Часть 23, обо всем, что ты скажешь и чего не скажешь
30 мая 2021 г., 19:38
Я выхожу в центр, и круг за спиной смыкается. Пятнадцать разъяренных мужиков устремляют ко мне свои тяжелые взгляды. Первый пошел — откуда-то сбоку; чьи-то руки толкают в спину, а с другой стороны уже налетает второй. Третий, четвертый, пятый… Делаю не по технике, по технике не успеваю, отбиваюсь как придется, на одном инстинкте. Шестой, седьмой, восьмой… Слева и снизу — нож выпадает и гремит об пол, и тут же справа — пропускаю. Одиннадцатый, двенадцатый… Круг обступает почти вплотную. Дыхалка уже на пределе, руки не слушаются, и все сильнее растет желание сжаться в комок на полу и сдаться.
— Следующий! — командует Эш. Кто-то хлопает меня по плечу и говорит: «Молодец», — кажется, Паша.
Громко дыша через раскрытый рот, я вклиниваюсь обратно в цепочку. Чувствую себя Юлием Цезарем. Убит уже пять раз — и это еще как минимум.
***
— Пальцами или ладонью. Про кулаки на улице забудь. — Эш делает шаг ближе и берет меня за плечо. — Тебя интересуют ЛОР-органы. Ухо, — намечает ребром ладони, — горло, — берет мою шею в раскрытые «ножницы» между большим и указательным пальцами, — нос, — касается ноздрей снизу «пяткой» кисти. — Глаза тебя тоже интересуют, — согнутым большим пальцем задевает мои ресницы. — А зачем тогда мы делаем дриллы с кулаками? — спрашиваю, чуть отпрянув от него лицом. — Я же говорил, это база. — Отпускает наконец мое плечо. — Это просто наработка движений. Ты можешь использовать это универсально во многих связках. Например, чтобы пропустить противника вперед и уйти ему за спину. Ну, если тебе очень хочется, можешь использовать вот это… — Сжимает руку в кулак и чуть выдвигает вверх костяшку согнутого среднего пальца. — Так удобно бить, например, в плавающие ребра. — Упирается мне сбоку от живота и чуть выше талии. — Или в подмышку на контратаке. — Приглашающий жест. — Вот так. Доставляет довольно неприятные ощущения. Правда, сначала тебе надо хорошо натренировать кисти, чтобы не нанести урона и себе тоже. — Хм, — стучу костяшкой по ладони, проверяя ее на прочность. — Побей макивару потом. Всё, продолжаем. — Я киваю. — Руки. Где руки? Держи руки в районе груди. Да не вставай ты в стойку, просто держи, вот, сложи так. Будешь поднимать руку снизу — я замечу. Приготовившись, я целю ему в голову, и он легонько и филигранно расправляется со мной. Ответный удар сбоку — я привычным движением хлестко врезаюсь в сгиб локтя и кисть; а теперь — ухо в ребром, ладо… нь… в щеку… пальцы в лоб… Ар-р-р. Черт возьми, как же все сложно.***
Пять месяцев — и столько новых, неизвестных до того мышц, ощущаемых вдоль всей спины, по бокам и на животе. Каждый мелкий кусочек тела теперь можно прочувствовать и напрячь по отдельности. Четкие контуры приобрели бицепс и трицепс — и выяснилось даже, что квадрицепс, о котором я никогда не задумывался, считая его имеющимся по умолчанию, тоже обладает вполне определенной формой. Н-да, и когда я только начал тратить столько времени, зависая у зеркала? Натянув чистую одежду, я выхожу из ванной и, оглядев пустую комнату, отправляюсь искать следы хоть какой-нибудь жизни на территории этой гигантской, погруженной в тишину резиденции. Жизнь, впрочем, довольно быстро обнаруживается на диване в опенспейсе, с закинутыми на стеклянный столик ногами и хаотично заваленная кучей распечаток. За ухом торчит синяя ручка — а в пальцах зажата вторая, активно выводящая размашистые формулы на листочке бумаги. — А ты знаешь, вообще-то я и неплохо так накачался уже, — говорю, остановившись рядом. Эш, оторвавшись от своего занятия, устремляет ко мне долгий, полный внимания взгляд с любопытно приподнятыми бровями и, ни слова не ответив, вновь возвращается к бумаге, продолжив что-то записывать. — Ты ничего не слышал, что я сейчас сказал, да? — понимающе киваю я, усаживаясь на край дивана. — Щас, минутку, — со всей возможной предупредительностью отвечает Эш. Что ж, есть время чем-нибудь заняться. Например, почитать новости. Например, о том, что в штате Нью-Йорк людям из-за коронавируса запретили выходить на улицу. Или о том, что в Испании от коронавируса умерло более тысячи человек. Или… вот, о найденных свидетельствах того, что у большинства взрослых викингов был кариес. — М? — Эш поворачивает ко мне голову, когда я уже приступаю к новостям двухнедельной давности. — Еда на плите, — указывает пальцем неопределенно вбок. Вздохнув, я аккуратно отодвигаю покрывающие диван листочки и подсаживаюсь ближе. — Я считаю, тебе нужны большие толстые очки. Заклеенные синим скотчем. И еще волосы вот так, — пытаюсь вздыбить каштановые пряди. — Да? — Эш многозначительно улыбается. — А я считаю, что больше всего мне не хватает теоретической части твоего диплома. Неловко замерев, я принимаюсь бегать взглядом в поисках спасения. И наконец взгляд падает на темно-серый шерстяной комок в кресле напротив. — О, смотри, там котик. Шуберт! — хлопаю себя по коленке. — Иди сюда. Котик, не поведя даже ухом, предательски продолжает спать. Эш зачесывает пальцами разлохмаченные волосы и, хмуро поглядев на свой листок, начинает теперь перечеркивать всё написанное. — Я скоро сделаю, правда. На следующей неделе закончу. Я хотел погулять сегодня. Можно? — протяжно заглядываю ему в лицо. — Че ты у меня спрашиваешь? — усмехается Эш. — А если скажу «нельзя», не пойдешь? — Если скажешь «нельзя» — не пойду, — вкрадчиво проговариваю, подавшись вперед, и собственное тело необъяснимо отзывается приятной дрожью и участившимся сердцебиением. Эш на несколько секунд обращает ко мне лицо с какой-то автоматической улыбкой и, дернув бровями, вновь отворачивается: не поверил. А я чувствую, как мои щеки вдруг вспыхивают, словно беспомощная вязанка сухих веток, и ярко пламенеют. — Как скажешь — так и сделаю, — выдыхаю Эшу в щеку, и меня охватывает новый виток ощущений. — С тобой все в порядке? — тот косит в мою сторону непонятливый взгляд. — Не знаю, — выдавливаю из себя на грани шепота. — Нет?.. Эш не отвечает, однако и звук черкающей бумагу ручки больше не возобновляется. — Хочу сделать все, что ты скажешь. — Подобравшись совсем близко, я упираюсь губами ему в ухо и прикрываю глаза. — Очень послушно сделаю… — Но Эш продолжает молчать. — Это… плохо, да? Властные пальцы берут меня за затылок, тянут вбок, и я оказываюсь напротив его лица с насмешливо приоткрытым ртом. — То я не могу целую неделю уговорить тебя сбрить твою колючую щетину, то ты хочешь сделать все, что я скажу? — Сбрею прямо сейчас… — шепчу на выдохе. Эш касается моей щеки тыльной стороной ладони и мягко поглаживает, с интересом глядя мне в лицо. — Хм-м-м… — любопытно протягивает он. — Куда мне надо нажимать, чтобы включить этот режим? — Не знаю… Это… спонтанно возникающий режим… — отвечаю я и, едва договорив, сливаюсь с ним в поцелуе. В одно мгновение распалившись, он затягивает меня; обгладывает так агрессивно, что я начинаю дрожать — от пробудившейся в ответ собственной алчности. — На пол, — следует короткая команда, когда он отрывается. Не переспрашивая, я сползаю с дивана, и он тут же вминает меня в короткий ворс коврика, навалившись сверху. Разгорячившееся тело с каждой секундой требует все больше кислорода, но дышать под его весом тяжело, и широко раскрытый рот, занятый чужим языком, совсем не помогает. Наконец, отпрянув от меня, Эш вновь командует: — Снимай всё. Под его пристальным взглядом я тяну вверх футболку и высвобождаюсь из штанов и белья. Он снова укладывает меня рукой на лопатки и, оглядев мою самую выпирающую часть, сначала легонько касается ее, а потом с силой сжимает, так что у меня вырывается жалкий стон. Проведя ладонью вдоль моего живота и груди, он перешагивает меня одним коленом, оказавшись почти у моего лица, и цепко берет меня за челюсть. Тяжелый взгляд сверху встречается с наивно распахнутым моим. Эш недоуменно приподнимает одну бровь. — Мне долго ждать? — раздается требовательный голос. — Начинай. Пальцы в спешке путаются, развязывая тесемки на его поясе, и наконец я оголяю крепко налитую плоть и обхватываю ее губами. Стоит мне коснуться его, как все тело захлестывает новым приливом неуемного желания. Напряженные мышцы шеи быстро устают от неудобного положения, но я игнорирую дискомфорт, полностью поглощенный жаждой чужого удовольствия. Эш стискивает мне волосы на затылке и начинает подталкивать, задавая темп, и я успеваю лишь мельком поглядывать наверх, на его прикрытые веки и разомкнутые губы. Его дыхание постепенно учащается, становится шумным, и на одном особенно громком выдохе он отпускает меня и отстраняется от моего лица. Я расслабляю затекшую шею и жадно наблюдаю за ним снизу, пока он встает и резкими движениями раздевается, а затем вновь опускается, подхватив меня под колени. Неожиданный рывок — и я, проехав спиной по ковру, оказываюсь закинут на его разведенные бедра. — Готов? — Он плюет на ладонь и вводит в меня палец, затем добавляет второй; слюна холодит кожу. Вместо ответа я лишь тихо постанываю, вцепившись в его коленки, и в следующее же мгновение чуть не вскрикиваю, ощутив, как меня распирает его член. Эш начинает двигаться внутри, поддерживая меня за ягодицы, и боль плавно смешивается с наслаждением. Я тянусь к собственному не спадающему стояку, но чужая рука останавливает меня. — Куда? — следует строгий вопрос, и я покорно отступаю. Он берет меня сам и медленно ведет вниз, к основанию, а потом так же неторопливо поднимается вверх — и мне остается лишь мычать и толкаться ему в ладонь от мучительного нетерпения. Наконец он ускоряется, разрешая мне почувствовать короткий всплеск удовольствия, но затем вновь замирает. Его рука отпускает меня и ложится мне на живот; слегка замутненный взгляд хищно скользит вдоль моего тела. Движения его таза с каждой минутой становятся все грубее и энергичнее, он выходит на всю длину и врезается обратно — и мое дыхание перерастает теперь в непрерывные крики, а из уголков глаз к вискам непроизвольно скатываются слезы. Я поднимаюсь на выпрямленных руках, изогнувшись то ли от боли, то ли от тягучего блаженства — и Эш не возражает. Эш хватает меня за спину, притянув к себе вплотную, стиснув как тряпичную куклу в своих руках — как будто хочет целиком смять, как будто мало… Твоего тела так мало… Я хочу всю твою душу… Всю, до последней сладкой капли… Такой податливый… такой упругий… ненасытный… красивый… Мой. Весь мой… Издав протяжный рев, я безвольно обмякаю в его руках. Он наконец чуть ослабляет хватку, и, поморщившись от болезненной пульсации, я сползаю с его бедер, вновь растянувшись на ковре. Эш оглядывается вокруг, будто что-то разыскивая, а затем, видимо, не найдя ничего лучше, берет мою футболку и тщательно вытирает себе живот. Я возмущенно привстаю на локтях и уже раскрываю рот, чтобы высказать свое мнение, но, вместо этого лишь махнув рукой, утомленно откидываюсь обратно. Эш подсаживается теперь ко мне и так же аккуратно стирает с меня тканью белые следы. — Ебаные гормоны… — тихо бормочет он. — А-а?.. — переспрашиваю, все еще пытаясь отдышаться. — Больно? — Все нормально, — усмехаюсь, облизнув пересохшие губы. — Не позволяй мне никогда такого, — нависает надо мной с серьезным видом. — И тем более без нормальной смазки. Чужие руки вдруг подхватывают меня и поднимают наверх. — Эй!.. — слабо сопротивляюсь. — Я не так уж сильно ранен… Могу и сам ходить. Ответив мне лишь озабоченным взглядом, Эш уносит меня из опенспейса, и только когда мы оказываемся в прилегающем к спальне душе, ставит обратно на пол. Сверху начинает мягко струиться вода, окатывая тело приятным теплом. Эш быстрыми движениями отмывается и делает шаг мне за спину; забирается пальцами в мои мокрые волосы, слегка массируя. Проводит по шее и обнимает поверх плеч, коснувшись губами моего уха. — Прости… — доносится его голос сквозь шум падающей воды. — Да чего с тобой? — Я сжимаю обхватывающее меня предплечье. — Все нормально. У виска раздается тихий вздох. — Я не хочу, чтобы ты делал все, что я скажу. — Хочешь… больше сопротивления?.. — Нет, — отвечает глухо. — Я не про это. — А про что? — поворачиваю голову в попытке заглянуть ему в лицо. Ну же. Ну же. Ну… Да почему так тяжело? Ты ведь его… до дрожи в груди… до иголок в ладонях… Ты просто не можешь… — Не знаю, как сформулировать, — отвечает Эш, помолчав. — Это просто для меня не совместимо с тем, как я отношусь к тебе. — Ну ладно, — вновь отворачиваюсь, хмыкнув. — Ты прав, у меня уже тоже прошло. Уютное объятие окутывает меня приятной сонливостью. Я запрокидываю голову назад, Эшу на плечо, подставив лицо потоку воды и зажмурив глаза. Нет, я совершенно отказываюсь понимать, почему он считает, что мне должно быть плохо. Ведь мне же совсем никогда не бывает с ним плохо. Ведь мне же всегда, черт возьми, с ним так хорошо.***
Черные? Или черные? Или… синие? Удивительно, как быстро мне удалось захламить квартиру Эша своим барахлом. Отбросив имеющийся ассортимент джинсов на пол, я неслышно вздыхаю и тянусь к стопке футболок. За окном подрагивают в сиянии огоньки вечерней Москвы. Яркие гирлянды по контурам зданий и вереницы горящих красными и белыми фарами автомобилей смешиваются с отражением мягко освещенной комнаты. Эш сидит позади меня на матрасе, погруженный, должно быть, в мириады графиков и циферок на экране ноутбука. А я… — Знаешь, медитации помогают все же. Раньше я давно бы уже вышел из себя и надел бы первую попавшуюся и, может быть, самую уродскую кофту просто себе назло. А теперь — смотри, уже пять минут спокойно выбираю. В конце концов, кому нужно принимать решения, когда можно просто стоять и наслаждаться жизнью? — Надень вон те, — показывает Эш на синие, валяющиеся дальше всех. — Ты мне в них нравишься. — Да, только вот ты со мной не идешь… — Можешь надеть и остаться дома, — пожимает плечами. — Да-а… — протягиваю снова. — Только вот я хотел пойти. — Че там делать? — пренебрежительно морщится Эш. — Там… можно… не сидеть в пятницу вечером, как сыч, в этих ваших компуктерах. — Пф, — надменно прикрывает глаза. — Мне, в отличие от тебя, не нужно никому доказывать, что я популярен и у меня много друзей. — М, ты про виртуальных друзей на Реддите? — негромко уточняю. — Ты че выебываешься-то? — спрашивает Эш, растянув губы в недоуменной улыбке. — Не знаю, — издаю глупый смешок, — просто захотелось. Сорри. Ладно. Синие так синие. Переодевшись и закинув в шкаф невостребованную одежду, я разминаю ноги в как-то особенно плотно сидящих сегодня джинсах. — Но они узкие такие, блин, — жалуюсь Эшу. — Драться в них будет неудобно, если что. Тот ошарашенно разводит руками. — Ты с кем драться собрался? — Да ни с кем, ну мало ли. Твоих этих… утренних товарищей послушаешь, так складывается впечатление, что в каком-то Сомали живешь. — Макс… — начинает. — Да, да, да, — перебиваю его, — я знаю — убегать. Да и бегать-то в них неудобно, наверное… — добавляю, глядя на обтянутые тканью ляжки. Эш, помотав головой и тяжело вздохнув от безнадежности, снова утыкается в ноутбук. — Хотел тебя, кстати, сегодня спросить… — не отстаю я. — А этот твой… который «основной учитель»… он кто вообще? — В смысле, кто? — Эш поднимает внимательный взгляд. — Тебя что интересует — звание, или имя, или что? — Хм… Не знаю, на самом деле… Просто, наверное, в целом… — Он очень крутой мужик с обширным военным опытом и вообще довольно разносторонним бэкграундом, — отвечает Эш. — И что, он круче тебя? — Я залезаю к нему на колени, и он, не возражая, откладывает ноутбук. — Ну Макс, мы живем не в аниме, где людей можно иерархически отсортировать по абстрактным качествам: этот герой самый сильный, этот второй по силе… — Ох, я тебе уже говорил, что ты зануда, да? — Выходить против него один на один я бы даже сейчас не стал, — невозмутимо отвечает Эш. — М-м-м… — Но больше всего мне нравилось в нем то, что при всем своем опыте он был на редкость адекватным, — продолжает с проскользнувшей грустью. — И все время стремился учиться чему-то новому. Куда он только нас с собой на тренинги не возил… — А почему «был»? — спрашиваю осторожно. — Он уже умер? — Нет, — уводит взгляд вбок. — Скорее, я умер. Или, скорее, я лучше бы умер. Он… все-таки не настолько адекватный, чтобы… терпеть меня в своем поле зрения, зная всю правду. — А как… он узнал? — Пф. Слухи расходятся в этой среде быстрее, чем у торговок на рынке… А я тебе уже говорил, что на прямой вопрос не буду врать. Так что я там вообще заклеймен уже, всё. Редкие люди, которые продолжают со мной общаться — нескольких из них ты видишь на тренировках — это очень, скажем, смелые люди. Его глаза снова встречаются с моими, как будто спрашивая: «Ну? Какими еще вопросами ты хочешь меня помучить?» А может, и не спрашивают они ничего вовсе, а просто тихо грустят. — Ну… — наваливаюсь ему на грудь, поудобнее устроив голову и прикрыв глаза, — я тоже продолжаю с тобой общаться. Значит ли это, что я смелый? — Да ты, Макси, вообще страх потерял — не знаю, что с тобой делать, — перебирает пряди моих волос. — Ничего. Просто любить, — говорю и осекаюсь. Открываю глаза, замерев. Перед взглядом рукав его футболки; мышцы на руке еле заметно двигаются, пока его пальцы продолжают меня поглаживать. Продолжают как ни в чем не бывало. Продолжают в давящей на сердце тишине.***
Лестница в подвал затянута рассеянным туманом сигаретного дыма. Густые белесые витки расползаются в стороны от курящих на ступеньках людей и, поиграв под лучами настенных ламп, плавно вливаются в общее марево. Миновав долгий узкий спуск, хорошенько окутавшись и пропитавшись запахом местной атмосферы, можно заходить внутрь. За тяжелой железной дверью темно и душно. Впереди виднеется проход в полупустой зал, откуда доносятся негромкие басы какого-то неизвестного мне рока. Еще одна незаметная ступенька — и дальнейший путь пролегает без эксцессов. А вот замечаю и косички. Переливаются всё новыми цветами в свете софитов и слегка подпрыгивают от каждого шага на массивном каблуке с платформой. Я перехватываю Лизу, несущую в руках три коктейля, и мне достается обрывистый поцелуй в щеку с легким сладковатым ароматом. — Мы там, — кивает она на столики у стены, — подходи. Мельком взглянув в указанном направлении и обнаружив компанию из нескольких полузнакомых лиц, я поворачиваюсь обратно и прямо по курсу, у стойки, замечаю теперь лыбящегося какой-то девушке Никиту. Девушка сидит рядом с ним, почти вплотную, и, по всей видимости, слушает насыщенный эмоциями рассказ в его исполнении. Лица ее я не вижу, но волосы, кажется, не рыжие; да, впрочем, может, покрасилась. Никита замечает меня тоже, и его улыбка при взгляде в мою сторону ощутимо тускнеет. Я инстинктивно поднимаю руку в приветственном жесте. Спустя несколько секунд, словно поразмыслив сначала, он все же показывает в ответ ленивую пятерню и тут же бросает ее обратно. Девушка оборачивается через плечо — теперь я точно убеждаюсь, что не та, не рыжая. Что ж, вижу страх — иду на страх. Место с другого бока от Никиты свободно, а мне тоже нужно что-то себе заказать. Я усаживаюсь, перекинув куртку через колено, и он на несколько мгновений разворачивается ко мне, будто оценивая мои намерения. Отметив в голове вновь сильно укоротившийся ежик русых волос, я сжато улыбаюсь ему и, подтянув к себе меню, переключаюсь на изучение замысловатого списка названий. Никита наконец возвращает внимание к своей собеседнице — но, кажется, поздно. Незнакомка, то ли почувствовав удобный шанс сбежать, то ли обидевшись, что от нее отвлеклись, выдает что-то заливисто-смеющееся и, подхватив подружку, отчаливает на танцпол. Никита за ними не следует. Угрюмо развернувшись к стойке, он допивает залпом содержимое своего стакана и размашисто приземляет его на полированную поверхность. — Как дела? — спрашиваю я погромче. Никита делает какое-то неопределенное движение, словно говоря: «Какие еще дела, я тут вообще не при делах». Что ж, замечательное начало… — Посоветуешь что-нибудь? — слегка двигаю к нему меню. Даже не взглянув в мою сторону, он жестом подзывает бармена и, показав на свой стакан, демонстрирует два пальца. Бармен кивает. Через полминуты на стойке появляются идентичные напитки темного цвета, один из которых Никита движением кисти отправляет ко мне. — Что это? — спрашиваю я, поймав свой бокал. — Попробуй. Осторожно хлебнув, в первую долю секунды я чувствую резкий вкус спирта, но не успеваю и поморщиться, как он смягчается и разливается внутри чем-то обжигающе-приторным. — Неплохо, — резюмирую. Никита ожидаемо меня игнорирует. Впрочем, и не только меня. Телефон его уже битые полминуты светится экраном входящего вызова от «Яшеньки», широко улыбающейся на фото, но он, кажется, не собирается ничего с этим делать. Я отпиваю еще один глоток — штука определенно крепкая. Кажется, что, едва оказавшись на языке, алкоголь уже начинает тихонько бить в голову. Поворачиваюсь, собравшись озвучить свои мысли, но замечаю, как Никита, окинув взглядом мое предплечье, удивленно ведет бровями. — Не, это не он меня бьет, — усмехаюсь, догадавшись о причине его реакции. — Ваще то есть и он тоже, но… — Я сказал, что ли, че? — глухо перебивает меня Никита. Ух. Интересно, ты в принципе только с девушками способен общаться без агрессии или все-таки дело во мне? — Знаю я, откуда это, — говорит он неожиданно. — У меня все руки в таких были лет десять назад. — Мне нравятся, — отвечаю, полюбовавшись уже проявившимися с утра синяками. — А, — коротко мотает головой. — Подольше позанимаешься, они перестанут появляться. — Да?.. Жаль. Никита бросает в мою сторону странный взгляд, но комментариев не поступает. — Ты тоже занимался с ним? — спрашиваю, помолчав. — Занимался. Пока Палыч нас не выгнал. — Палыч — это который тренер? — уточняю, поспешив проявить свою осведомленность. — Ага. — Никита, чуть встряхнув бокал, выпивает его до дна. Подает бармену знак, чтобы повторил. — Аж жалко его было. — Кого? Влада? — Да какого Влада? Кирилла Палыча мне жалко было. Он же так им гордился. Любимый ученик, свет очей. Золотой мальчик. На тренировке все делают по сто, а Влад делает по двести и на плечах еще Вову держит. Н-да, для Палыча это была самая настоящая трагедия. — Я слышу зависть или мне кажется? — Зависть? — Впервые за весь диалог поворачивает ко мне лицо. — Конечно, зависть. Ты его видел вообще? — Кого?.. — Я неделями пытаюсь научиться бросок правильно делать, а он как будто с рождения, блять, людей через бедро бросает. Я переписываю с доски квадратичное, мать его, уравнение, а он уже мне ответ говорит и жалуется, зачем всё расписывать надо. Я зубрю кучу правил по русскому, чтоб диктант на тройку написать, а он учебник не открывал ни разу, и ему ставят пять с плюсом, плюс за красивый почерк. Как ему не завидовать-то? Как им не гордиться, а? — Ну, — отвечаю, сдерживая улыбку, — у меня в общем-то тоже не было проблем с уравнениями и диктантами. — Да это я тупой, знаю. Яшенька предпринимает новую попытку дозвониться, но и эта оканчивается неудачей. Выждав некоторое время после того, как экран гаснет, я вновь инициирую разговор: — А тебя почему выгнали? Про Влада я в курсе… — В смысле, блять, меня почему? — недоумевающе переспрашивает Никита. Опустошает новый стакан и двигает ко мне второй. — Ты думаешь, Палыч такой… «А, ну, он просто его друг, наверное. Наверное, они не пихают друг в друга хуи»? — То есть ты… — что-то слабо кольнуло, — был не просто друг? — Че? — Никита упирает в меня слегка расфокусированный взгляд, но тут же раздраженно отмахивается, ругнувшись. — Что это значит? — Не, ну ты знаешь, был эпизод один… — наклоняется вдруг практически к моему уху. — У Алены Величко на дне рождения, — усмехается. — Даша стучится в ванную. Кричит: «Откройте! Алене плохо! Алену вырвало», — изображает визгливый женский голос. — А я, сука, сижу с ним в ванне… ну без воды, конечно… и он меня так прохладненько голой спиной к стеночке прижимает и рот мне вылизывает. Мне не было противно, ты знаешь. Мне было просто… никак. По-моему, ему тоже, потому что с тех пор, как тогда протрезвел, он больше со мной сосаться не пытался. — По спине прилетает неожиданный сильный хлопок. Никита довольно ржет. — Че зеленый такой? — Благодарю за… красочное и насыщенное деталями повествование. Это ты мне так отомстил, да? Точно отомстил. Никита пожимает плечами. — Сам спросил. Экран лежащего на стойке телефона в который раз демонстрирует фотографию Яшеньки, но раз уж ей все равно не ответят, то и я не буду больше тактично выжидать. — Сложно было быть его другом, да? — спрашиваю, хищно глядя на лишенный эмоций профиль чужого лица. — Учитывая, что он не скрывает свою ориентацию? — Не сложно, — глазом не моргнув отвечает Никита и после паузы добавляет: — Сложно было не потерять себя, будучи его другом. Прижав стакан к губам, он запрокидывает голову, и алкоголь в мгновение ока исчезает у него во рту. — В смысле «не потерять себя»? Никита морщит верхнюю губу. — Ты не поймешь. — Пф, и почему же я не могу понять? — спрашиваю недоуменно. Перед ним появляется новый стакан, и он, слегка покачивая его в пальцах, задумчиво смотрит, как, ударяясь о прозрачные стенки, плещется темная жидкость. — Когда ты предал сначала себя, потом его… — неожиданно начинает говорить, и мне приходится податься ближе и прислушаться, чтобы разобрать слова. — И не знаешь даже, что хуже — то ли что предал, то ли что жалеешь об этом. — Не, — усмехаюсь, — ну если так объяснять, то конечно не пойму… — А тебе и не нужно, — уверенно сообщает Никита. Опустив так и не початый стакан обратно на стол, он вдруг приближает ко мне свое лицо. Светло-серые глаза словно пригвождают меня к месту, источая неподъемную тяжесть. — Знай одно, — отчетливо проговаривает Никита. — Ты — сильный, — и чуть не упирает мне в плечо указательный палец. — Сильный — ты. Понимаешь? Приподняв бровь, я отрицательно мотаю головой. — Не он, — продолжает наседать Никита. — Ты. Это твоя обязанность. Иначе — пф-ф-ф… — разводит руками перед моим лицом, изображая то ли взрыв, то ли исчезновение чего-то. В ноздри пробивается выделяющийся даже здесь запах алкоголя. Поджав губы, я несколько раз киваю. Никита наконец отворачивается от меня. — Кивай, кивай, — выдает он, вставая со стула. Чуть покачнувшись, он начинает бестактно проламываться сквозь уплотнившийся поток людей на танцполе, и, проследив за ним до самого выхода из зала, я вскоре теряю из виду его спину. На барной стойке, покинутый и одинокий, остается лишь стакан так и не опознанного мной напитка.***
— Не, эффект реально есть, причем я его даже не ждал, а просто случайно обратил внимание недавно. Я, короче, терпеть не мог громкие звуки. И особенно мотоциклы без глушителя. И под «терпеть не мог» я имею в виду, что каждый раз, как только мимо такой проезжал, я реально мечтал этого мотоциклиста убить. А буквально на днях я с удивлением заметил, что мне похеру теперь. В смысле ваще похеру. Не, ну есть какой-то дискомфорт чисто для ушей, но больше никаких эмоций, ничего. Ну, проехал и проехал. — Ого, чудеса прям! — восклицает сидящая напротив Лиза, выдохнув облачко сладкого кальянного дыма, и передает мундштук как обычно молчаливой Тане. — Но я на такое не способна. Это ведь надо сидеть, концентрироваться, у меня на это терпения не хватает. Я лучше наоборот побегаю, выплесну так негатив. — Ну да, кому как, — пожимаю плечами. — Уважаю, — говорит Лизе парень, вальяжно развалившийся справа от меня на диванчике. — Бегать — подход нормальных пацанов. Незавуалированная отсылка в его словах заставляет неприятно напрячься. Значит, мне все-таки не показалось, что с того самого момента, как нас этим вечером друг другу представили, он всем своим видом пытается показать, будто сидит рядом с пустым местом. Однако не успеваю я определиться с правильным поведением в этой ситуации, как боковое зрение сигнализирует вдруг об опасности с другой стороны. Тело реагирует быстрее меня, ладони уже у самого моего лица врезаются в чужое предплечье и с силой отталкивают. Я резко задираю голову и встречаюсь с холодным взглядом незаметно подошедшего сбоку Никиты. — Эт… че было? — таращу на него глаза. Лицо с угрожающими шрамами вдруг смягчается и рисует довольную ухмылку. — Скорость реакции проверяю. — Кивает, опустив уголки губ: — Достойно. Я шумно выдыхаю, наблюдая как Никита усаживается на диван напротив, потеснив вбок ошарашенно глядящую на него Лизу. Непроизвольно я отмечаю, что обхват одного его бицепса вряд ли сильно уступит обхвату всей Лизиной талии. — У меня такая реакция, — говорю, придя наконец в себя, — потому что наш бешеный кот очень любит в самый неожиданный момент броситься мне под ноги. — Ой, вы завели кота? — вновь переключает на меня внимание Лиза. — Как клево! Надо будет обязательно зайти потискать, — легонько толкает Таню локтем. — Ага, клево, — давится смешком Никита. — Главное, чтоб искать ему нового хозяина потом не пришлось. Лиза отвешивает ему новую порцию убийственного взгляда, а Таня вдруг резко встает из-за стола и, не проронив ни слова, уходит. — Почему ему может понадобиться новый хозяин? — с напряжением обращаюсь я к Никите. — Да так, мало ли, — невозмутимо отвечает он. — Вдруг не справитесь. — Не слушай его, — искусственно улыбается Лиза. — У него странное чувство юмора. — Да, Лиз, — Никита обнимает ее за плечи и чуть склоняется к ней, — кстати, насчет юмора. Видела такую картинку, где сидит, значит, собака в шляпе, с чашечкой кофе, и вещает нам, что все хорошо… а вокруг еще такие язычки пламени подкрадываются? — перебирает пальцами у нее перед лицом. Лиза лишь смеряет его молчаливым холодным взглядом. Никита, махнув рукой, откидывается обратно на спинку дивана. — Нет, скажи, почему? — не обращая ни на что внимания, настаиваю я. — Ты че, ты ее лицо видел? — Никита показывает пальцем на все так же каменно сидящую Лизу. — Она меня зарежет щас. С сожалением вздохнув, словно был подвергнут здесь какому-то несправедливому обращению, он встает из-за стола и отправляется прокладывать себе путь к барной стойке. А Лиза, проводив его глазами, вновь начинает сиять ослепительной неестественной улыбкой.***
Нет, ну это нормально вообще? Пришел. Навел смуту. Ушел. Бесит просто. Но хотя бы этот правый больше не влезал потом со своими комментариями. А Лиза знает — я уверен, она знает, что это беспроигрышная стратегия. Чувствует, что я не могу пойти против ее улыбки. Да, пока еще я не настолько прокачался в конфликтовании с людьми. Что ж, отлично мы тут время проводим. Все прям такие дружные, что впору «Отряд самоубийц» собирать… И я даже не пойму — это во мне проблема или в чем? Распахнув дверь с изображением двух треугольников: одного основанием вверх, другого основанием вниз, — я стремительно шагаю внутрь. По левую сторону, вдоль отделанной красной плиткой стены, тянется ряд умывальников, справа — несколько кабинок. Я дергаю на себя первую дверь с зеленым индикатором на ручке и тут же захлопываю ее обратно. Теперь отчетливо различаю и громкие прерывистые всхлипы, доносящиеся с другой стороны. Нет, черт возьми, я активно против идеи общих туалетов. Мало того, что в них можно встретить не закрывшуюся в кабинке женщину, так еще, ко всему прочему, этой женщиной может оказаться рыдающая Таня. Ее-то, блин, кто вообще умудрился обидеть? Или это просто эффект от коктейлей с водкой? Воспользовавшись кабинкой в другом конце ряда, оказавшейся, к моему счастью, свободной от девушек, спустя минуту я выхожу — и перед глазами вновь открывается не самый приятный вид. Таня, покинув свое убежище, переместилась теперь к умывальнику. Темные глаза, обрамленные разводами потекшего макияжа, находят меня в зеркале и, не отрываясь, преследуют, пока я подхожу и встаю чуть поодаль. За грудиной что-то вновь неприятно сжимается. Свидетель здесь сейчас всего один — да и тот абсолютно бесполезный — сосредоточенно наблюдает за текущей из крана водичкой и готовится то ли нырнуть, то ли сблевать. Если она вдруг решит напасть на меня, некому будет даже подтвердить, что я просто оборонялся. Вот, встряхнув кистями, отходит от раковины, двигается в мою сторону — худшие опасения начинают сбываться. Я разворачиваюсь к ней лицом, приготовившись к любому варианту развития событий. Или… не к любому?.. Мокрые напряженные пальцы цепко впиваются мне в бока через футболку, раскрасневшееся лицо с черными дорожками на щеках в одно мгновение оказывается рядом и, стукнувшись со мной зубами, тычется ртом в рот. Я сжимаю упирающиеся в меня холодные руки и, на секунду растеряв инстинкт сопротивления, поддаюсь движениям мягких незнакомых губ. Наконец, опомнившись и крепко взяв Таню за плечи, все-таки отстраняю ее от себя. — Зачем?.. — помотав головой, непонимающе приподнимаю я брови. — А что? — сдавленный голос в ответ. — Влад не брезгует, так почему я должна? — Чего? — отпускаю ее плечи, отодвинув еще дальше от себя — выходит грубовато. Таня, разревевшись вдруг в голос, садится на корточки и закрывается руками. Свидетель лениво оборачивается в нашу сторону и стеклянным взглядом оценивает обстановку. — Никому… не нужна… — обрывисто доносится сквозь плач. В уборную заходят несколько шумных девушек и, с вялым интересом взглянув на происходящее, разделяются между зеркалом и кабинками. Я в нерешительности присаживаюсь рядом и осторожно, едва ощутимо, касаюсь судорожно трясущегося плеча. — Ты понимаешь, я, во-первых… — осматриваюсь, понизив голос, — во-первых, не по девушкам, а во-вторых, в отношениях… Чужое лицо вдруг выныривает и обращает ко мне большие мокрые глаза. — Я не понимаю, зач-чем… — всхлип, — Лизка тебя тащит повсюду. Мне назло, что ли? — Эм… — Лизка — она та еще… — всхлип, и лицо снова прячется. — Прикидывается овечкой… Делает вид, что так обо всех заботится, а на самом деле… плевать ей на всех. На нас ей всегда было плевать… Ей нужны только «полезные» друзья. Как Влад… Вешается на него, как потаскуха… Или этот, второй… Не лучше. — Ну, я не замечал особо, чтобы она вешалась… — предпринимаю попытку соврать. — Защищает его… — новый всхлип, — до сих пор. Стоит только мне вякнуть про него что-то, грозится перестать общаться со мной. А она со мной общается, чтобы было поиздеваться над кем. Всегда так было… что в школе… обещает пойти с нами и потом идет с другими девками… что сейчас… А я до сих пор ей в рот смотрю. Ну что я за дура? Не знаю, зачем я сама с ней продолжаю… Она нас предала… Встала на его сторону. И даже после того, как он Катьку упек… — Какую Катьку? — Напряженно пытаюсь вспомнить однажды услышанную в телефонном разговоре фамилию, но безрезультатно. — В чем предала? Рыдания усиливают амплитуду. — Я ведь его любила… Я так его любила… Я могла бы всё ради него… И все равно он променял меня… Почему? — захлебывается, подняв голову. — На кого?.. Почувствовав резкий неприятный укол внутри, я непроизвольно убираю руку с ее плеча. — Что ты хотела мне сказать, когда мы были у Лизы? — спрашиваю глухо. — Что? — надрывно-непонимающий голос. — Когда ты подошла ко мне у Лизы на ДР. Таня болезненно морщится. — Потому что все они защищают своего любимого Владика, — отвечает невпопад. — Никто не скажет тебе. — Чего не скажут? — То, что он с тобой делает, — это больное дерьмо. Мне тебя очень жаль. — То, что он со мной делает? — удивленно вздымаю брови. — А что он, по-твоему, со мной делает? Таня вдруг отрицательно мотает головой, снова уткнувшись в сложенные руки. — Мне на тебя плевать, — бормочет она. — Мне на тебя плевать. Я тебя даже не знаю. Мне это ничего не надо. Дверь в очередной раз открывается, впустив шумные голоса и музыку из зала, и на пороге появляется Лиза. На мгновение мне мерещится, что ее глаза гневно загораются. Однако, приблизившись к нам и присев рядом, она лишь мягко обнимает Таню. — Ну, ты чего расстроилась? — поглаживает подругу по спине. — Извини, — поворачивается теперь в мою сторону, неловко усмехнувшись. — Загрузила она тебя, да? Аккуратные ярко-красные губы смущенно улыбаются, но глаза в обрамлении длинных густых ресниц сосредоточенно высматривают что-то у меня в лице. — Да нет, все хорошо, — заверяю, мотнув головой. Лиза снова начинает шептать Тане что-то успокоительное, и я поднимаюсь, решив, что больше мне здесь делать нечего. Заглянув в телефон, обнаруживаю пришедшее пять минут назад от Эша сообщение о том, что он снаружи. — Ладно, я пошел. Лиза, вскинув голову, с явным облегчением кивает мне. Телефон нетерпеливо вибрирует в руке: входящий вызов. — Макс? — …а, уж… вых… у! — Жду, давай живее. Блять. Не стоило вообще вылезать из машины. Сидел бы себе да сидел — чего не сиделось-то? Идешь — ну вот куда ты идешь? Пошел ты, блин, к черту, пожалуйста. Как будто мало мне тебя в своей голове… Еще и видеть здесь твою безразличную рожу. Колется каждый раз как в первый раз. Уж перестало бы — а всё тяжелее. Всё чужое. Всё переломанное. Пожалуйста, не подходи. Я не могу, я не готов. Не сегодня. Я не хочу ничего от тебя слышать. Фак. Дыши. Всё. Поздно теперь убегать… …што? «Винстон», блять, ты серьезно? Ты хочешь, чтобы я курил это дерьмо? А, ладно… — Че, перемирие, что ли? — У меня с тобой войны никогда и не было. — Тч-ч… Кис-Кис, ты себе уже цирроз памяти заработал? Кончай бухать-то. Скоро на «Яву» еще вернешься… — Че?.. Яшка купила… Мстит мне за что-то. — М-м-м, правда? Дай угадаю… Ух. Думал, подышу, а и тут не подышу. Вырвавшись из-за железной двери на свободу, я побыстрее взбираюсь по задымленной лестнице в предвкушении глотка свежего воздуха. Ближе к верху запах наконец понемногу рассеивается, и белесые клубы остаются сконцентрированы лишь вокруг нескольких небольших компаний. Я озираюсь по сторонам в поисках одинокой фигуры — и поэтому замечаю Эша не сразу. Внутренне напрягшись, приближаюсь к обнаруженной чуть в отдалении парочке, параллельно пытаясь определить накаленность ситуации. Ну хоть не в боевых стойках — и то хорошо. Да и вообще друг на друга не смотрят. Стоят спиной к стенке — только губы шевелятся. Подойдя уже на расстояние трех-четырех метров, я начинаю различать голоса. — Мы хотим уехать, он, сука, за окно держится. — Никита говорит без выражения, глядя прямо перед собой. — Я вышел — чуть морду ему не набил. — Ну ты потому что агрессивный, как хомячок, — вяло усмехается Эш. — Хуячок, блять. Остановившись перед ними, я обращаю к Эшу вопросительный взгляд. — Ты знаешь, что… — начинает он, подняв мне воротник и застегнув, как на ребенке, куртку; Никита апатично следит за его движениями, — чем меньше есть у вида естественных способностей для защиты… и для атаки… типа клыков или когтей, да?.. тем хуже у этого вида развит контроль за агрессией? Вот какие-нибудь опасные звери — они не будут убивать между собой, иначе уж давно все перебили бы друг друга. Они подерутся, но убивать не будут, остановятся. Типа — «я победил». А ты проиграл. А вот… люди… хомо сапиенс… вот у нас такого благородства нет. Никита несколько раз угрюмо кивает. — Да, Влад, ну я этого не знал тогда. Стас-то живой остался. — Жене на радость… — вздыхает Эш и обращается ко мне: — Поедем? — Да, — с готовностью сообщаю я. Пробубнив еле слышное «пока», я следую за так и не попрощавшимся Эшем к припаркованной неподалеку «бэхе». — Ты куришь, — возмущаюсь наконец замеченной ранее сигарете. — Фу. — Я курю — фу? — Он высоко и грозно задирает левую бровь. — Подыши-ка на меня. — Я… — заминаюсь, — не обязан, товарищ милиционер, у меня есть конституционные права. Эш только скептически сжимает губы. — А вообще это прогресс. — Я огибаю мигнувшую поворотниками машину и залезаю на пассажирское сиденье. Эш садится на водительское. — Что прогресс? — спрашивает он уже внутри, выкручивая руль. — Ну… Я просто не знал, что ты можешь нормально с ним разговаривать. В машине настает тишина, от которой мне немного неловко и даже чуть-чуть страшно. На лице Эша не мелькает ни единой эмоции. Глянув в боковое зеркало, он выезжает на дорогу и плавно разгоняется. — Ты делаешь меня добрее, — звучит наконец в ответ. Я тихо хмыкаю себе под нос. Циничная логика подсказывает, что он просто от меня отшутился, но душой хочется верить, что в его словах действительно что-то есть.***
— «Девочка, которая провела восемнадцатый день рождения одна, получила десять тысяч карточек и подарков»? — коряво перевожу с английского заголовок какой-то статьи, широко раскрытой на экране лежащего на стойке ноутбука. В полумраке опенспейса белый свет фона ярко бьет в глаза. Лена устало усмехается. — Да это все ерунда какая-то, — говорит она, побарабанив короткими ногтями с облупившимся черным лаком по тачпаду. — Хотя довольно мило, если прочитать целиком. Девка пожаловалась в твиттере, или где там, что к ее сестре никто не пришел на день рождения, и анонимусы засыпали сестру подарками. Может, ему и понравится. — Ему? Налив себе стакан воды, я облокачиваюсь о стойку с другой стороны. — Да. Владу, — отвечает Лена. Я лишь непонимающе свожу брови, затрудняясь сформулировать вопрос. Лена, улыбнувшись, вздыхает. — Я присылаю ему такие штуки периодически и заставляю читать. Для профилактики. А то он начинает иногда: «Ой, хочу разбомбить этот мир, человечество — зло», — и так далее. Продолжая выражать свои мысли мимикой, я широко раскрываю теперь глаза. — Нет, ну не так прям буквально, — усмехается Лена. — Он не плохой на самом деле, но, по-моему, он немного недолюбливает людей. Для меня до сих пор загадка, что им двигало, почему из всех вещей именно это он выбрал делом своей жизни. И вот иногда он как будто сам не понимает этого, и я пытаюсь оказать ему посильную помощь. — И что, работает? — киваю на ноутбук. — Работает. Хотя не так эффективно, как хотелось бы. Я в такой помощи не очень хороша… Что там, какие-то глупые статейки. Но после… после Никиты это стало некому делать. — А Никита… как это делал? — Не знаю, мне кажется, он просто сам по себе его уравновешивал. Типа как инь и ян. Эх, реально — добрейший был чувак. Зависать с ним за самокруточкой — какое удовольствие было, — мечтательно произносит Лена. — Ну если это критерий добрейшести… — округляю глаза. — Да нет, у него просто энергетика такая. Вот ты его видишь — и ты сразу знаешь, что он не обидит твоего ребенка, и поможет тебе донести сумки до дома, и погладит твою собачку обязательно. Я вновь непроизвольно вспоминаю сцену с Лизиным ретривером, но затем все-таки с сомнением поджимаю губы. — О-ке-ей… — протягиваю, — как скажешь. Лена, пожав плечами, отпивает из трубочки нечто похожее на смузи и лениво щелкает по тачпаду. Я бросаю взгляд на часы: почти половина третьего. — Тебя не напрягает так… работать много? — Нет, — смеется Лена. — Я привыкшая. Помешав оранжевую жидкость в стакане, она добавляет: — По крайней мере, здесь я работаю, потому что мне нравится, и вообще я безумно благодарна Владу за то, что он существует. — Ого, — вскидываю брови, — даже так. Лена активно кивает. — Я раньше была очень… морально задавлена, — говорит она после паузы. — Я работала у одного мудака. Он платил мне хорошие деньги, которые мне были нужны, чтобы… По ряду жизненных ситуаций. Я знала, что даже половины этого не буду зарабатывать ни в одном другом месте, поэтому я держалась… Я работаю без косяков, я многофункциональна, у меня лошадиная производительность, поэтому он тоже меня держал. И еще потому что я молчу. Он называет меня «останкинской телевышкой» — я молчу. Он рассказывает мне, как женщины не способны ни на что, кроме как сосать и перекладывать бумажки — я молчу. Он периодически лапает меня за задницу — я молчу. Я была просто незаменима для него. Запрокидывает голову, как будто пытаясь что-то вспомнить, и продолжает: — Влад пришел к нему по какому-то делу с поставками. Он тогда еще не был таким… «я открываю с ноги дверь к президенту, никто мне не указ», — изобразив нахальный голос, смущенно усмехается. — Он был обычный… парень, даже еще тогда студент. Не намного старше меня. Максимально милый, улыбчивый и вежливый. Конечно же, я влюбилась в него с первого взгляда, — смеется. — Ну это я в хорошем смысле, не подумай. Так вот, я печатала какие-то документы в кабинете, пока они общались, и Желтоухий — Желтоухов, мой начальник — начал на меня орать, что я распечатываю слишком громко, и он ничего не слышит, хотя он сам меня попросил это сделать, и я никак не могла повлиять на громкость принтера. Потом он еще назвал меня безмозглой курицей и начал свой обычный сценарий. Он так делал иногда, когда к нему посетители приходили — ну, те, что попроще, или те, про которых он знал, что поддержат его. Начинал наигранно жаловаться, что по доброте душевной держит такую никчемную дурочку, платит большие деньги, а она не ценит своего положения. И я смотрю — в основном, в пол и через слой слёз, — но еще в какой-то момент я замечаю, что милый мальчик куда-то пропал. То есть не пропал — он сидел на том же месте и даже как-то замер и не шевелился и смотрел на меня. А лицо — никогда ни у кого не видела такого лица. Даже описать сложно. Я, честно говоря, его испугалась тогда — больше, чем Желтоухого. — Хм, — вставляю задумчиво. — Мне кажется, я понял, о чем ты. — Не-ет, — мотает головой Лена, вскинув бровь, — он таким уже давно не был. Я потом поняла, что это такое — у него были такие приступы. Он как будто бы с собой внутри борется, когда так замирает. В последний раз я это видела лет шесть или семь назад, перед тем, как он чуть не размазал об стенку каких-то трех гопников, предлагавших охраннику в супермаркете выйти на улицу поговорить, после чего прочитал им целую лекцию про… — замолкает на мгновение, растерянно покачав головой, — недостатки идеологии гуманизма и как всем на свете станет без них лучше жить. Когда отошел, мне кажется, он сам от себя обалдел. И после этого он довольно серьезно занялся управлением гневом. Конечно, все еще не без недостатков, но таких эксцессов уже давно не происходит. — Ничего себе… — удивляюсь. — То есть он просто сам на них первый напал, что ли? — Да. Он на кассе расплачивался, я рядом с ним стою, а эти мужики с охранником где-то метрах в пяти от нас. И я помню, у них как пластинку заело: «Пойдем поговорим, пойдем выйдем». А Влад — то ли там карточку, то ли бумажник держит, кассирша ждет, а он просто завис и смотрит в одну точку. Я его даже толкать чуть-чуть начала, он не реагирует. И в какой-то момент он просто бросает все и идет к ним. Я потом за него расплачивалась… Трясущимися руками, блин. — Н-да… Ты права, такого я, пожалуй, не видел. Даже тогда, в злосчастном лифте. Нет, он явно не питал к тем двоим никаких добрых чувств, но они все-таки набросились сами, да и свои действия Эш вроде бы вполне контролировал. — Ну так вот, — продолжает Лена, — что я говорила-то?.. А, ну вот, Желтоухов пока меня распинал, Влад всё смотрел так на меня. Я потом вышла и в приемной сидела, и он минут через пять выходит. Ну то есть очень быстро. Я не знаю, что у них там произошло. Но он подходит ко мне и говорит: «Сколько он тебе платит?» И все еще выглядит как, блин… как король Белых Ходоков. Я не понимаю, переспрашиваю. Он говорит: «Поднимайся и пойдем. Я буду платить тебе в полтора раза больше». И я написала заявление. Что самое забавное — он выполнил обещание и платил мне чуть ли не треть своей зарплаты на тот момент, причем платил из собственного кармана, потому что нанял он меня как ИП. При этом он как будто бы даже не знал, какую мне поручать работу, и все равно пытался все делать сам. Я спросила его, зачем он вообще меня нанял, и он сказал, что восстанавливает свой космический баланс или что-то такое. В общем, я так и не поняла. От скуки гладить ему начала, но ему даже это не понравилось, — смеется. — Но потом уже он, конечно, освоился, и скучать мне не приходилось. Так вот я о чем — ни разу за все годы он не повысил на меня голос. Ни разу не съязвил ни по одному поводу. Несколько раз мне бывало обидно из-за того, что он забывал что-то, а потом думал, что виновата я, и каждый раз он говорил после того, как я начинала себя защищать: «Извини, значит, я перепутал». Понимаю, для кого-то это покажется элементарными вещами в рабочих отношениях, но для меня это значит очень много. Больше, чем зарплата и все остальное. На стойку запрыгивает кот. Выгибает поблескивающую в тусклом рассеянном освещении темно-серую спину и задирает трубой пушистый хвост. — Ну чего ты, Шубчик? — поглаживаю мягкую шерстку. Кот ходит туда и обратно, подставляясь с разных сторон и иногда тыча хвостом мне в лицо. — Ну и, конечно же, котики тоже важны на рабочем месте. — Лена почесывает белую грудку. — Да, — усмехаюсь. — Вообще я… в какой-то степени хочу сказать, что я тебя понимаю, — отвечаю я ей наконец. — В плане, что это пиздец хуйня, когда люди так пользуются своим положением. Хотя у меня самого, скорее, другая проблема. Ультимативное оружие против меня — это быть милым и вежливым. Я просто как связан, я не могу ничего возразить людям, которые ведут себя… ну, типа, по-доброму или хотя бы по-нормальному по отношению ко мне. Мой последний начальник — собственно, завкаф у нас на кафедре — он, конечно, немного самодур и, такой, грозный, но при этом как начальник он довольно уважительно к тебе относится. И для меня была просто массивная проблема — сказать ему, что я хочу уволиться. Но… я вот завел тут себе список вещей, который называется «я больше так не делаю». Ну, вот, в частности, я пытаюсь больше не делать того, от чего хорошо другим, но хуево мне. Так что, знаешь, уволился все-таки. Душевненько так ему объяснил, что… не по мне работа. Ну он, конечно, был не рад, но ниче, в целом, нормально отнесся. Кот, насладившись вниманием, прыгает на одно из сидений. — Ух, поздравляю, — говорит Лена, поднимая стакан со смузи. — За свободу от нелюбимой работы. Чокнувшись с ней минералкой, я допиваю до дна и наливаю себе еще. Опьянение уже понемногу сошло, и теперь начинает проклевываться стадия неприятного отходняка. — Ладно, надеюсь, ты успешно вернешь ему веру в человечество, — говорю, выходя из-за стойки. — Если что, обращайся: он сказал, я делаю его добрее. — Да. — Лена вновь смеется. — Мне тоже так показалось. — Правда? — Останавливаюсь. — Почему? Лена пожимает плечами. — С недавнего времени я замечаю, что он иногда улыбается, когда смотрит в телефон. Никогда в жизни не видела, чтобы он улыбался, смотря в телефон. — Хм… — задумчиво опускаю уголки губ. — Да, это интересно. Пожелав Лене спокойной ночи, я двигаюсь наконец в комнату, продолжая пытаться влить в себя как можно больше воды. Иногда, по субъективным ощущениям, это немного помогает мне сгладить похмелье. Но вообще, если так подумать, то я тоже никогда не видел, чтобы он улыбался, смотря в телефон… Даже с трудом могу представить себе такую картину. Может быть, ей просто показалось? Ну, впрочем, ладно, что же… Всякое ведь бывает.***
Твои губы… лучше. Гораздо лучше, чем все чужие… И уж точно лучше, чем… Я внутренне вздрагиваю, вспомнив сегодняшний вечер и Таню. Ее теплый мокрый рот и мягкую нежную кожу вокруг… Просто дичь какая-то — что в нее вообще вселилось? — Макси, ты будешь спать сегодня? — устало спрашивает Эш, оторвавшись и погладив меня по щеке. — А… сорри… У тебя через три часа уже тренировка… — Ну, видимо, не через три. Я не тренируюсь с таким недосыпом. Приникнув к нему лицом, я закрываю глаза. Уголком рта чувствую его теплое дыхание. — Слушай… это… А то потом я снова не решусь… — М? Я чуть отстраняюсь. Сонные глаза с ожиданием смотрят на меня. — Блин. Ладно. Щас. — Встаю и, разыскав свою дорожную сумку, нащупываю глубоко запрятанную в одно из отделений книжку в прорезиненной обложке. — Только не злись, ладно?.. Я с твоей квартиры еще кое-что забрал, и я только потом, когда мельком проглядел, понял, что это… вроде как не совсем твое. Эш непонимающе приподнимает брови. — И я тебе не отдал сразу, потому что не хотел лишний раз триггерить тебя, потому что… потому что я знаю, как ты иногда… реагируешь на него… — На что реагирую? — строго спрашивает Эш. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, я продолжаю, отложив ответ на заданный вопрос: — Но… хранить это у себя как-то странно, а просто выкинуть… почему-то рука не поднимается. Да и не мое это, чтобы выкидывать. В общем… Я вытаскиваю наконец синий ежедневник и возвращаюсь, положив его на постель между нами. Эш, нахмурившись и внимательно посмотрев на книжку, берет ее в руки и открывает. — Вау, — говорит он без эмоций, а затем вздыхает, утомленно почесав затылок. — И чего же ты сегодня решился? — спрашивает, усмехнувшись. — Ну… не знаю. Напился. — Окей, — говорит Эш. — Ладно. Спасибо. Не то чтобы мне это… Ладно, — снова вздохнув, закрывает и откладывает ежедневник. Я подбираюсь ближе и поудобнее устраиваю свой подбородок на его согнутой коленке. — Расскажешь, что там? — спрашиваю, стараясь звучать ненавязчиво. — Ничего особенного, — отвечает Эш, коротко мотнув головой. — Просто… просто дневник. — А почему он… у тебя? На мгновение прикрыв глаза, Эш вдруг растягивает губы в так непривычную его лицу широкую улыбку. Помолчав и как будто от смущения потерев лоб, он шумно вздыхает: — У меня еще таких… — показывает кистью в неопределенном направлении, — четыре штуки есть. Я отвечаю лишь озадаченным взглядом. — Не ревнуй. — Эш качает головой, нахмурившись. — Пожалуйста, не ревнуй к нему. Я никогда не относился к нему так, как к тебе… Это… не моя бывшая любовь, ничего подобного. — Но… — меня всего почему-то скручивает внутри, — тебе… плохо без него, тем не менее? От обращенного ко мне в ответ взгляда почти бросает в дрожь. По спине и плечам взбираются холодящие мурашки. Эш не мигая смотрит мне в глаза — словно затравленный и поверженный зверь. — Да, — кивает он после долгой паузы, и в тихом голосе проскальзывает что-то еще более странное. — Я могу сделать тебе лучше? — спрашиваю, с беспокойством глядя в чужое лицо. Эш протягивает руку и, легонько погладив меня по ноге, берет за запястье. — Ты мне делаешь в миллион раз лучше, — отвечает он, потянув меня к себе; я поддаюсь, и он крепким объятием прижимает меня к своей груди. — А все остальное… — шепчет, помолчав, — не имеет уже значения.***
— Он лучше, чем я, да? — Кто? — Ты знаешь, кто. — Да блин, Влад, че это за бредовый вопрос вообще? В каком смысле «лучше»? Нет никакого лучше и хуже. — Он знает тебя лучше, чем я. У вас столько клевых общих воспоминаний. — Боже, мы дружили в детстве, мы ездили в деревню на лето вместе, вот и всё. — Ну как же всё? Он и о твоей текущей жизни многое знает, чего даже я, видимо, не знаю. — И что с того? — Да нет, ничего. Просто говорю, что клево, что у тебя есть такой близкий друг. Новый год вон к тебе отмечать аж из другого города приехал. Почти семья. — Блять, он приезжал, потому что его мать притащила. Потому что его мать дружит с моей матерью. Господи, Влад, я не понимаю, что ты от меня хочешь. Че это за тупая ревность? Он не ближе тебя. Куда уже ближе-то вообще? Мы и так почти каждый день проводим вместе, мы, блин, даже зубы чистим одной щеткой. — Ну да, почти каждый день. Кроме Нового года. И есть вещи более личные, чем зубная щетка. — Да какие вещи? — Тебе виднее, какие. — Бля, ты ведешь себя как тупая пизда, ты в курсе? — Мне похеру, как я себя веду. Мне похеру, каким ты меня видишь. Потому что я не скрываю от тебя ничего. Я — вот — всё твое. Потому что я доверяю тебе. Я доверяю тебе всю свою душу и каждую свою мысль. Потому что если я не могу доверять тебе, то вся моя жизнь не имеет для меня значения. — М-м… М-м-м? Супер. Отлично. Что ж, ничего другого и не следовало от тебя ожидать. — Окей, раз тебе, как обычно, нечего сказать, то я пойду. — Куда ты пойдешь? Перестань, хватит. Это уже третий раз за месяц, сколько можно? — Всё, последний раз, можешь счастливо забыть про все это. Я тебя больше не побеспокою. Удачи. Можешь не провожать. — Да блять, стой! Господи, да какой же ты мудак! Хочешь душу мою? Хочешь каждую мою мысль? Ладно. Стой, стой. Сейчас. Вот. На. На, держи. Всё, это твое. Все мои мысли теперь официально принадлежат тебе. Можешь перечитать их от начала и до конца! Или можешь порвать их в следующий раз, когда тебе приспичит обидеться. Или сжечь их по приколу, когда набухаешься. Можешь даже прочитать их вслух всему миру, распоряжайся, как хочешь. Мне всё, кроме тебя, безразлично, Влад. Ты это хочешь от меня услышать? Я наплюю на всех людей в этом мире, если это сделает тебя счастливее! — Что эт… — Всё, у меня нет ничего более личного! У меня вообще ничего больше нет! — Ки… — Ты меня заебал! Ты меня достал, блять. Ты из меня все н-нервы, сука, выжал. — Я больше не буду, ладно? Кис… Ладно?.. — Я позволяю тебе называть меня «Кисой», чувак, блять, какие еще доказательства особого отношения тебе нужны? — М-м-м… Да, с этим, пожалуй, не поспоришь. Ладно, серьезно, что это? — «Что это», «что это», читай. — Я… не хочу. — Чего, блять? Я тебе щас скормлю его. — Слушай, я… — Реально, Влад, если не хочешь — сходи в туалет и подотрись. Человеческие души обмену и возврату не подлежат, тебя не предупреждали? — Ну ваще-то не предупреждали, баранья твоя голова… Чего ты вообще разошелся так? — А что, только тебе можно обижаться и иметь эмоции? — Да, потому что я гей. — Да какой из тебя, нахрен, гей? Ты смотришь вообще, с кем ты трахаешься? У них две сиськи и ни одного пениса. — Хм… ты расстроен? — Всё, отъебись. — Да. Ты прав. Фу. Ладно, это… Это могло быть и хуже… — Слушай, я мудак, я знаю. Ты прав. Мне просто все время кажется, что тебе все равно. Мне кажется, что тебе все равно, что я скажу, и все равно, буду я или нет. Мне кажется, что тебя это не затронет. Но когда я понимаю, что делаю тебе хуево, я ненавижу себя. В общем… я не буду это читать. Я не должен был ничего этого начинать. — М-м-м… Ну мне тебя уговаривать теперь, что ли?.. Ты знаешь, как я себя ущербно от этого чувствую? — От чего? Я не хочу, чтобы ты себя так чувствовал. — От того, что ты такой говоришь: «Да, бля, мы с тобой встречаемся целый месяц и ты мне всё не даешь», и я говорю: «Ну, моя девственность очень важна мне, потому что я еще никогда ни с кем не трахалась до тебя, я не знаю, как это делается, и вообще мне, блять, очень страшно». И ты мне: «Ну и дура, иди на хуй». И я говорю: «Не надо, я не хочу, чтобы мы расставались, ладно, я дам тебе, раз ты так хочешь — я готова, я справилась со своим страхом». И теперь я, блять, раздеваюсь, и ты мне говоришь: «Лан, ваще-то не надо, не очень-то хотелось на самом деле». — Блин, это вообще не то, что… — Я знаю. Я знаю… Я хочу сказать, что… да, ты прав. — Я прав? — Да. Не в том, чтобы быть мудаком, а в том, что… я могу доверять тебе, я знаю. Я просто, наверное, пытался оставить хоть какие-то границы, потому что меня реально пугает все это. Для меня это все непонятно. Твое собственничество и остальное. Для меня непонятны эти странные отношения. Я даже не могу уже назвать их дружбой, потому что, мне кажется, такой дружбы у нормальных людей не бывает. Я не могу представить такого разговора с Диманом, или с Толяном, да с кем угодно. Но походу я и сам ненормальный. Потому что я уже не вижу свою жизнь без тебя. Иногда я просто перестаю чувствовать себя отдельным от тебя человеком. Странно звучит, да? — Нет. — В общем… мне надоело строить от тебя баррикады. Это слишком тяжело и я сам не хочу уже этого. Так что возьми и читай. Это твое. Я хочу, чтобы это было твоим. Ладно? — Хорошо, я… Ладно. Что ж… «Первое января девяносто девятого…» «…На Новый Год заставили идти к соседской внучке»?.. — Ах-хах, ты ведешь дневник, серьезно? Ну хорошо, хоть он не розовый… М-м-м-м… Шутка. Это шутка. Эй. Не смотри на меня так. Ладно, пожалуй, без шуток дальше. «…10.06.2000 Встретился с Диной сегодня. Она осталась поболтать со мной. Была красивая, если бы не нос. У неё было День Рожденья неделю назад, я думал поздравить или нет. Решил не поздравлять». Ладно, Дина, понятно… «…слово. Отец так и не появлялся. Руслан видел, как он спал под Наташкиным болконом». — Можно… я исправлю тут? — Нет. Принимай меня со всеми недостатками. — Ладно… «…Я снова думал всю ночь о том, как в него кидались камишками, а я просто стоял. Тогда, у меня сердце сжималось от жалости и злости, но я не мог пересилить свой стыд. Не смог даже с места сдвинутся». Бля… «…09.08.2001 Дал читать Владу Лесных всадников, а теперь жалею. Лучше бы не давал. Мне кажется он сразу обо всём догадается, как только откроет. Особенно после того как я сказал, что прикольно если-бы он был блондином. И ещё я разсказывал ему про созвездия. Отмажусь что читал давно в детстве и уже нечего не помню». «…08.01.2002. -21. Я боюсь, что он никогда уже не вернётся». «…Марина гуляла утром со своим шпицем, помахала мне, но прошла мимо в этот раз. С чёрными глазами ей идёт. Вот бы Дина уже начала краситься». «…А потом Сёмин разсказывал, как они с Кирюхой подожгли вчера бомжа. И ржал. Кирюха ржал по-спокойнее, но я на него то же чёрную метку навесил. Сказал, что они больные уёбки. Они так и не поняли». «…25.07.2002. Больше всего я ненавижу когда он возвращается. Когда его целый месяц нет, становится всё легче привыкнуть к мысли, что мы его больше не увидим. Когда он возвращается, круг начинается по-новой. Мне снова магическим образом не всё равно. Ненавижу, что снова буду реветь завтрашним вечером и до утра ждать стука в дверь». «…Мне говорили — всё это для цели, Но почему, в страданиях гляжу На небеса, что заставляли верить И только грязи горстку нахожу?» «…30.12.2002. Договорились уехать в Аргентину с Владом. Не знаю, почему в Аргентину, но мне идея понравилась. Загадывать желание на НГ не буду — это для домохозяек». «…31.12.2002. Проснулся в полшестого от…» «…участковый, сказал что нашли…» «…Приходил участковый, сказал что…» Тридцать пе… — Ну?.. Че зависнул? — Какое число сегодня?.. — Не знаю. Четыре дня прошло. Четвертое, значит. «…и пойдёт на опознание»… — Всё, уже жалеешь, что прочитал? «…но лицо до не узнаваемости…» — Нет. Почему я должен жалеть? «…крышку так и не открыли, но я всё равно ночью видел…» — Не знаю. Просто уточнил. — Я люблю тебя, Кис. — Че? — Я люблю тебя. — Ты щас про что?.. — Ни про что. Я люблю тебя больше своей жизни. И если я когда-нибудь потеряю тебя, я умру.
