Упущенные возможности

      Дазай не относит себя к тем людям, которые нарочно обманываются и ожидают снизошедшего искупления за свои грехи. Дазай знает, что ему вряд ли уготовано приятное времяпрепровождение на том свете. При условии, что тот свет существует. Дазай никогда не был фаталистом, но почему-то не может отказать себе в надежде на исполнение тех желаний, которые воплотить в жизнь самостоятельно не получается. Он смиренно ходит в первый день нового года в храм, складывает вместе ладони, звонит в колокольчик и просит, чтобы смерть поскорее забрала его в свои объятия. Он даже готов помочь в её нелёгком труде. Готов и помогает, только смерть явно игнорирует его существование, как и боги, которым он трезвонит каждый год, потому что он до сих пор жив, несмотря на все попытки самоуничтожиться.              Уничтожение не работает, у Дазая получается только уродовать себя: снаружи — шрамами, отметинами и синяками, изнутри — отравляющими мыслями, равнодушием и отсутствием способности сострадать ближнему.              Каждое утро Дазай рассматривает себя в зеркале и видит живой труп, ходящий, будто в сюрреалистическом фильме ужасов, среди людей, которые не замечают запаха гнили и разложения.              — Знаете, у одного моего знакомого была собака, — Дазай курит прямо за барной стойкой и не интересуется, насколько Оде и Анго любопытно услышать его историю. — Он нашёл её в мешке, который выбросили в залив. Собаку удалось выходить, несмотря на то, что она едва не сдохла и была еле живая, когда её достали, но всю оставшуюся жизнь от неё несло мертвечиной. Потом…              — Потом у неё без всякой причины провалился череп, а она этого не замечала, потому что из-за провала черепной кости у неё отключился отдел мозга, отвечающий за боль, — Анго не скрывает скепсиса во взгляде. — И собака умерла в двадцать с лишним лет, разваливаясь по частям. Это городская легенда, Дазай, а не рассказ твоего друга.              — А кто, по-твоему, её распространил? — Дазай обиженно фыркает и допивает виски залпом.              Иногда ему кажется, что он и есть эта собака. От него отваливаются части тела, а он продолжает ходить и нести шлейфом зловоние.              А может, он просто давно рехнулся и должен обратиться к психиатру. Лечь в больницу, запереться среди мягких стен и не выходить оттуда, пока не почувствует, что хочет жить. То есть, никогда.              Дазай сам уже не помнит, когда всё началось. Не может вычленить из памяти тот момент, когда он решил, что жизнь — это не для него. Когда смерть стала казаться чем-то соблазнительным и уютным. Кажется, ему было двенадцать, но он не уверен. По крайней мере, смерть — это его первая безответная любовь, которую он проносит сквозь всю жизнь в попытке добиться расположения.              Мори не принимает его всерьёз. Даже когда лично откачивает от передозировки таблетками, зашивает распоротые запястья и однажды вынимает из петли.              — Ну кто смешивает снотворное с жаропонижающим? — говорит он, наклоняя Дазая над унитазом и вставляя ему пальцы в рот.              — Надо резать по диагонали, Дазай-кун, — наставляет он, когда Дазай едва открывает глаза в реанимации.              — В следующий раз выбери что-то мягче, чем ремень. Можешь воспользоваться поясом от халата, — советует он, пока медсестра обрабатывает специальной мазью разодранную кожаным ремнём шею.              Дазай думает, что у Мори есть какие-то связи с богами — если они существуют, — контракт, договор, подписанный кровью, в котором как предмет соглашения значатся долгие года жизни Дазая Осаму. Может быть, Мори продал за это душу.              Вторая его безответная любовь, не желающая отвечать взаимностью — это Чуя. Дазай предполагает, что его расположения он сможет добиться легче и быстрее, но Чуя коварнее самой смерти. Он постоянно нарушает его планы, срывается с крючка и доводит Дазая до белого каления и желания утопиться в душевой кабине, если бы он только нашёл способ заделать в ней все щели, чтобы не вытекала вода.              Дазай до сих пор не может определиться, почему и для чего ему так необходим Чуя, но точно знает, что отказаться от него не может. И если сначала он с треском проваливается в прикрытую ветками яму, то позже заставляет себя успокоиться и начать действовать аккуратнее. Если бы он не знал Чую так хорошо — идеально, он может назвать это «идеально», — то однозначно подумал бы, что тот ведёт свою игру, потому что нельзя так виртуозно обламывать его каждый раз, когда Дазай уже практически добирается до цели.              Так интереснее, но выматывающе. В какой-то момент Дазаю становится просто плевать на игры с манипуляциями и сложными схемами, потому что это того не стоит, а он не до такой степени псих, чтобы не уметь отпускать ситуацию по течению, и хочется банально прижать Чую к кровати, сказать честно, что он больше не может ждать и наконец дать волю собственному телу, которое не может удовлетворить ни одна опытная и знающая толк в своём деле шлюха из борделей Коё.              Дазай обычно ездит к рыженькой — миниатюрной, с почти отсутствующей грудью и веснушками на плечах. Он никогда не смотрит на её лицо, переворачивает к себе спиной и, держа за волосы, вбивается в неё резко и быстро. Это позволяет расслабиться, но только на первые несколько минут после оргазма.              Он заканчивает с этим, когда однажды девушка слишком по-женски начинает стонать в подушку, а у него сдают нервы, он сжимает её шею, заставляет хрипеть и шепчет, что она сдохнет, если не заткнётся и не подставит выше задницу, молча отрабатывая свой гонорар. Девушка испуганно затихает, а Дазай не разжимает пальцы на её горле, продолжает двигаться и давит ещё сильнее, пока под пальцами не перестаёт биться пульс, а сам он не кончает с вязким чувством отвращения к самому себе.              На следующее утро Коё вызывает его и с порога пришпиливает к полу взглядом.              — Ты задушил мою подопечную.              — Я могу покрыть расходы, — Дазай улыбается и ему нисколько не стыдно. Что такое жизнь одной шлюхи? Несколько миллионов йен в год? В пять лет? В десять, которые она и не проживёт? Не он, так кто-то другой задушит, изрежет или вовсе разорвёт.              — Всей твоей жизни не хватит, чтобы покрыть расходы за причинённый мне ущерб, — Коё закуривает и смотрит пронзительно.              Она не видит его насквозь, Дазай покрыт бронёй и непроницаемой маской, но ему всё равно кажется, что его просвечивают на рентгене.              — Рыжая, невысокая ростом, худая. Ты точно ничего не хочешь мне рассказать?              Дазай прожигает её взглядом, но улыбка только сильнее кривит его рот.              — Нет.              — Я бы на твоём месте держалась от него подальше, — они оба знают, о ком она говорит.              — Но вы не на моём месте, — Дазай отвешивает почтительный поклон и выходит за двери. Он позволяет себе в отчаянии заскулить только, когда садится в машину, упирается лбом в руль и берёт с соседнего сиденья сигареты.              Табака, липнущего к горлу, стало слишком много. И Дазай представляет, как умирает от рака лёгких через пару лет, если он будет выкуривать не полторы пачки в день, а четыре. Не та смерть, которая его бы устроила. Если с ним судьба так поступает и не даёт желаемого, то и он может немного покапризничать.              Их с Чуей отправляют на уничтожение очередной организации, решившей, что они могут противостоять Порту, через три недели после разговора с Коё. И в этот раз, несмотря на численный перевес противника, очевидная победа на их стороне. Чуя сражается сначала только с помощью гравитации, а потом активирует Порчу и в считанные минуты перемешивает всё в кашу из мяса и костей. Дазай не может оторвать глаз, он откровенно заворожён и любуется, потому что это первый раз, когда он видит Порчу во всей её незамутнённой никаким разумом красе.              Они целуются прямо на земле, перепачканные чужой кровью. Чуя, измотанный Порчей, позволяет вылизывать свой рот, кусать в шею и плечи, оставлять следы от зубов и с силой сжимать бёдра, сдирая штаны вниз. Он хрипло дышит и вперемешку с выдохами тихо стонет, хватается за Дазая, выгибается под его руками и позволяет гораздо больше, чем во все разы до этого вместе взятые.              У Дазая отказывают одновременно тормоза, самоконтроль и чувство реальности. Он сильнее впивается в кожу в изгибе плеча, прокусывает её, слизывает капли крови и толкается пальцами между ягодиц, когда рука Чуи впивается в его запястья и останавливает.              Он всё ещё раскрасневшийся и заведённый, с затуманенными возбуждением глазами и адреналином, прошивающим каждую вену, но уже не поддающийся.              — Не продолжай.              — Ты не оставишь меня снова со стояком в штанах, — Дазай склоняется к нему, оттягивает зубами нижнюю губу и не сводит с него глаз. — Ты хоть понимаешь, что я скоро рехнусь от этих обломов?              Чуя сжимает его запястье сильнее и напрягается всем телом. У него сейчас мало сил, и Дазай с ним с лёгкостью справится. Он может перевернуть, вдавить лицом во влажную землю, накрутить на пальцы волосы и отыметь так же, как и ту рыжую шлюху, которую он по неосторожности прикончил. Он может заставить — лаской и уговорами. Он может сделать всё, что захочет, Чуя сейчас беззащитен и слаб, и у Дазая от этого сносит крышу.              — Ну же, Чуя, — Дазай целует его за ухом, толкается пахом в чужой и трётся где-то возле полуобнажённого бедра, чувствуя, что в голове только густая темнота, а внизу живота сладкая истома, не находящая выход и потому сводящая его с ума.              — Нет, Дазай.              Истома скручивает в тугой жгут внутренности, и темнота застилает глаза. Дазай сам не знает, как находит в себе силы отстраниться, сесть и растянуть губы в подобии улыбки, которая трескается и стекает невидимым ядом прямо по губам.              — Нет так нет.              И он понятия не имеет, каким богам ему молиться за то, что те его остановили.              Мори вызывает их к себе на следующий день. Внимательно читает уже сданный рапорт Чуи, окидывает взглядом их обоих и спрашивает:              — Вы в порядке? — смотрит он только на Чую. — После использования Порчи никаких проблем?              — Никаких, — Чуя не собирается жаловаться на слабость, лёгкую тошноту после и желание проспать несколько суток подряд. Он знает, как важно сейчас время, потому что они на финишной прямой к сделке с Триадой. Мори упоминает об этом не единожды, напоминая, что сделка важна и второго шанса не представится. Оружие, наркотики, контрабанда, люди — всё это может предоставить Триада по выгодным условиям. И прежде всего в этом сотрудничестве заинтересован Порт.              — У них сильные эсперы, чья поддержка нам может пригодиться. У нас нет права на ошибку, — говорит Мори, когда с рапортами закончено и обоим отчитавшимся предлагают опуститься в удобные мягкие кресла. В кабинете неслышно, будто бы по какому-то знаку, появляется Коё и занимает последнее свободное место.              Чуя невольно напрягается, косится на Дазая, но тот совершенно расслаблен, пьёт принесённый секретарём кофе и рассматривает уже давно выученные наизусть книги на полке.              — У нас собрание? — спрашивает Чуя, окидывая взглядом присутствующих.              Мори мягко улыбается, гладит кончиками пальцев край стола и подставляет руки под подбородок, переплетая пальцы в замок.              — Скорее, совещание, Чуя-кун.              Дазай искоса наблюдает, но в разговор вмешиваться не спешит. Он занимает выжидательную позицию и ждёт, когда кто-нибудь озвучит причину, по которой Мори пригласил их.              — Наша сделка с Триадой уже полностью обговорена. Осталось только одно условие, которое мы должны выполнить. И тут я бессилен.              — Какое условие? — инстинкты Чуи вопят о том, чтобы он молчал. Коё тоже смотрит слегка осуждающе, но вопрос срывается раньше, чем Чуя успевает прикусить язык.              — Чуя-кун, ты ведь знаешь, какие перспективы нам открываются в случае, если Триада согласится с нами сотрудничать? Прямые поставки из Гонконга, Китая, Малайзии, Сингапура и других стран, дополнительное вооружение, поддержка элитных эсперов и крупных организаций, чьё имя на мировом рынке имеет не последнее значение. Это совершенно другой уровень, с помощью которого мы сможем обеспечить город достаточной защитой и связями.              — Какое условие? — прямо спрашивает Чуя, видя как темнеют глаза Коё. Он уже почти догадывается, но хочет услышать ответ.              — Их босс, Ду Ятсен, хочет поужинать с тобой. Он видел тебя на переговорах в прошлом месяце и просит ужин взамен на его согласие.              Дазаю кажется, что он сейчас взорвётся. Воздух вокруг становится таким плотным, что у него даже вдохнуть не выходит. Пальцы впиваются в подлокотники, а взгляд — в Мори, который сейчас не обращает на него внимание.              — Только ужин? — вопрос от Чуи настолько наивен, что ему хочется дать подзатыльник и отправить учить уроки. Но Дазай боится даже просто пошевелиться, ему кажется, что одно движение — и его сорвёт. Он приставит пистолет к виску Мори и потребует, чтобы он пошёл ужинать с главарём китайской мафии, а потом лёг под него перед глазами всего Порта.              Мори в ответ молчит, у него лишь слегка приподнимаются уголки губ и едва заметно дёргается плечо под тканью пиджака. Коё выходит из кабинета, где тишина становится настолько ощутимой, что её можно потрогать, первой. Чуя, вздёрнув подбородок, идёт следом, Дазай едва держится, чтобы не вскочить, заставляет себя идти ровно, но у дверей всё равно ускоряет шаг и успевает ухватить Чую в коридоре за локоть и заставить развернуться к себе лицом.              — Ты не согласишься на это, — он даже не спрашивает.              — Ты думаешь, у меня есть выбор? — глаза у Чуи сверкают, отражая свет лампы под потолком, а голос дрожит от напряжения.              — Какая разница? Ты не можешь снова дать согласие на то, чтобы тебя использовали, как местную блядь для ублажения конкурентов и союзников.              Чуя прищуривается:              — Снова? И как давно ты знаешь?              Дазай прикусывает язык, понимая, что сказал лишнее. Но какая разница, если сейчас гораздо важнее другое — не позволить Чуе второй раз непозволительно сильно прогнуться под Мори.              — Узнал после того, как ты проломил моей спиной стену, — он сильнее впивается в его локоть и не позволяет вырваться. — Откажись.              — Это только ужин, Дазай.              — Тебя выебут, как последнюю потаскуху.              — А тебе с этого что? Не тебя выебут, не тебе и переживать.              — Чуя, — Дазай хватает его уже двумя руками, притягивает к себе и со злостью трясёт за плечи.              — Что? Что, Дазай?! — Чуя психует, скидывает его руки и отталкивает от себя, не жалея силы. — Не я занимаю место под солнцем в исполнительном комитете, пригревшись под крылом босса, который позволяет творить, что захочется, капризничать и обесценивать всё, что можно пустить в расход. Так что не мне и выбирать, какие приказы босса выполнять, а на какие положить хуй.              — Ты не сделаешь этого, — злость сквозит в каждом слове, и Дазай даже не пытается сдержаться. Он снова оказывается рядом с Чуей, хватает его волосы на затылке, тянет за них назад, сбивая с головы шляпу, и шипит в самое лицо: — Ты не можешь несколько месяцев опрокидывать меня, ломаться, как целка, оставлять ни с чем, потому что кто-то чуть-чуть потыкал в тебя членом, а теперь пойти и по собственной воле раздвинуть ноги, потому что так приказал Мори.              Чуя скалится, рывком освобождается, больно ударив Дазая кулаком по лицу, и цедит сквозь зубы:              — Меня тошнит от тебя, твоего собственничества и твоей уверенности, что я должен принадлежать тебе. Иди к чёрту, Дазай. И там и оставайся со своим комплексом бога и желанием вздёрнуться на ближайшей перекладине, потому что ты слишком хорош для этого мира.              Он стремительно разворачивается и уходит, а Дазая трясёт от ярости. И в этот раз сдерживаться он не собирается. Маски ломаются одна за другой с таким же треском, с каким Дазай выламывает ручку на двери кабинета Мори, вновь врываясь в него. Он быстро пересекает пространство от входа к столу, с хлопком опускает на гладкое дерево ладони и нависает над Мори тёмной и угрожающей тучей.              — Он не пойдёт на этот ужин.              Мори поднимает на него спокойный взгляд и негромко говорит:              — Дазай-кун, это не ты решаешь.              — И не он, да? — в голосе Дазая столько яда, что им можно отравиться самому, если проглотить язык.              — Он уже решение принял. И оно верное. Дазай-кун, — тон Мори меняется на угрожающий — угроза скрытая, тихая, но ощутимая в каждом слове, — я на многие твои поступки смотрю сквозь пальцы, но сорвать сделку с Триадой не позволю. Иди остынь, прими душ, съезди в бордель к Коё. И на этот раз постарайся никого не придушить.              Затуманенным от злости взглядом Дазай смотрит на Мори ещё несколько секунд, после сквозь зубы невразумительно шипит и, резко развернувшись на пятках, покидает кабинет.              Он напивается прямо в квартире Чуи. Адрес он знает давно, вскрыть замок не составляет труда. Виски Дазай приносит с собой и, сидя в кресле, он не спускает взгляда с входной двери. Его до сих пор не отпускает, но уже не трясёт от бешенства. Алкоголь медленно притупляет все эмоции, и этого достаточно, чтобы не сорваться прямо сейчас, не пойти громить ресторан, в котором Чуя должен ужинать, а потом отель, находящийся в этом же здании.              Дазай поверить не может, что позволил себе допустить столько ошибок. Не только сегодня. Сегодня он провалился под лёд с головой, и теперь ему только и остаётся стучаться лбом в глухую ледяную стену над собой. Сегодня — это последствия тех оплошностей, которые тянутся за ним много месяцев. Когда это началось? Когда он сделал первый шаг не по той дорожке? Почему вся его хвалёная гениальность даёт сбой, когда дело касается Чуи?              Ода говорил, что ему не стоит выстраивать сложных схем, просчитывать наперёд ходы и пытаться предвидеть будущее в вопросе чувств. Дазай отшучивался и не мог по-другому. А теперь расхлёбывает последствия, заполняя себя до отказа обжигающим глотку виски и злой горечью.              Чуя возвращается после полуночи: в строгом костюме, с расстёгнутым воротничком рубашки и без перчаток. Он сразу натыкается взглядом на Дазая и даже не спрашивает, что он тут делает. Только вздыхает и убирает пальто в шкаф. Дазай встаёт со своего места, в несколько широких шагов подходит, встаёт напротив и в полутьме коридора изучает его лицо. Изнутри давит обида, потому что не он один виноват. Не он один целовался, не он один хотел продолжения, не он один провоцировал спонтанную близость. Чуя — та строптивая сучка, которая крутит носом, но позволяет, а потом даёт заднюю и спихивает всё на якобы психологическую травму из-за того, что её полапал не тот и не там. Дазай вёлся на это, а теперь смотрит на Чую, вернувшегося со свидания с боссом китайской мафии, на котором обслужил его настолько хорошо, что Мори наверняка уже распивает коньяк в честь удачно заключённой сделки.              Дазай так ничего и не говорит. Хочет съязвить насчёт первого раза и поздравить с началом карьеры, но молчит. И не скрывает во взгляде презрения и брезгливости — и к Чуе, и к себе, и к самой ситуации.              Он проходит мимо в полной тишине и с негромким щелчком закрывает за собой дверь. Чуя приваливается к ней с другой стороны, вздыхает и прикрывает глаза. Кажется, их смертоносному дуэту, который успел стать очередной городской легендой, приходит конец.              Оно и к лучшему.              Дазай нарочно игнорирует его несколько недель, Чуя не против. У него тоже нет никакого желания разбираться в их отношениях, которые и отношениями назвать нельзя. Так, гормональные зажимания на фоне стресса и всплесков адреналина. У Дазая просто задето самолюбие, не более. Чуя упорно даже не старается думать о чём-то более глубоком, что может затаиться на глубине чужой души.              И он отмахивается от любых мыслей об этом, пока среди ночи его не будит звонок в дверь. Чуя сонно щурится, трёт руками лицо и мимоходом отмечает, что на часах четвёртый час.              — Какого… — договорить он не успевает. Едва дверь распахивается, в квартиру вваливается Дазай, пропахший порохом, дождём, идущим последние сутки, и снова табаком.              Дазай прижимает его к стене, и Чуя уже готовится привычно оттолкнуть, но замирает, едва успев поднять руки. Потому что Дазай делает то, что не делал никогда: упирается лбом его в плечо, тычется носом в шею и судорожно втягивает воздух. Чуя застывает, практически каменеет и не знает, что ему делать. С таким Дазаем он ни разу не сталкивался. Он понятия не имеет, как на него реагировать.              — Дазай, что происходит? — он осторожно накрывает его лопатки руками, пока Дазай едва слышно бормочет:              — Просто постой так, ладно?              И Чуя стоит. Стоит и ждёт. Его сердце глухо стучит о рёбра, отсчитывая время, но Чуя быстро сбивается, потому что Дазай дышит как-то невпопад. Внутри нехорошее предчувствие, тянущее, горькое. Чуя прислушивается к нему, кусает губы и невольно гладит замершего Дазая по волосам.              Он не знает, сколько времени прошло, но когда Дазай наконец отстраняется, то за окном уже светлеет. Чуя внимательно смотрит на совсем незнакомое выражение лица Дазая, и предчувствие внутри него оплетает рёбра и лёгкие.              — Ладно, — Дазай силится улыбнуться, но у него получается из рук вон плохо. — Извини, что побеспокоил. Я куплю тебе вина в следующий раз.              Он уже делает шаг к выходу, но Чуя хватает его за край рукава и заглядывает в глаза.              — Не будет следующего раза. Ты же не вернёшься, — и в его голосе нет вопросительной интонации. Он и говорит раньше, чем понимает смысл сказанного. Предчувствие хрустит рёбрами, вспарывает мышцы и ломится наружу. — Дазай…              — Извинись перед Мори за его неоправданные надежды, — Дазай осторожно высвобождает рукав из цепких пальцев.              Пока Чуя соображает, при чём тут надежды и извинения, Дазай исчезает за дверью, и только тогда горло на мгновение сжимается от сухого невидимого комка, грудь неприятно сдавливает, а сердце тоскливо пропускает удар. Потому что Чуя чётко осознаёт — Дазай точно не вернётся.              Ни к нему, ни в эту квартиру, ни в Порт.