Упущенные возможности

      Дазай исчезает из мафии, оставляя после себя только легенды, и Чуя его не ищет. Он не обращает внимание на вопросы Мори, многозначительно уточняющего, заходил ли к нему Дазай напоследок и что он говорил, ничего не отвечает Коё на её беспокойные взгляды и посылает каждого, кто говорит, что они с Дазаем напарники, и не обидно ли Чуе, что тот ушёл.              Чуе не обидно. Ему практически плевать. Но постоянные напоминания о Дазае в первые месяцы после его исчезновения раздражают не меньше самого Дазая, который в своё время вертелся рядом и доводил до нервного тика.              Чуе не обидно, потому что он выясняет причину, почему Дазай вломился к нему посреди ночи и бесконечно долго дышал ему в шею, уже на следующий день.              С Одой он не был близко знаком. Они пересекались несколько раз на заданиях, и Чуя просто не обращал на него внимания, но с самого начала знал, что Дазай излишне бережно относится к этому человеку. Он замечает это сразу, когда они валятся на асфальт после миссии, Чуя пьёт воду прямо из бутылочного горлышка и краем глаза видит, что Дазай одобрительно хлопает Оду по плечу и улыбается — не той улыбкой, которой он награждает всех остальных, а искренне, дружелюбно, и Чуя тогда едва не давится водой.              Потому что дружба и Дазай — вещи несовместимые. Новое открытие заставляет Чую посмотреть на Дазая под другим углом, но в его собственном отношении к нему это ничего не меняет.              Чуя понимает, почему он пришёл именно к нему той ночью за безмолвной поддержкой — у Дазая попросту никого больше не было. Чуя понимает, почему Дазай ушёл из мафии, но сам бы так не смог. Верность и данные клятвы для него значат гораздо больше, чем потерянные человеческие жизни. Чуя не из тех, кто разбрасывается чьими-то жизнями, он ценит своих подчинённых, но хорошо осознаёт, что в их работе без жертв не обойтись. Мори преподал ему хороший урок, запоминающийся, и спустя годы Чуя готов его поблагодарить за это.              Он размышляет об этом, когда сидит за широким столом чайной, находящейся на нейтральной территории. Рядом с ним Мори, Коё и Акутагава, позади стоят Хироцу, Гин и Хигучи. Вооружённое Детективное Агентство в полном составе сидит прямо напротив. И, наверное, это одно из самых абсурдных собраний из тех, которые были у Чуи.              У Йокогамы много проблем, и объединение с Агентством — пока единственное, что они могут противопоставить Триаде, нарушавшей договоры и решившей взять город под контроль. Это было удобно, через порт Йокогамы можно проникнуть в глубину страны, раскинуть сети и завладеть ещё одним государством и его теневой стороной. По сравнению с Гильдией и тем, что творил Достоевский это сначала кажется интригами в песочнице, но совсем скоро Порт, Агентство и даже правительство прижимают, и становится не до междоусобных войн.              — Мы не можем пренебрегать возможностью нашего сотрудничества для вытеснения Ду Ятсена из Йокогамы, — Мори неторопливо подносит чашку к губам, делает глоток и смотрит на Фукудзаву. — И вы тоже понимаете, что своими силами не справитесь.              — Это ваша разборка с Триадой, Мори-сан, — голос подаёт Дазай, до этого сидящий молча, без особого интереса слушающий разговор и листающий извечную потрёпанную книжонку. — Помнится, вы заключали договор с ними, лелея надежду на то, чтобы укрепить свои позиции, а теперь приходите к нам и пытаетесь заключить союз против тех, кто оказался зубастее, чем вы? Мори-сан, — Дазай откладывает книгу и поднимает взгляд — и теперь в нём нет ничего из той жизнерадостной дурачливости, которую он выражал в самом начале встречи. — Вы не думаете, что для Агентства это не так выгодно, как вы хотите нам это представить?              Фукудзава слегка косится на него, но молчит. Он уже дал согласие на то, что они помогут при необходимости. Но только потому, что Порт — это один из столпов Йокогамы. Если его разрушить, то весь город накренится. И результат может быть самым неутешительным. Дазай преследует какую-то свою выгоду и следующей фразой даже не пытается это скрыть.              — Глава согласился вам помочь, Мори-сан. И он может отдать мне приказ, чтобы я помогал, но есть ли у кого-то из вас уверенность, что я буду делать всё, что в моих силах? — Дазай делает рукой незамысловатый жест и снова превращается в добродушного парня, который никогда и мухи не обидит. Обмануть никого из присутствующих не выходит, но Дазай и не старается.              — Чего ты хочешь, Дазай? — Чуя не выдерживает первым. Он сжимает кулаки под столом и надеется сдержаться от того, чтобы не перевернуть свою чашку Дазаю на голову.              Дазай подставляет ладонь под подбородок, со скучающим видом елозит пальцем по столу, рисуя на нём невразумительные узоры, и говорит:              — Кажется, Ду Ятсен хорошо поужинал в тот вечер, когда Порт заключил с ним сделку.              Чуя выпрямляется и не верит в то, что слышит. Прошло четыре года, а Дазай никак не может заделать брешь в уязвлённом самолюбии.              — Ты серьёзно? — всё ещё недоверчиво спрашивает Чуя.              — Это моё условие, — Дазай жмёт плечами и возвращается к книге.              Чуя выдыхает сквозь стиснутые зубы. Он не настолько наивен, чтобы не понимать, что Дазай имеет в виду вовсе не ужин. Он оборачивается к Мори и кивает. В конце концов, он точно ничего не теряет. В конце концов, рано или поздно они с Дазаем должны были столкнуться в лоб. В конце концов, Чуя не настолько и против, как показывает кислым выражением лица.              Спустя почти пять лет он осознаёт, насколько глупо они оба себя вели. Им бы сесть и поговорить тогда, выложить карты, но никто из них говорить по душам не умеет, как и выражать свои чувства правильно. Чуя готов признать, что ошибался, думая тогда, что Дазай просто хочет поставить галочку напротив имени, сломив и подстроив под себя окончательно. Чуя сопротивлялся, специально дразнил, получал от этого удовольствие, но дальше заходить не давал. Его откровенно забавляла реакция Дазая на его отказы, и в то же время все внутренности обжигало от его тёмного взгляда, от несдержанности, от того, что Чуя видел, как сильно Дазай его хочет.              Дазай не мог отступить. Чуя не мог позволить себе прогнуться и всё закончить, уверенный в том, что когда они вылезут из кровати — впрочем, вряд ли бы их первый и наверняка последний раз был бы в кровати. Они целовались и зажимались где угодно, кроме неё, — то Дазай просто потеряет к нему интерес и пойдёт искать новую сложность.              Сейчас он понимает, что он мыслил в корне неверно. Что ему стоило заставить Дазая открыть рот и сказать наконец, чего он действительно хочет, а потом точно так же заставить сказать и себя.              Но что сейчас рассуждать об этом, когда прошло столько времени, а Дазай требует взамен на своё сотрудничество то, что уязвило его столько лет назад? Стоит ли говорить им вообще о чём-то, если они сами давным-давно выбрали правила игры, которыми руководствуются до сих пор?              — Ты можешь не соглашаться, — Мори искоса наблюдает за Чуей, когда они выходят наружу и идут к машине. — От одного решения Дазая ситуация в этот раз не изменится.              — Что толку будет от Агентства без их лучшего сотрудника? Ублюдочного, скользкого, но, мать его, выживающего, как таракан, в любой ситуации. Он нужен нам, — Чуя хлопает дверью машины чуть громче, чем следует. Коё садится с другой стороны, поправляет полы кимоно и смотрит в окно, плотно сжав губы. Ей не нравится происходящее и не нравится, что Чуя готов согласиться, но в этот раз она не вмешивается. Знает, что Чуя прислушается, но всё равно сделает так, как считает нужным. Ему уже не пятнадцать и даже не восемнадцать, чтобы послушно кивать и выполнять то, что от него требуют.              Сейчас Чуя сам отдаёт приказы и принимает решения, и Коё бы гордиться, что она ничего не упустила в своём наставничестве, да только вместо гордости на языке только неприятная горечь.              — И что толку от моей гордости, если Порт уничтожат? — заканчивает Чуя и сжимает в руке пачку с сигаретами, но сдерживается и не закуривает. Успеет ещё. — Кажется, именно это вы когда-то говорили мне, босс?              Мори хмыкает и кивает:              — Делай как знаешь.              И Чуя делает. Сначала смотрит на сообщение с адресом, присланное Дазаем, который даже не сомневается в том, какое решение Чуя примет, а потом делает. Уже привычно долго стоит под душем, сушит волосы, тщательно запаковывает себя в одежду и пользуется туалетной водой. Перед выходом выпивает бокал вина, стоя возле окна и смотря на город.              Он уже давно живёт в своей собственной квартире, купленной на заработанные деньги. Просторной, светлой, с дорогой мебелью и дизайнерским ремонтом. С коллекцией вин в баре, большим шкафом с множеством костюмов и без единого напоминания о том, что когда-то он ютился в тесной комнате, где когда-то помещалась разве что кровать. Чуя не хочет называть себя материалистом, но называет. У него определённо есть слабость к дорогим вещам, к роскошным видам из окна и комфорту во всех его проявлениях.              Может быть, в этой тяге виновато его детство, проведённое не под надёжной крышей и не рядом с холодильником, полным деликатесов, а может, в нём это было всегда. В любом случае, терять привычный образ жизни он не желает, и потому, последний раз взглянув на себя в зеркало, выходит из квартиры.              По указанному адресу оказывается небольшой, но респектабельный отель. Чуя оставляет машину на парковке, заходит внутрь, и его сразу провожают на второй этаж.              Глубоко вдохнув, Чуя заходит внутрь комнаты, и его сразу прошибает дежавю: Дазай сидит в кресле прямо напротив двери, сокрытый полутьмой, и не сводит с двери глаз. Чуя уверен, что положение выбрано неслучайно, Дазай нарочно хочет погрузить их в воспоминания о том вечере, когда Порт заключил сделку с Триадой. Поставить всё на свои места.              — Отлично выглядишь. Специально принарядился? — Дазай вскидывает руку с ещё одним бокалом, протягивая его Чуе. Тот бросает на кровать пальто, сверху кладёт перчатки и садится в соседнее кресло, забирая предложенное вино.              — А ты специально приехал пораньше, чтобы подвигать мебель и повторить прошлое?              — О, понял, значит? Ты стал умнее, Чуя.              — Ты остался таким же ублюдком, Дазай.              Дазай уверен, что делает не так, как надо. Весь его приобретённый опыт, все навыки, все способности и хватка, которыми он славился, летят в пропасть, стоит на горизонте вновь замаячить шансу подмять Чую под себя. Чуя точно не тот мальчишка, которым он оставлял его в мафии несколько лет назад. Чуя теперь выглядит солидно, как и полагается при его статусе, ведёт себя солидно, как и полагается его возрасту, и только короткие вспышки гнева, раздражённо поджатые губы и то безграничное доверие, которое он успел продемонстрировать несколько месяцев назад во время использовании Порчи в битве с Гильдией, говорят о том, что и Чуя научился носить маски.              — Почему ты согласился тогда? — Дазай разливает в опустевшие бокалы ещё вина, но взгляд с Чуи не сводит.              Тот криво ухмыляется и устало смотрит:              — А почему я согласился сейчас?              — С каких пор ты отвечаешь вопросом на вопрос?              — Дазай, заткнись и сделай уже, что ты так хочешь. Удивительно, — Чуя закатывает глаза и откидывается в кресле. — Дазай, которого опасается даже босс Портовой мафии, цепляется за детские обиды и до сих пор беснуется, что ему не дали конфетку.              — Так ты к этому относишься, да? — Дазай плавно поднимается со своего места и в два шага оказывается рядом с Чуей, нависает над ним, упираясь руками в подлокотники, и смотрит прямо в лицо. — Детские обиды и конфеты? Ты не думал, что это могло быть что-то большее?              — Думал, — соглашается Чуя, задрав голову и отвечает на взгляд. — Твой эгоизм.              — Или моя симпатия к тебе.              — Брось, Дазай, из-за единственного человека, к которому ты испытывал симпатию, ты слинял из мафии, стоило ему умереть. Я не виню тебя, но ты оказался трусом. Трусом и эгоистом, который поддался своей слабости и вдруг понял, что терять близких — это больно. Не задумывался об этом, когда посылал на верную смерть десятки людей, расчищавших тебе путь?              Дазай смотрит в его глаза и пытается найти в них отголосок того, прошлого, Чуи, который с жадностью принимал его ласки, сам лез целоваться, хоть и останавливал их обоих на полпути. Но видит только холодную решимость. Дазай знает его. Знает так хорошо, что это до сих пор помогает уворачиваться от метких ударов, поддевать острыми словами и наслаждаться реакцией на собственное присутствие. Но не сейчас. Сейчас Чуя отличается от того, которого он видел ещё днём. И Дазай путается, не знает точно, какой Чуя настоящий. Или всегда настоящий? А он продолжает долбиться об лёд и снова выбирает не ту тропу, потому что дело опять касается Чуи?              Отстранившись, Дазай возвращается в кресло, выпивает остатки вина залпом и закуривает. Чуя тоже щёлкает зажигалкой, но неторопливо, не нервно. Он точно никуда не спешит.              — Может, ты уже снимешь штаны, я отсосу тебе, и мы займёмся тем, что по-настоящему имеет значение? — голос Чуи прорезает возникшую тишину, и Дазай сильнее стискивает в руке стенки пустого бокала.              — И многим ты делал такое предложение? Может, и Мори тоже взамен на место в исполнительном комитете? — Дазаю хочется уязвить, ударить побольнее, но Чуя только приподнимает брови:              — Ты уверен, что хочешь знать ответ?              Дазай не хочет. У него только одно желание — сделать Чую своим раз и навсегда. Чтобы он перестал болтать, говорить так холодно и только стонал под ним, на нём, между его ног, в его кровати. И только в его жизни. Это наваждение, протянутое сквозь года в настоящее, никак не проходит. Он уже не в первый раз задумывается, что его жизнь была бы гораздо проще, если бы Чуя в ней никогда не появился, не баламутил собой разум и давно улёгшиеся эмоции. Он же обходился как-то эти четыре года без него. Успешно флиртовал с официантками, ходил на свидания, и ему даже не приходилось заглядывать в бордели. Но стоило снова увидеть Чую — и самообладание накренилось, а всё то, что он успешно выстраивал внутри себя долгие месяцы, пошатнулось и рухнуло.              И теперь он снова до болезненного неправильно хочет Чую — только себе и исключительно навсегда.              Дазай тоже стал взрослее и теперь отдаёт себе в отчёт в действиях, но справиться с самыми низменными потребностями, теми, что заложены на уровне инстинктов, не может.              — Тогда приступай, маленькая блядь Портовой мафии, — усмехается Дазай, расстёгивая брюки и шире расставляя ноги.              Чуя окидывает его взглядом, неспешно делает ещё один глоток вина и наконец оказывается на том месте, где Дазай его видел с самого начала их знакомства. Он не верит ни на йоту в то, что Чуя мог бы заслужить своё место в комитете ртом, как и не верит, что до сих пор позволяет собой помыкать и пристраивать кому-то в койки. Но разрешает Чуе думать, что ему удалось его провести. Да и какая разница, если он теперь может сжать те самые рыжие волосы на макушке, не представляя его перед собой, а точно видя.              — Надеюсь, у тебя достаточно опыта, чтобы сделать мне приятно, — Дазай хочет откусить себе язык, но не может не комментировать. Он не так представлял это, когда ехал сюда. Он был уверен, что Чуя будет мягче, что он сам не станет усугублять и без того их патовое положение. Но наружу рвётся то, что он спрятал на глубине души, уйдя из мафии, и Дазай, чувствуя, как горячие губы обхватывают его член, не в силах сопротивляться.              Сосёт Чуя неумело, и это выдаёт его с головой. Дазай удовлетворённо улыбается, запрокидывает голову и сильнее вжимает голову Чуи в свой пах, крепко держа его за затылок. Его язык скользит слишком медленно, губы недостаточно плотно сжаты, а горло не пропускает головку члена дальше, но и этого достаточно, чтобы Дазай тяжело задышал, подался вперёд бёдрами и пообещал себе, что растянет этот минет до бесконечности, потому что другого шанса может уже не быть.              Но его срывает, клинит почти сразу. Изнутри прорывается самое тёмное, давно похороненное, и Дазай, не в силах сдержаться, встаёт на ноги, тянет Чую за волосы к кровати, не обращая внимание на его шипение, и прижимая затылком к ней, снова толкается в горячий рот, не позволяя теперь ни отодвинуться, ни запротестовать.              Чуя царапает его бёдра ногтями, дёргает головой, и Дазай только сильнее распаляется, давит бёдрами активнее и наконец проникает в самое горло, судорожно сжавшееся на его члене. Чуя хрипит, отталкивает, но не применяет способности, хотя Дазай и держит его запястье, готовый обнулить в любой момент. Он контролирует всё, кроме собственного разума, помутневшего, заволочённого терпким туманом и удовольствием от узкого горла, громкого дыхания внизу и влажных звуков, с которыми он толкается в раскрытый рот.              Он хочет продержаться ещё дольше, но наслаждение накатывает неожиданно быстро, вместе с очередным движением, попадая на язык Чуи вязкой спермой, которую тот тут же сплёвывает на пол, отталкивая наконец слегка потерявшего ориентир Дазая.              — Я всегда знал, что ты помешанный на контроле больной псих, — цедит Чуя сквозь зубы. Дазай уверен, что он тут же встанет и уйдёт, но вместо этого Чуя вытирает рот рукавом рубашки, идёт к столу и наливает в бокал ещё вина, но в этот раз не растягивает его, а выпивает залпом.              Дазай застёгивает штаны и внимательно наблюдает за ним, понимая, что что-то упустил. Что-то очень важное.              А ещё он вновь позволил себе то, чего не следовало. Он не хотел так. Он злился на Чую за его выходку с лидером китайцев, но точно никогда не считал его шлюхой, а сейчас трахнул в рот именно как шлюху, сорвавшись из-за того, что теперь сняты все запреты. Чуя сам пришёл. Чуя сам сел возле его ног и открыл рот.              Дазаю хочется повеситься на шланге от душа ещё сильнее, чем обычно. Он падает в кресло, шарит рукой по столу в поисках сигарет и закуривает.              — Ты же знаешь…              — Я знаю, — прерывает Чуя, не глядя в его сторону. — Но какая теперь разница? Ты получил то, что хотел.              Он снова не злится на него. Он просто пьёт вино и смотрит в одну точку на противоположной стене. Дазай хочет вздёрнуться, Чуя ему помочь.              — Это было не просто желание поиметь то, что не давалось. Не детские обиды и не отобранные конфеты.              Чуя прикрывает глаза и повторяет:              — Я знаю, Дазай.              Он не лжёт. Самообманываться приятнее, чем признавать то, что они оба просто бездари в выражении чувств. И что за четыре года ничего не изменилось, кроме расстановки их фигур на шахматном поле. Они всё так же беззастенчиво тянутся друг к другу на уровне физических инстинктов и не хотят произносить вслух самого очевидного.              — Сейчас это не имеет никакого значения, — Чуя ставит бокал на стол с негромким стуком и встаёт, подходя к окну. — Мы по разные стороны баррикад, хоть и вынуждены временно сотрудничать. И вряд ли это когда-то изменится. Ты играешь роль хорошего парня, я — того, за кем ты рано или поздно будешь вынужден гоняться не потому что тебе захочется снова почесать яйца, а потому что тебе скажут, что я опасен.              Дазай поднимает на него взгляд и невесело усмехается. Как будто он не понимает. Но отпускать Чую не хочется. Не когда он только-только попал в его руки, дразняще пощекотал ладони и теперь вновь готов исчезнуть. Дазай подходит к нему сзади, прижимается со спины и утыкается носом в шею, потираясь о неё кончиком. От Чуи пахнет тем же шампунем, которым он пользовался с самого начала, и незнакомым парфюмом. Дазай притягивает его к себе ещё ближе, прикрывает глаза и думает, что ему следовало мечтать не о том, как растянуть время во время минета, а как замедлить его сейчас. Когда Чуя, расслабленный и не пытающийся оттолкнуть, стоит в его объятиях и смотрит на город, из которого их обоих могут в любой момент вытеснить.              — Нам нужно было делать с этим что-то раньше. Сейчас уже поздно.              — Хочешь сказать, что я упустил свой шанс? — Дазай почти не спрашивает.              — У тебя его никогда и не было, — Чуя фыркает и немного ведёт плечами, потому что чужое дыхание щекочет кожу.              Он делает шаг в сторону, и Дазай моментально выпускает его из рук. Чуя молча надевает пальто, аккуратным и привычным движением натягивает на ладони перчатки и оборачивается только возле самой двери.              — Если тебя до сих пор это так волнует, Дазай, то в тот раз с Ду Ятсеном я действительно только ужинал.              Дазай в ступоре смотрит, как дверь за Чуей медленно закрывается, и стоит ещё несколько минут после, чувствуя, как внутри развязывается один узел — чёрный, состоящий из ревности и злости, — и завязывается другой — тоскливо-горький, с привкусом фатальной ошибки. Дазай падает в кресло, закрывает глаза и утыкается лицом в раскрытые ладони.              Кажется, у него и правда никогда не было шанса.                            Штаб Портовой мафии полностью разгромлен. Повсюду слышны грохот, выстрелы, взрывы и крики. Чуя стоит на балконе полуразрушенного главного здания и не верит, что это действительно происходит.              Триада атаковала ночью. Началось с того, что они проникли через подвальные помещения, примыкающие к заливу. И сигнал о чужих сразу же оглушил всех, кто был рядом. Военное положение объявили ещё несколько дней назад. В порту находились абсолютно все, но китайцы всё равно умудрились проникнуть незаметно, убить охрану и ворваться во все здания одновременно, тесня мафию и окружая их в плотное кольцо по всему периметру.              Агентство присоединяется немного позже, но и с их помощью они проигрывают практически всухую, отдавая уже два здания и отступая к главному, с которого Чуя сейчас наблюдает за развернувшимися битвами.              Порт похож на страшную карикатуру из фильмов про апокалипсис. Здания дымятся и сыплются, повсюду лежат окровавленные трупы и своих, и чужих. Стоны, крики, вспышки.              Чуя стоит и не верит. Потому что так не может быть, чтобы мафию, которая внушала ужас не только Йокогаме, но и половине страны, разгромлена подчистую, и только жалкие остатки пытаются отстоять то, что от неё осталось.              Где-то сбоку внизу мелькает хвост Расёмона. Чуя присматривается, видит Акутагаву, отражающего сразу несколько атак вокруг, откидывает двоих в сторону и поворачивается к следующим. Рядом с ним мельтешит белое пятно Тигра, и они оба справляются лучше, чем сотня обычных эсперов. И даже их окружают, загоняют в угол, и Чуя уже хочет ринуться туда, но рядом раздаётся взрыв, балкон под ногами шатается, крошится и стремительно обрушивается вниз. Чуя застывает в воздухе и спешит добраться до хоть какой-нибудь поверхности, чтобы не использовать гравитацию так бесполезно.              У него остаётся очень мало сил. Ему бы активировать Порчу, забыть о том, что может выжить, и перебить всех, кого сможет, пока не упадёт замертво. Но ноги его еле держат — он и так использовал способность на грани, выдохся, дошёл практически до конца. И от него мёртвого толку точно не будет.              Нужно собраться с силами, дать себе выдохнуть, дать немного времени — и уже тогда воспользоваться Порчей. Пока он только убьёт себя и затянет за собой слишком мало человек.              От очередного взрыва снова дрожит здание. Чуе кажется, что скоро оно рухнет — и так пошатывается, едва держится на крови и костях погибших. Чуя задирает голову, снова отвлекается от вспышек со всех сторон, и застывает, видя на одном из верхних этажей соседнего небоскрёба Ду Ятсена. Он понятия не имеет, какие у него способности и есть ли они, но если его обезвредить — всё закончится. Слишком наивная мысль, но Чуя цепляется за неё и, оттолкнувшись от пола, перелетает через пропасть, полную выстрелов и отчаяния, между зданий, выхватывая из-за пояса нож.              Ятсен стоит один, без охраны и без страха, что его могут убить. И реагирует на Чую, влетевшего через разбитое стекло, моментально, отпрыгивая от его атаки, пригибаясь и не давая ударить себя ножом.              — Накахара Чуя, — Ятсен улыбается, глядя на тяжело дышащего и едва держащегося на ногах Чую. — Рад видеть, что ты ещё жив. Но, боюсь, это бесполезно. Порт уже проиграл, вам стоит разрезать себе брюхо и умереть самим, мы не берём пленных.              Ятсен двигается стремительно. На нём нет ни царапины, он не выжат многочасовыми сражениями, и потому Чуя пропускает первый удар по руке, роняя нож, а второй под колени. Рухнув на пол, он упирается ладонями и пытается встать, но тело окончательно его подводит. У него нет серьёзных ранений, только сломано несколько рёбер, разбита нижняя губа и кровит плечо из-за вскользь прошедшей пули. Но сил подняться обратно нет. Ятсен придавливает тяжёлым ботинком его к полу, наступая на спину, Чуя протестующе рычит, напрягается и не даёт себе упасть лицом вниз.              — Не сопротивляйся, мне не хочется делать твою смерть мучительной, — Ятсен давит на плечо сильнее, Чуя хрипит, с усилием хватается за его лодыжку и отталкивает от себя. Ятсен остаётся стоять на ногах, лишь на мгновение пошатнувшись, а Чуя садится на колени и всё ещё продолжает держать равновесие, упёршись одной рукой в пол.              Он поднимает взгляд и видит, что в его лоб практически упирается дуло пистолета. И думает, что глупее его смерть представить невозможно. Он ринулся сюда, чтобы убить Ятсена, а вместо этого его застрелят, словно вшивую псину.              Сердце стучит громко и глухо. Время вокруг замирает, звуки пропадают, и Чуя слышит только своё дыхание с хриплым свистом, выпускаемое сдавленными лёгкими.              — Тебе следовало принять моё предложение тогда, сяо Чуя, — Ятсен говорит с едва заметным сожалением. — Ты сильный эспер, и в наших рядах тебе бы нашлось хорошее место. Но ты предпочёл сгинуть вместе с Портом. Очень жаль.              — Я не предатель, — Чуя царапает пальцами бетон, и он немного крошится от неконтролируемого воздействия гравитации.              — Предатели — это не те, кто уходит туда, где лучше.              Чуя заторможено следит за тем, как палец Ятсена нажимает на курок, и только потом осознаёт, что шепчет слова, вызывающие Порчу. Плевать, он всё равно умрёт. А с Порчей хотя бы заберёт с собой Ятсена, и, может быть, это поможет Порту выкарабкаться.              Чёрные ленты с красными проплешинами расползаются по коже, а разум моментально темнеет, но Чуя успевает услышать, как громко стучит уже и так почти слетевшая с петель дверь. Он поворачивает голову и последнее, что видит перед тем, как отдаться Порче без остатка, Дазая, вскинувшего пистолет, наведя его на Ятсена, и с изумлением глядя на Чую.              Дазай не рассчитывал увидеть его тут. Он был уверен, что Чуя в самом эпицентре сражения, и ему нужно мгновение, чтобы осознать происходящее, перевести взгляд вновь на Ятсена и выстрелить в его руку раньше, чем тот выпустит пулю Чуе в лоб. Ятсен роняет оружие, воет, схватившись за ранение, и Дазай не успевает снова выстрелить, потому что тело Ятсена разрывает гравитон.              Времени дальше нет. Дазай бросается вперёд, потому что внутренние часы отсчитывают таймер, и хватает Чую за руку раньше, чем тот повернётся к нему и уже его порвёт чёрной дырой. Чуя недоуменно моргает, бессильно опадает на пол, но Дазай заставляет его подняться — одним движением, просто встряхивая, и, глубоко вдохнув, падает вместе с ним из окна.              — Что?.. — Чуя распахивает глаза и изо всех сил держится за одежду Дазая, пока тот, прижав его к себе и закусив губу, надеется только на то, что инстинкты не подведут их обоих.              Тридцатый этаж. Они разобьются и умрут и без помощи китайцев. Если… Если…              — Чуя, пожалуйста, — Дазай сильнее сжимает пальцы на его затылке, когда Чуя, едва осязающий своё тело, вдруг понимает, что от него требуется. Он успевает замедлить их только возле пятого этажа. Они мешком валятся на землю, удар смягчают розовые кусты, любовно высаженные кем-то по приказу Мори. У Чуи в ушах шумит, а перед глазами плывёт. Он на пределе, адреналина в крови недостаточно, чтобы сделать хоть что-то ещё.              Дазай дёргает его, с силой тянет за руку и заставляет бежать. Адреналина — недостаточно, Дазая — вполне. Чуя чувствует, как сильно сжимают его запястье, и сам не знает, каким чудом передвигает ногами.              — Давай, быстрее! — на выдохе кричит Дазай сквозь стоящий вокруг грохот. — Тут сейчас всё рванёт! Наши уже отступили в безопасное место! Ты должен был быть с ними!              Глаза Чуи расширяются, он пытается ускориться, но тут же видит несколько знакомых лиц из тех, кто ему подчинялся ещё вчера. И они, чёрт возьми, не в безопасном месте.              — Дазай, тут мои люди!              — Забудь о них!              Дазай тащит его дальше, и Чуя чувствует, что задыхается, как воздух в его лёгких заканчивается, но в голове бьётся мысль, что он не может оставить тут тех, кто доверил ему свои жизни. Не может, но оставляет. В голове гулким эхом отдаются слова Мори о том, что они все должны чем-то жертвовать. В этот раз это люди, которые удерживают врага в эпицентре взрыва. Чуя в последний раз оборачивается назад и видит, как пара его людей падает от автоматной очереди.              — Чёрт, — он на мгновение зажмуривается и чувствует, как его пояс снова обхватывает рука Дазая. Они подбегают к самому краю пристани, а сзади уже слышен нарастающий гул.              — Прыгай!              И Чуя прыгает. Забывает, что до сих пор не умеет плавать, отдаёт свою жизнь Дазаю в руки и прыгает, слыша оглушительный взрыв позади них, и кусочки стекла и бетона достигают их спин даже с такого расстояния. Жар опаляет затылок, и Чуя отключается, едва почувствовав спасительные объятия холодной воды.              Он приходит в себя, когда небо окрашивается багряным закатом. Чуя смотрит на разлившиеся краски над головой и несколько секунд пытается вспомнить, что произошло. Каждую кость в теле ломит, и голова настолько тяжёлая, что мысли в ней еле ворочаются. Чуя моргает и пытается пошевелиться, тут же вздрагивая от лёгкой покалывающей боли.              — Теперь я тебя спас. Мы в расчёте, — Дазай нависает над ним, и вместе с его появлением, Чуя вспоминает, что произошло.              Он тут же подскакивает, морщится от боли, но всё равно садится, глядя на Дазая, успевшего снова повалиться на спину. Они оба уже почти высохли после падения в воду, и, судя по запаху гари, находятся не так уж далеко от того, что осталось от штаба мафии.              — Хорошо, что в твоих карманах не было камней, — продолжает Дазай.              — Что с остальными? Ты с ними связался? — Чуя трёт виски и глаза, но это не помогает почувствовать себя лучше.              — В Агентстве все живы и здоровы, приютили бездомных портовых собак, чтобы те зализали раны.              Чуя оборачивается к нему, смеряет подозрительным взглядом и облегчённо выдыхает. По крайней мере, у него есть основание полагать, что никто из тех, кого ему следовало защитить, серьёзно не пострадал.              — Я же тебе говорил не использовать Порчу, если меня нет рядом.              Чуя слегка хмурится и дёргает плечом. Не отвечает, но на языке крутится, что он тогда ничего не обещал. Дазай думает, что только удача помогла ему оказаться в нужное время в нужном месте. Не тонкий расчёт или хитроумный план, а самая банальная удача. Он наблюдает за Чуей, который продолжает сидеть, подтянув к груди одно колено, и не может оторваться от лица, подсвеченного последними закатными лучами. Тёмные ресницы немного обгорели, как и кончики волос, но это только сильнее завораживает.              Дазай протягивает руку и касается кончиками пальцев руки Чуи, на которую он опирается.              — Я тогда не солгал. Ты красивый.              Чуя вздрагивает и искоса смотрит на него. Хочется съязвить в ответ, но он так выдохся, что на едкость нет сил. И желания. Вокруг царит тишина, разбавляемая плеском волн, и удивительный закат, оплакивающий кровавыми слезами потери этого дня.              — Я не думаю, что те остатки Порта можно назвать полноценными соперниками Агентства, — Дазай подползает к нему ближе, поднимает руку и убирает с лица растрёпанную рыжую прядь. Чуя опускает взгляд и невесело рассматривает камни под ногами.              Это точно. Вряд ли они скоро смогут стать полноценными соперниками хоть кого-то. Чуя ещё думает об этом, когда внезапно осознает, о чём именно говорит Дазай. И почему вжимается носом в его бедро, переплетя пальцы их рук вместе. Почти незаметная улыбка прячется в уголках губ Чуи, когда он сам, запрокидывая голову к небу, наконец отвечает:              — В этот раз я куплю тебе кофе.