Часть 25
22 августа 2021 г., 12:22
Уютная, погруженная в тишину улица в центре Москвы. Густая зелень на высоких закрывающих небо кронах. Небольшие домики посольств с колыхающимися от легкого ветерка флагами и черные прутья заборов, ограждающих жилые дома и дворики. По траве у тротуара шагает неизвестная крупная птица, похожая окрасом на дрозда. Откуда-то тянет давно забытым мной запахом свежих лесных грибов.
Удивительное оказалось рядом — всего в десяти минутах езды на такси.
Отпустив застрявшую в заторе в соседнем переулке машину, я решил пройти еще пару сотен метров до пункта назначения пешком. Не то чтобы этим утром у меня присутствовало желание наслаждаться прогулками — скорее, я счел необходимым исследовать подходы к вражеской территории более тщательно.
Людей на улице почти нет: только девушка на пробежке, промчавшаяся мимо меня, размахивая длинным хвостом русых волос, и два парня в серых рабочих комбинезонах, сидящие на бордюре. В конце переулка вдоль и без того узкой дороги припарковано несколько машин.
Нужный мне адрес, судя по карте, должен быть через один дом по левую сторону. Наверное, вон тот — шестиэтажный, кажущийся мне отчего-то смутно знакомым. Пришло время звонить; я перехожу на неспешный шаг, но сердце, по обыкновению, лишь учащает ритм, пока я вслушиваюсь в длинные гудки.
— Я на месте, — говорю, заслышав щелчок в трубке.
— Где на месте? — недовольный голос в ответ.
— У дома.
— Я тебя не вижу.
— А откуда ты смотришь? — спрашиваю, еще больше замедляясь.
После пары секунд молчания на том конце соединение вдруг рвется, и вскоре дверь одной из машин впереди открывается. Остановившись, я вижу вышедшего из джипа Никиту, твердо вцепившегося в меня взглядом. Поборов позорный инстинкт со всех ног рвануть прочь, я лишь незаметно отступаю одной ногой на полшага и будто бы невзначай поднимаю руки к груди, легонько играясь пальцами. Он вроде бы правша? Впрочем, не важно. Буду готовым к удару с любой стороны.
Обойдя свой джип, Никита, однако, поворачивает в противоположную от меня сторону и только машет мне рукой, чтобы следовал за ним. Держа от него дистанцию, я возобновляю шаг.
Что ж, даю тебе пять минут. Если я не услышу ничего важного за эти пять минут — то поворачиваю обратно. Итого на все про все — полчаса. Почти как за хлебом выйти. Никто и не заметит, что меня не было. И вообще я пришел сюда лишь затем, чтобы узнать, что произошло вчера. И чтобы яснее дать понять, что вся эта херня меня уже заебала и если я услышу еще хоть одно таинственное предупреждение безо всякой конкретики, то я… в общем-то ничего не сделаю, но больше вестись на это говно точно не стану.
— Куда мы идем? — спрашиваю я ему в спину, однако в тот же момент Никита тормозит и, коснувшись брелоком замка ведущей к дому калитки, под разрешительный писк дергает ее на себя.
— Прошу, — приглашающе вытягивает руку.
Я теперь отчетливо осознаю, почему дом показался мне издалека знакомым. Ведь я совершенно точно здесь уже был — почти год назад, только подходили мы с другой стороны улицы; и у этой же самой калитки Эш сидел на корточках и без объяснения смеялся, а потом и смеяться даже перестал. Старая квартира, он тогда сказал?
— Я не хочу туда идти, — отрицательно мотаю я головой. — Объясни здесь.
— Не, не могу объяснить, это надо увидеть.
Его лицо серьезное, однако в словах мне слышится насмешка.
— Объясни, что мне надо увидеть. Я не пойду туда.
— Если не пойдешь, ты зря приехал, — равнодушно пожимает плечами Никита.
Пять минут. Пять минут еще не истекли.
— Что вчера произошло? — спрашиваю я.
— Это мне надо у тебя спросить, что вчера произошло. — Никита облокачивается теперь рукой на калитку и усмехается: — Решил все-таки ему пожаловаться?
— Я не решил. Я сделал хуйню. Я поехал к Кате. И это закончилось плохо. Мне пришлось объяснить свою мотивацию.
— К какой Кате? — безразлично покачав головой, спрашивает Никита.
— К Кате. Которая в больнице, — отвечаю, внимательно зачем-то наблюдая за его реакцией.
Реакции поначалу не следует, однако через несколько мгновений в серо-голубых глазах мелькает азартный огонек.
— К Беломестновой, что ли? — с удивленным смешком выпаливает Никита.
— Да.
— И как поболтали?
— Никак. У меня не очень получилось поболтать с ней, потому что, чтобы попасть туда, я сказал, что я ее брат, и она этого не оценила.
Лицо Никиты вдруг разглаживается, рот чуть приоткрывается, а брови приподнимаются, как будто он собирается то ли чихнуть, то ли рассмеяться.
— Ты сказал, что ты ее брат? — переспрашивает он.
Я лишь непонимающе качаю головой в ответ, демонстрируя, что мне совершенно не интересно, почему его это волнует.
— Хочешь узнать, кто ее настоящий брат? — говорит вдруг Никита, вновь приняв мрачный вид.
— Нет, не хочу.
Пять минут уже, должно быть, подходят к концу.
— Пойдем, оценишь иронию.
Раскрыв калитку шире, Никита кивает головой в сторону дома.
— Какую еще иронию?
— Иронию судьбы, — отвечает, утомленно вздохнув.
Я молчу, не двигаясь с места.
— Ладно, слушай, — говорит вдруг Никита, и его лицо словно сбрасывает с себя какую-то маску отчуждения и ожесточенности, которая всегда отталкивала меня и заставляла смотреть с опаской. — Ты думаешь, я хочу вас, типа, поссорить, потому что я такой плохой и ненавижу Влада, да? Нет. Я был бы только рад, если бы он был счастлив. Если бы он… мог быть счастлив, как бывают нормальные люди. Не за счет счастья других людей. Ты думаешь, я чего-то не знаю о нем, ты думаешь, я говорю про другого человека, но я, к сожалению, знаю его слишком хорошо. Я узнавал его досконально, двадцать долбаных лет. И когда-то… когда-то мне было бы плевать. Какой бы он ни был и что бы он ни делал, мне было плевать, потому что… Потому что в моей системе приоритетов он был выше, чем весь остальной мир, вместе взятый. Потому что все мои ориентиры и ценности строились вокруг него. И знаешь что? Ничего хорошего, вот что. Как-то раз я об этом сильно пожалел. Мое это дело или не мое, я не хочу жалеть об этом снова. В общем… если ты хочешь узнать, почему он с тобой на самом деле, — заходи, а иначе разойдемся — у меня тоже нет желания и времени тут целый день торчать.
— Что значит «почему он со мной на самом деле»? — Внутри неприятно тянет.
— То и значит. Он с тобой по вполне конкретной определенной причине и точно не той, какую тебе хотелось бы. Идешь или нет?
Пять минут закончились. Я делаю шаг внутрь.
***
В опенспейсе пусто. К лучшему. Зайдя, я спотыкаюсь о кроссовок. Снова бесился кот. Ну и что с тобой теперь делать, кот? Я ведь тебя уже полюбил. Пусто, холодно, блекло. Совсем не так уютно, как в его старой квартире. Там деревянные табуреточки и вязаные кресла, заваленные разноцветными пледами и подушками. Там вазы с искусственными цветами, разрисованные тарелочки с мишками и глиняные фигурки на полочках. Там карты и рисунки на стенах, фотографии в рамках и помятая акула из Икеи, повязанная галстуком. Здесь — серо, уныло и одиноко; лишь призрачно-тусклые отголоски прошлого. Потому что настоящая жизнь осталась там. Заброшенная жизнь, покрытая сантиметровым слоем пыли и опавшими листьями мертвых растений в красивых горшках. Застывшая, как сказочный околдованный замок в ожидании пробуждения. Его настоящая жизнь с его настоящей любовью. Забавно все-таки устроен человеческий мозг. Иногда он встретит какую-нибудь невозможную картину и постарается объяснить ее в меру своих лучших способностей. Смирившись с этим объяснением на секунду, он примет его весьма рациональным, а иногда и возгордится своим умением — ведь вон как ловко все провернул, будто бы полотно Дали превратил в учебник по арифметике для начальной школы — так прозрачно все стало и естественно. Но потом мозг поймет, что и не было никакой картины — все объяснение будет вынуждено сойти на нет и выглядеть абсурдом после такой оказии. Однажды в баре с одногруппниками мы обсуждали, как расточительно былое общество обращалось с ценными археологическими находками. — Они этими мумиями топили поезда, — сказал тогда Саша Абрамов. — Ха-ха, странно, — отреагировал я. — Почему бы не делать этого камнями? Все удивленно на меня посмотрели, и я не сразу понял, почему они удивляются — ведь камни очень тяжелые и довольно дешевые, и утопить ими что-то весьма просто. Вот так было и здесь. Сперва, взяв в руки одну из кучки фотографий, снятых Никитой со стеллажей и небрежно кинутых на стол, — сперва я не вполне понял, что эта фотография там делает. Ведь Эш тогда в Испании сказал, что безвозвратно удалил ее, да еще и корзину даже случайно почистил. Но тут же в моей голове произошло осознание: он использует это место как секретный алтарь, коллекционируя здесь скрытно и явно снятые мои фото, потому что он мой тайный поклонник и уже давно следил за мной. Доли секунды понадобились мне, чтобы придумать эту теорию, и еще доли секунды на то, чтобы она разбилась вдребезги. А когда она разбилась, я почувствовал такую слабость в ногах, что побоялся упасть. Нет, парень, прижимающийся к Эшу щекой и улыбающийся в камеру на фоне простертого к горизонту моря, был вовсе не я. Да, темные волосы с тупой кудрявой челкой, ровно как и у меня. Густые брови и глубоко вдающиеся глаза, как у меня. Нос — почти такой же, может быть, чуть-чуть поменьше. Губы и подбородок, в целом, напоминают мои. Да, очень похож. До мурашек на затылке похож. Но спутать, конечно, не спутаешь. Это совершенно точно, без сомнения, не я. Потому что его зовут Артем. Потому что у него на безымянном пальце — золотое кольцо. Потому что он — настоящий. Он — настоящий. Настоящий брат-близнец Кати. Настоящая любовь Влада. А не то что я — второсортная пародия, дешевая китайская подделка, купленная в захолустной провинции задарма. «Это — Артем». Так и сказал Никита. Что еще говорил Никита? Что-то говорил, но я не помню. Потому что уши уже заволокло. Мозг заволокло, память заволокло, душу заволокло. Мглистой беспросветной чернотой. Склочившейся бурей, втянувшей каждую клетку тела. Как, как я мог поверить, что он действительно заинтересовался мной? Что просто так взял и ответил какому-то бездарному студенту взаимностью? Какой-то посредственности, годящейся лишь на то, чтобы копировать настоящих людей. Все наши отношения основаны — на чем? На иллюзии. На обмане. Может быть, даже на самообмане. Все наши поездки — для кого? Все твои поцелуи — с кем? И этот странный изогнутый бонсай — кому он был подарен? «Второй шанс»… Ты сказал — «второй шанс». Второй шанс на нормальные человеческие отношения. Второй шанс, который ты постараешься не проебывать. Какие радость и тепло в том промозглом испанском отеле мне принесли тогда твои слова. И какой жестокой шуткой они на самом деле оказались. Второй шанс, чтобы быть с ним. Второй шанс почувствовать его любовь. «Потому что это неправильно»… Ты сказал — «потому что это неправильно». На той убогой лестничной клетке, тем убогим осенним вечером, придя ко мне спустя полторы недели, ты сказал, что боишься быть со мной. Потому что это неправильно. Неправильно что, Влад? Использовать меня как чью-то замену? Так зачем же ты это сделал, если это неправильно? Я так радовался, что ты запомнил меня. Запомнил с первого раза. «Преподаватели не запоминают просто так студентов», — думал я. Надеялся я. И ведь иногда надежды сбываются. Все это время ты любил кого-то другого. Думал о ком-то другом. — Макс? Но я не виноват. Я ни в чем не виноват. Я не виноват, что тебе поверил. Ведь что мне оставалось делать? Ты так ревностно меня убеждал. Так искренне возмущался моему недоверию. Ведь как я мог заподозрить, как я мог догадаться? Я не виноват, что слил столько месяцев своей жизни на чей-то извращенный «второй шанс». Мне не за что себя винить. — Кхм, слушай, я тебе… Я тебе… Я тебе перезвоню. Эй. Макс? Сумка слишком мала, за раз всё не утащить. Эти ботинки оставлю, а кеды вот, наверное, влезут. — Макс, ты куда? — Домой. — В смысле домой? Почему? Потому что я не дома. Потому что я в чьей-то фальшивой жизни, отыгрываю чужую роль. Потому что всё здесь — чужое. Не мое. Не для меня. Потому что, целуя меня, ты думаешь о нем. Потому что, смотря на меня, ты видишь его. Потому что ты тоже — чужой. Ты не мой, ты чей-то. Потому что я не знаю, кто ты, и знать этого не хочу. — Макс. Эй. Посмотри на меня. Почему домой? — Мне хочется домой. — Я… не понимаю. Что это значит? Ты уходишь? — Да. — Уходишь — в смысле… уходишь от меня?.. Сумка порвется — ну и плевать. Она мне давно уже перестала нравиться. — Подожди… Что происходит? Почему ты уходишь? — Потому что я чувствую потребность уйти. — Какую пот… Макс, ты из-за вчерашнего? Лифт раскрывается, и я шагаю внутрь. — Эй. Эй-эй-эй. — Он заходит за мной. — Стой. Ты обиделся из-за вчерашнего? На лице напротив — неподдельное страдание от непонимания. Неподдельное страдание от растворяющегося второго шанса. — Макс. Блин. Из-за того, что я разозлился? Я был не в себе, извини. Я не на тебя даже разозлился. — Да, а на кого? — Я разозлился на Никиту. Видно, как тяжело тебе далось произнести это имя. Что ж, ценю, хоть в этом ты честен. — Как интересно. Отчего же? — Оттого, что это не его дело. — А. Ну я так и подумал. Правильный ответ — оттого, что он говорит о вещах, которые ты пытаешься скрыть. — Макс, прости за вчера. Если я был с тобой… грубым или… — Это было не вчера. — Что было не вчера? — Это было в тот день, когда ты пришел ко мне. И во все последующие дни. Лифт замирает, загорается резко нажатая кнопка «STOP». — Что было?.. Я не понимаю, что ты говоришь сейчас… — Запусти лифт, пожалуйста. — Стой. Объясни. — На кнопку, пожалуйста, нажми. — Объясни мне… — Ты меня силой будешь удерживать? — Блин. Черт. — Лифт снова двигается. — Я не буду тебя силой удерживать. Я не понимаю, что, блять, происходит. Объясни мне, пожалуйста, что случилось? Что я сделал? — Ты обвинил меня во лжи. — Что? — Ты обвинил меня во лжи. — Что это должно значить?.. — Это значит, что у тебя двойные стандарты. Дверь раскрывается на первом. — Что? Блин, что… Что я сделал? Макс, что бы ты ни думал, это явно какое-то заблуждение или недопонимание. Просто объясни мне, в чем дело, и я объясню тебе, что это не так. — У меня такси приехало. — Я выхожу из лифта. — Кота потом заберу. Если отдашь, конечно. — Стой, — голос с непривычным испуганным оттенком в спину. Я не хочу больше нигде стоять. Я хочу сесть в такси или хоть куда-нибудь. — Пожалуйста, я тебя умоляю, стой! Пожалуйста, объясни. Я не понимаю. За что ты это со мной делаешь? Не выдерживаю. Поворачиваюсь. — Это ты мне скажи — за что ты это со мной сделал? — Что я сделал?! Широко распахнутые глаза, брови домиком и морщинки на лбу. Разведенные в стороны руки с наивно раскрытыми ладонями. Нет, не хочу больше на это смотреть. — Макс, пожалуйста. Не уходи так. Пожалуйста, объясни, почему? — Да ты прекрасно знаешь почему! Есть единственная причина почему, и ты ее знаешь! Ты не можешь ее не знать! Перестань врать хотя бы на минуту! Хотя бы себе перестань врать! А? Не хочешь сам рассказать мне эту причину?! — Я не знаю… — доносится до меня тихий, словно севший голос, пронизанный незамутненной искренностью. Тошно.***
«Макс. Я не понимаю, что происходит. Что бы это ни было, это просто недоразумение, это какая-то глупость». «Я не понимаю, что я мог сделать». «Скджи мне что ты думаешь, т я объясню тебес что это ре так. Потому что это какой/то бред». «Ответь мне пожалуй ста». Первая злость отошла. Промчавшись вихрем, опустошила голову и сердце, разметав покореженные обломки мыслей и эмоций. Когда я смотрю на его сообщения, я чувствую жалость к нему. Сознательно он использовал меня или просто сам убедил себя в чем-то — он действительно страдает от своей потери — это не ложь. И я не могу заглушить свою эмпатию. Потому что я, черт возьми, все равно люблю его. Не знаю, черт возьми, кого, но люблю. Когда я вспоминаю о светлой просторной комнате с красочными фотоснимками, я чувствую себя погребенным заживо, раздавленным без возможности вдохнуть. Я чувствую себя маленькой никчемной чепухой, сказанной кем-то второпях и тут же всеми забытой. Я чувствую себя невидимым, несуществующим, обессмысленным; бесхозной ручной кладью. Я чувствую, словно я в другой стране — не зная ни слова на чужом языке — бездомным и потерявшимся, без гроша и паспорта, никем. Словно в центре оживленного мегаполиса я кричу — и никто не слышит. Ведь я просто тень. Чье-то слабое эхо. Телефон в который раз вибрирует. «Черт,ну ответь», — читаю я в уведомлении. В журнале пропущенных вызовов — две красные строчки. Две короткие красные строчки. Две неправильные красные строчки. Я не хочу больше натыкаться взглядом на это слово. На этот плод моих идиотских фантазий. Придуманную мной сказку об идеальном парне. Ведь сказок не существует, а он просто Влад. Нет, никакой даже не Влад. Владислав. Владислав Александрович. Я нажимаю на имя контакта, чтобы отредактировать, и функция автодополнения на появившейся клавиатуре тут же услужливо подсказывает мне: «Эшафот».***
— Влад… Влад, вставай, пожалуйста. Уже три часа, вставай, пожалуйста. Влад… Я уже созвон с японцами начал, они ждут. Что мне им сказать? — Не знаю. Мне все равно. Скажи, что я умер. — Влад, что случилось? Хочешь, я его найду? Я поговорю с ним. — Не надо. — Я не знаю, что мне сделать. Скажи, что мне сделать. Иначе я позвоню Никите. Ни… ките?.. — М? Хочешь, я ему позвоню? — Никите?.. — Да. Если ты не встанешь и не выйдешь из лифта, мне придется ему позвонить. Никите… Это ведь ты. Другого объяснения нет. Это ведь ты что-то сделал… Что ты ему сказал? Что ты, боже правый, ему сказал? — Во-от, отлично… Так. Стоп. Не отлично. Куда ты собрался? — Да, Дим, позвони Никите. Скажи, что я скоро буду. А если его не будет дома — ничего страшного, я подожду.***
Поток сообщений прекратился. За всеми делами я не заметил когда. Последний, девятнадцатый, слайд завершен. Всё перечитано, проверено и отшлифовано. Разум понемногу вернулся на место. И теперь мне все-таки предстоит ответить. Пошлет — ну, что поделаешь. Останусь без диплома. Некоторое время покрутив в голове формулировки, два раза стерев и вновь набрав сообщение, я все-таки отправляю: «Я могу завтра приехать? Подписать отзыв и забрать остальное». Ответ приходит почти мгновенно: «Я приеду сам. Я готов прямо сейчас приехать, если ты мне объяснишь, в чем дело». «Где ты?» — следует вдогонку, пока я молчу. «Я дома. Сейчас не нужно. Если завтра приедешь, спасибо. Можешь захватить мои вещи тогда? Что получится за раз, не обязательно все». В этот раз стремительного ответа я не получаю. Может быть, не получу и никакого. Не страшно. Чуть подождав, лениво размяв шею и выключив ноутбук, я поднимаюсь с дивана и подхожу к балкону. За двумя слоями окон — неслышно шелестящая темно-зеленой листвой посадка и старая раздолбанная дорога, по которой, аккуратно объезжая ямы, пробирается серебристая иномарка. Дальше, свернув за угол, она должна выехать на покрытый свежими неровными заплатками участок, а потом — потом она попадет на основное шоссе, где уже можно разогнаться и ехать довольно-таки комфортно. Сейчас ей нужно просто переждать. Просто пережить этот муторный этап своей дороги. Терпеливо и аккуратно. Вернувшись к оставленному на диване телефону, я проверяю сообщения: одно действительно пришло, минуту назад. «Я захвачу всё что ты захочешь, но я могу хотя бы понимать, почему я это делаю? Я не хочу этого делать, Макс». «Завтра поговорим», — отправляю я в ответ.***
Ты… Я уверен, я совершенно уверен, что это твоих рук дело. Ты что-то сказал ему… Но что? Неужели ты все рассказал? И он… и он больше не хочет меня знать… потому что я… потому что я совершил такое… потому что я… такая тварь? Да, это должно быть оно… Больше быть нечему. Но почему он отреагировал так? Это должно было быть отвращение. Презрение. Но это была злость. И обида. Это была почти ярость. Почему? «…Ты это сделал со мной». Что я сделал? Не понимаю. — Никит, выйди ты, пожалуйста! — Пошел на хуй отсюда! — Никит, выйди, пожалуйста. Мне сложно с тобой разговаривать через дверь. — А ты не разговаривай через дверь, а пошел на хуй отсюда! Я вижу… я вижу… вы просто решили меня добить… просто решили меня уничтожить… просто решили… — Сука, блять, что я вообще сделал тебе, а?! Никит, что я, блять, за всю свою жизнь тебе сделал?! — Что ты мне сделал, Влад? Ладно, ладно, я даже выйду ради этого… Щас… Щас я тебе скажу, что ты сделал… Знаешь, Влад, что ты мне сделал? Ты меня, Влад, за-е-бал. Вот что ты мне сделал. И не смотри на меня таким жалобным взглядом. Ты меня натурально, до чертиков заебал. Ты считаешь, что ты можешь угрожать мне, приходить ко мне домой и чего-то требовать, закатывать мне истерики, если что-то идет вразрез с твоими прихотями? Что, ты считаешь, дает тебе такое право? Ты считаешь, у тебя на меня право собственности? — Ну давай. Давай. Что еще? Чего ты остановился, а? Ну продолжай, давай, у т-тебя так хорошо получается. — О господи, Влад… — П-почему ты меня так… — Ну хватит. Успокойся. — Ты можешь просто сказать мне? Просто скажи мне, что ты ему сказал. Мне больше ничего не нужно. Я не буду… ничего. Я уйду, и ты меня больше не увидишь. Я обещаю. Никогда меня больше не увидишь. Я что угодно сделаю, все, что захочешь. Просто скажи мне, пожалуйста. Мне нужно знать. — Что я сказал кому? — Ты знаешь кому. А если ты не знаешь кому, если ты не понимаешь, о чем я, тоже скажи мне, и я тоже уйду. Никит… Скажи мне. Пожалуйста. Я не сделаю ничего. Мне просто нужно знать. — Я отвел его на Гранатный. — Что?.. Зачем? — Подумал, тебе нечего скрывать. — И что? Отвел, и что? — Ничего. Он долго смотрел на ваши фотки. — На какие фотки? — Влад, не прикидывайся идиотом. На ваши с Артемом фотки. — И что? Что ты сказал ему? — Мне ничего не требовалось говорить. Да и он, по-моему, не слышал ни слова, что я сказал. — Я не понимаю. И что, фотки? Ты хочешь сказать, что он ушел из-за фоток? — Влад. Я не знаю, из-за чего он ушел. Видимо, у него была на это какая-то причина. Причина?.. Причина бросить меня, не разбираясь? Что ж… что ж… я обещал. — Ок. Я понял тебя. Ну и как, Никит… ты доволен? — Чем? — Открыл ему глаза. Восстановил справедливость. Спас из моих когтей невинную душу. Ты ведь за этим всё делал? — У человека должна быть полная информация для принятия решений, вот и все. — И ты решил дать ему эту информацию, потому что… потому что, конечно, ты сможешь лучше меня всё объяснить, да? — Влад, за столько времени ты мог уже десять раз сам ему объяснить, почему ты с ним встречаешься. Если бы ты действительно собирался это сделать. — Я мог бы. Ты прав, я мог бы. Я не знаю, почему я этого не сделал. Только ты, Никит, понятия малейшего не имеешь, почему я с ним встречаюсь.***
Я люблю свои эмоции. Какими бы они ни были. Я принимаю свои эмоции. Я бережно держу их в своих руках, давая им всем пространство и право на существование. Каждую из них я замечаю и признаю. Я не прогоняю и не удерживаю их. Они уйдут, когда уйдут — не раньше и не позже. А пока что я буду просто их чувствовать. И любить. Какими бы они ни были. Я вовсе не потерян. Вот пол — он у меня под ногами. Что еще мне нужно? У меня есть свой дом. У меня есть своя кровать. У меня есть это мгновение. У меня есть воздух, которым я дышу. И у меня есть я. Что еще мне нужно? Пока ничего. Может быть, чего-то не хватает. Но сейчас нет никакой необходимости об этом думать. Нет необходимости что-то исправлять. Я разрешаю себе просто посидеть в тишине. Я разрешаю себе успокоиться и лечь спать. Лечь в теплую постель и заснуть. Сейчас — у меня всё есть. Сейчас — мне ничего не нужно.
