам стоит над ним и внимательно наблюдает.              У Чуи много вопросов. Но ни один из них он задать не может, пока ему не помогают выпить стакан воды. И только после этого сажают на узкой больничной койке, Мори опускается на высокий табурет рядом, и после этого Чуя замечает, что за его плечами чёрной тенью нависает Дазай. Где-то внутри мелькает насмешка, что они тут стояли и караулили целую вечность, но быстро пропадает. Чуи не до шуток — даже мысленных.              — Что это было? — спрашивает Мори. — Дазай рассказал, что ты был на себя не похож.              Чуя слабо трогает щёку пальцами, и кажется, что вся кожа продолжает гореть — она настолько чувствительна, что даже такое прикосновение болезненно. Ощущение, что с него содрали слой кожи, а новой он пока не успел зарасти.              — Порча? — вопросительно хрипит Чуя. У него даже сомнения не возникает, как подобное назвать. Словно он давно знает. Словно кто-то внутри нашёптывает, подсказывает. Чуе откровенно не по себе, но он всё скидывает на слабое сознание и собственную паранойю. В конце концов, он уверен, что Арахабаки не пытается завладеть его сознанием, что бог, живущий в нём — просто сила, чистая и невероятно мощная, но не обладающая собственным разумом, чтобы попытаться разговорить Чую в его голове.              — Порча? — Мори слегка приподнимает брови. — Хорошо. Впервые?              Чуя медленно кивает. Впервые. Он почти ничего не помнит, только силуэты и крики. И невыносимую боль, разъедающую его изнутри, прожигающую, до сих пор отдающуюся в каждой клеточке тела. Чуя хочет проспать ещё несколько дней и забыть об этом кошмаре.              — Тебе нужно научиться это контролировать. Будешь тренироваться, если не сможешь останавливаться сам, тебе поможет Дазай-кун, — Мори поднимается на ноги, Дазай позади него отлипает от стены и тоже движется к двери.              У Чуи нет сил спорить. Последнее, что он хочет — это тренироваться с Дазаем, не говоря уже о тех тренировках, когда он будет зависеть от него полностью. Но не признать правоту Мори невозможно: Чуя должен научиться что-то делать с этим, и без Дазая ему не справиться.              Чтобы выбраться из лазарета Чуе нужно ещё два дня. И это худшие дни в его жизни. Чуя ненавидит больницы, ненавидит, когда с ним носятся, и раздражённо хмурится, стоит кому-то из медперсонала помочь ему одеться, подняться или поднести ко рту ложку. Чуя почти уверен, что он только благодаря своему упрямству возвращается в строй так быстро. И сразу же окунается в тренировочные дни в компании с Дазаем.              И на этот раз дни в больничной койке кажутся просто раем по сравнению с днями, которые приходится проводить бок о бок с болтливым и раздражающим Дазаем.              — Что за бестолковая сила, если ты даже не можешь ей воспользоваться по своему желанию? — Дазай стоит с абсолютно незаинтересованным видом и крутит в руках небольшой кинжал. Чуя невольно следит за его движениями, за тем, как в свете лезвия отражается свет лампы, а в глазах Дазая — скука. Последнее выводит из себя за считанные секунды, и Чуя, не выдерживая, бросает в Дазая тренировочный мат, а следом летит пара тренажёрных гирь.              — Как видишь, прекрасно могу ей воспользоваться по своему желанию, — Чуя хмыкает, глядя на то, как Дазай слегка морщится — от одной из гирь ему увернуться не удалось.              Бесит не сам Дазай, бесит то, что он прав. У Чуи не выходит вызвать ту силу, чистую и пожирающую всё на своём пути, по своей воле. Он следует совету Мори, взывает к внутреннему «я», специально доводит себя до края, но, видимо, его инстинкт самосохранения слишком велик, чтобы Арахабаки счёл его состояние критическим и высунул нос наружу.              Дазай явно теряет к этому интерес уже через неделю. Он приходит только к финалу тренировок, садится на пол возле двери и даже не смотрит на попытки Чуи не разрушить зал, обращаясь к той темноте, что помогла им обоим выжить совсем недавно.              — Не пора ли сдаться и понять, что тебе просто повезло?              Чуя вздрагивает, подскакивает на месте и оборачивается к наклонившемуся к его уху Дазаю. Чуя уже второй час, как медитирует по совету Хироцу, и достигает результата — или ему просто кажется, потому что он откровенно задрёмывает в процессе, — но на Дазая всё равно обрушивается с обвинениями:              — Если бы ты не лез со своими комментариями, я…              — Ты бы нашёл кого-то другого, на кого можно спихнуть вину? — Дазай даже не отстраняется, смотрит сверху вниз и привычно усмехается уголками рта.              Чуя едва ли не скрипит зубами, скулы сводит от бешенства, и руки сами тянутся к Дазаю, чтобы встряхнуть его, но он вовремя себя останавливает и делает шаг назад.              — Я не перекладываю в отличие от тебя с больной головы на здоровую.              — Это моя обязанность, — Дазай примирительно выставляет руки ладонями вперёд, и Чуя не верит ему ни на грамм: ни в слова Дазая, ни в его дружелюбность.              — Как насчёт того, чтобы пойти поесть? Мори отправляет нас на ещё одно задание, и я бы обсудил подробности за разделыванием крабов, а не в пыльном тренировочном зале.              Чуя медленно поднимает брови. Звучит заманчиво, но Дазай никогда ничего не предлагает просто так.              — И где подвох?              — Без подвоха, — Дазай сияет так, словно приглашает его по меньшей мере на светский приём в честь своей коронации.              Чуя подозрительно щурится, прикусывает губу и медленно кивает. Во-первых, он голоден. Во-вторых, Дазай просто от него не отвяжется.              — За ужин платишь ты, — ставит он его перед фактом и направляется к выходу. Дазай лишь обиженно надувает губы и плетётся следом:              — Я рассчитывал, что это ты угостишь меня в знак того, что я поделюсь с тобой своими планами.              — Если ты со мной ими не поделишься, то наверняка сдохнешь, — Чуя фыркает, набрасывая на плечи пальто.              На улице уже достаточно прохладно по вечерам, с неба сыпет мелкий и неприятный дождь, а сам порт затягивает туманом, что поднимается от залива. Чуя зябко ведёт плечами под пальто и поглубже засовывает руки в карманы. Сколько он не выходил просто прогуляться? Зациклившись на тренировках, на указании Мори, он уже вторую неделю и вовсе не покидал здания основной базы Портовой мафии, а сейчас он с видимым наслаждением вдыхает влажный воздух и, несмотря на промозглый ветер, забирающийся под одежду, шире расправляет плечи и подставляет щёки под капли дождя.              Дазай смотрит на него с усмешкой, но без злорадства. Скорее, просто наблюдает и делает выводы. Чуя старается не думать, какие именно.              — Ты похож на какого-нибудь героя нуарного фильма, — говорит Дазай.              — Мне засчитать это за комплимент?              — Может быть. Но я не помню в нуарных фильмах таких коротышек.              — Ты в курсе, что моё терпение имеет границы? — Чуя бросает на него взгляд из-под шляпы и громко фыркает.              — Моё — тоже.              Звучит предупреждением. Почти угрозой. Чуя, инстинктивно чувствуя неладное, поворачивается, но тут же попадает в ловушку из цепких рук Дазая, притягивающих его к себе вплотную. Дыхание у него тёплое, а от самого Дазая пахнет табаком и чем-то неприятно горьким. Чуя слегка морщится, упирается ладонями в чужую грудь и задирает голову.              — Так ты хотел позажиматься, а не поужинать? Так бы сразу и сказал.              — Ты бы не согласился.              — Конечно, нет. Я уже говорил, что тебе следует снять девку в борделе, или кто там тебе больше нравится?              Пока Чуя не сопротивляется серьёзно. При желании он и без способностей без особого труда отшвырнёт Дазая. Тот пренебрегает физическим развитием, не слишком силён и составить ему достойную конкуренцию не сможет, но он — всё ещё член исполнительного комитета, и Чуя не хочет самолично себя подставлять. Дазай с этим и сам справится при желании.              — Если я скажу, что мне больше нравишься ты, то мне снять тебя?              — На хуй — это туда, — Чуя хмурится и сжимает пальцами плечи Дазая крепче, готовясь оттолкнуть его, но Дазай перехватывает его запястья, тянет на себя и одной рукой дёргает за концы волос, виднеющиеся из-под шляпы. Двигается выше, оглаживает большим пальцем щёку и склоняется ниже. Чуя проклинает разницу в росте и шагает назад, но Дазай держит за пояс крепко.              — Ты ведь в курсе, что похож на девчонку? Уверен, я даже не почувствую никакой разницы, — тягуче делится он, склоняя голову набок. — Девчонок тоже можно трахать в зад.              Чаша терпения Чуи переполняется. Может быть, в другой раз он бы смог сдержаться, но бесплодные попытки взять под контроль новые особенности способности, разочарование босса, потому что он слишком долго возится, Дазай, вставляющий палки в колёса — всё вместе даёт достаточно оснований, чтобы глухо зарычать, броситься вперёд, замахнуться и тут же зашипеть от сильно впившихся в предплечье ногтей из-за того, что Дазай слишком сильно стиснул пальцы.              — Спокойно, девочка моя. Тебя могут посадить в карцер за нападение на исполнителя.              — Когда тебя уже посадят в психушку? — зло выплёвывает Чуя.              — Это твоя тайная сексуальная фантазия? Любишь, когда кто-то связан и в белом?              — Дазай.              — Именно это ты будешь стонать?              У Чуи застилает глаза чёрно-красным. Он вновь подаётся вперёд, скалится и вновь рычит, но теперь уже по-настоящему хищно, утробно. По его рукам и лицу с шеей росчерками ползут уродливые узоры, и Дазай не даёт им разойтись даже на несколько сантиметров, обнуляет и даже учтиво подхватывает покачнувшегося Чую, помогая удержать равновесие.              Тот непонимающе моргает, чувствуя, как ломит виски, и не помнит последних нескольких секунд, словно кто-то вычерпнул их из памяти ложкой.              — Вот и весь секрет, — Дазай сам отступает и роется в карманах, извлекает пачку сигарет, закуривает с уже совершенно непроницаемым лицом, а Чуя до сих пор в ступоре. — Порча, — задумчиво говорит Дазай. — Хорошее название.              Крабов Дазай ест в одиночестве, пока Чуя оттачивает удары в тренировочном зале. Вместо специальных груш он представляет Дазая, и некоторая часть инвентаря приходит в негодность.              Совесть его не гложет. Чуя возвращается в свою комнату за полночь, долго стоит под душем, прижавшись лбом к стене, но прохладные струи воды нисколько не расслабляют. Ощущение, что Дазай залез куда-то слишком глубоко, потрогал перебинтованными пальцами внутренности, заляпал собственной горечью и оставил не зашитым. Чуе не нравится чувствовать себя уязвимым, не хочется поддаваться на провокации, нет никакого желания вновь и вновь позволять манипулировать собой, представлять только объект для оттачивания навыков и экспериментов.              Почему-то вспоминается давний поцелуй, когда они оба в крови и копоти, хватаются друг за друга и горячо дышат влажными ртами, небольно стукаются зубами, и Чуя готов признать, что на тот момент у него подкашивались ноги от удовольствия, а сейчас хотелось склониться над унитазом и вывернуть желудок. От Дазая тошнит, от его самодовольства — ещё больше. Но поцелуй из памяти стираться не хочет.              Чуя думает, что это всё гормоны, не более. Когда он в последний раз целовался с кем-то, кроме того раза с Дазаем? Ещё до вступления в мафию. И тогда его обнимали тонкие девичьи ручки, целовали неумело, но с желанием, шарили пальцами по груди и спине, обхватывали член и неловко доводили до разрядки. Чуе было не так уж много надо, той девчонке — ещё меньше. Только Чуя и его удовольствие.              Сейчас у Чуи не наблюдается даже этого. Только собственная рука и ублюдок Дазай, выводящий из равновесия при любом удобном случае.              Чуя откидывается на стену уже спиной, закусывает губу и водит рукой по члену. Он убеждает себя в том, что это просто зов тела, необходимость, чтобы избавиться от скопившегося напряжения. Он ничего не представляет: ни аккуратных белых девчачьих пальчиков, ни жадного рта с привкусом копоти, покрывшей всё вокруг, ни — тем более — издевательского «девочка моя». Чуя кончает быстро и коротко, разрядка не приносит удовольствия или хотя бы просто удовлетворения. Ему просто никак, и это раздражает нервы очередным приступом злости.              Чую не устраивает. Чуя хочет нормально. И советует пойти в бордель к Коё уже себе.                     — Сосредоточься, — Мори хмурится, но явного недовольства не выражает. Чуя стискивает зубы и мрачно буравит взглядом носки ботинок, чтобы не показать злость — на самого себя, в первую очередь. Уже потом — на настойчивость Мори, пришедшего лично на очередную тренировку.              Дела у Чуи идёт из рук вон плохо. Он уже понял, что Порча активируется, когда он теряет контроль над эмоциями, когда он взбешён, как было тогда с Дазаем, или когда загнан в угол и до смерти напуган, как было в первый раз. И ни разу по собственной воле, когда Чуя силится вызвать её сам.              Мори это явно не устраивает. И в любой другой раз Чуя бы радовался тому, что тот пришёл обучать его лично, но сегодня чувствует себя больше подавленным. Он ненавидит кого-то разочаровывать. Кого-то, чьё мнение важно.              — Ты сдерживаешься, — Мори подходит к нему. — Если ты будешь сдерживаться, то ничего не получится.              — Я не хочу навредить своим.              — Тогда ты им навредишь во время настоящего боя, когда не сможешь совладать сам с собой, — Мори пинает его под колени, заставляя рухнуть на пол. Чуя успевает подставить руки и выворачивает голову, опаляя присутствующих злым взглядом. Не может скрыть в этот раз.              Ему не нравится быть щенком, которого дрессируют. Пальцы проламывают бетонный пол, и каменная крошка забивается под коротко обстриженные ногти. Чуя пытается подняться, но Мори ставит ногу ему на поясницу и прижимает обратно. Чуя вновь невольно отмечает, как сильно они похожи с Дазаем — в методах, в мотивах и в поступках. Только Мори нельзя угрожать свернуть шею, Мори надо слушать и позволить нацепить на себя строгий ошейник.              Его вновь пинают — теперь в живот. Чуе удаётся вскочить на ноги, отпрыгнуть подальше и уставиться на Мори, решившего остаться не только наблюдателем.              — Хочешь убить сотню человек, как Дазай? — спрашивает Мори. — Только ты не он, Чуя-кун. Ты убьёшь своих же случайно, а потом будешь скулить и вымаливать прощение. Ты готов так унижаться только из-за того, что у тебя не хватает сил взять свои способности под контроль? Подумай, чего ты можешь избежать, стоит тебе только захотеть сделать этот дар своим по-настоящему.              Чуя дрожит от негодования. Будто бы он не хочет. Будто ему нравится чувствовать себя беспомощным в своём собственном теле. Он рычит и рвётся вперёд, и умоляет Арахабаки внутри него показать, научить, сказать волшебные слова. Чуя согласен даже на глупый «сезам», но Арахабаки молчит, а Чуя уже цепляется в горло Мори, сдавливает его и ощущает, как по венам струится разрывающая сила. У него есть только мгновение перед тем, как он действительно чувствует её, а потом вновь чёрная пелена, и мучительная головная боль после, когда он открывает глаза и обнаруживает себя лежащим на полу.              Приподнимаясь на локтях, он оглядывается и несколько раз моргает, пытаясь уверить себя, что разрушенные стены и потолок того, что раньше называлось тренировочным залом, не его работа.              — Босс жив, если тебя интересует, — Дазай оказывается сбоку — сидит на одной из плит, выкорченной из пола. Курит и смотрит на Чую едва понятным хоть кому-то взглядом. — Я успел тебя остановить раньше, чем ты сломал ему шею. Неужели правда ничего не помнишь?              Чуя медленно поднимается и качает головой.              — Если ты успел меня остановить, почему здесь всё выглядит так, словно нас подорвали?              — Ты очень быстро перемещаешься. Мне удалось остановить тебя не сразу, — Дазай просто жмёт плечами.              Чуя трёт виски пальцами, осторожно опирается на стену и, отнимая руки от лица, замечает, что они в крови. Саднящий нос и рот намекают, что кровь только его. В данной ситуации это приносит только облегчение.              — Дай сигарету, — протягивает он руку.              Дазай молча отдаёт ему пачку и зажигалку. Чуя закуривает, слегка морщится от непривычно крепкого привкуса на языке и вновь опускается на пол — ноги почти не держат.              Они молчат долго. Чуя успевает докурить, Дазай — избавиться от окурка и вставить между губ новую сигарету, но не спешит затягиваться ей.              — Босс доволен результатом. Он думает, что ты понял, как активировать Порчу.              Чуя прислушивается к себе, вытягивает руку с сигаретой, зажатой между пальцев, и вспоминает ощущение силы прямо под кожей. У него вышло спонтанно, но он зацепился, смог отследить этот момент и теперь почти наверняка знает, как с этим работать. Дазай легко спрыгивает с плиты, сокращает расстояние между ними за два шага и опускается прямо напротив, глядя Чуе в глаза.              В этот раз он не нарушает границ личного пространства, остаётся в полуметре, и лицо настолько сосредоточенное, что Чуе становится немного не по себе. Дазай, сколько он его помнил, даже на заданиях дурачился.              — Я обращаюсь к тебе сейчас как исполнитель к своему подчинённому, — голос Дазая звучит тоже не так, как обычно. Без ехидно-насмешливых ноток, без паясничества, без превосходства. — Пообещай мне две вещи.              Чуя молча слушает, невольно подбирается и не уверен, что вообще хочет что-то обещать Дазаю. Он всегда держит слово, а дать обещание Дазаю значит снова ступить в его ловушку. Чуя готовится к любой просьбе — приказу, — но всё равно задерживает дыхание, когда слышит.              — Ты не должен активировать эту способность по малейшей прихоти каждый раз, когда выходишь из себя. Придумай барьер. Слово или несколько, которые будут срывать стоп-кран. Но до того, пока ты их не скажешь, ты не перейдёшь черту. Отточи это, сделай гравировку на сетчатке, но это должно стать твоим рефлексом.              В словах Дазая есть доля истины. Каждое из них — истина в последней инстанции. Чуя не хочет, но признаёт это. И потому медленно кивает:              — Хорошо.              Дазай поднимается, распрямляется и идёт к тому, что осталось от двери. Чуя хмурится и спрашивает в спину:              — А вторая? Что за вторая вещь?              Дазай замирает на половине шага, и Чуе кажется, что он сейчас промолчит и продолжит путь. Но вместо этого встречается с его взглядом и снова чувствует, как горло начинает стремительно пересыхать.              — Не используй Порчу, если меня нет рядом.              Враз становится неуютно. Чуя подбирается, буравит взглядом Дазая и думает, что это какой-то абсурд. Он — тот, кто делает грязную работу. И если потребуется, то он обязан воспользоваться всеми силами, чтобы достичь цели. Да, без Дазая он пока не сможет остановиться, но есть ли разница, когда на кону будет стоять провал миссии?              — Я учту, — сухо бросает Чуя и поднимать эту тему больше не планирует.