Часть 26, о дверях
29 августа 2021 г., 09:56
Кто, как не ты, это заслужил? Скажи ему спасибо.
Он еще слишком мягко обошелся с тобой. Потому что он мягкий. Природно добрый, хоть и отрицает это. Не то что ты. Паршивая собака, стремящаяся укусить побольнее.
Как ты посмел думать, что достоин его? Решил, что можешь безнаказанно быть счастлив? Уже забыл? Уже забыл, кто ты, да? Ну я тебе напомню.
Я тебе напомню… Я тебе напомню, тварь… Вот здесь… чтобы никогда не забывал… чтобы всегда на виду… Крестик на память… Теперь ты не забудешь… Теперь не забудешь, мразь…
***
Маленькая «брежневская» кухня на девятом этаже пронизана запахом кофе и горьким сигаретным дымом, вязнущим в солнечных лучах. На скрытом под цветастой скатертью старом раскладном столе две белые тарелки: в ту, что ближе ко мне, плюхается слегка подгоревшая яичница. Аппетита нет, и я, слабо потыкав вилкой в затвердевший белок, откладываю приборы обратно. Вид с этой кухни, казавшийся мне в детстве таким волнующим, сейчас навевает лишь тоску. Унылый двор, перечерканный проплешинами тропинок; виднеющийся за зубной поликлиникой парк и бронзовый памятник безымянным солдатам; сизая даль городской окраины. Когда-то это был для меня огромный неизведанный мир, а от взгляда вниз из окна захватывало дух. Порой мне не хватает тех эмоций и хочется обрести способность видеть вещи как в первый раз: сквозь не затертые рутиной линзы, в обход накопленных за годы страхов и сомнений. Хочется вновь восхищаться обыденным, вновь радоваться лету, вновь ждать дней рождения и… У меня почти, почти получилось. Гелька, озадаченно на меня поглядев, протягивает мне сигарету. — Нет, — отвечаю я. — Я уже полгода не курю. — Ну и что? — непонимающе приподнимает она брови. — Мне нравится хорошо себя чувствовать. Покачав лохматой с утра головой, Ангелина отхлебывает кофе из чашки. — Н-да, — вздыхает она. — Ужас. И он прям так и сказал? — Нет. Ничего он не сказал. Конечно же, он не скажет этого сам. — Ты тогда уверен, что… — Да блин, — перебиваю ее, — если бы ты видела все это, всю эту квартиру и этого Артема, у тебя бы не возникло вопросов даже. — Так, может, это не так хорошо, когда нет вопросов?.. — О господи, ну как ты себе этот разговор представляешь? «Ты был со мной, потому что я выгляжу как твой бывший?» «Нет, я был с тобой, потому что я люблю тебя». Ну и что дальше? Что это прояснит? Это ничего не прояснит. Говорит он правду или нет, я никак не смогу это проверить. Я не смогу залезть к нему в голову и посмотреть правильный вариант. Если он мне все это время врал, ему не составит труда соврать еще раз. А актерское мастерство у него ох как хорошо развито. А если он ответит «да» — ну, собственно, что тут еще выяснять, тот же итог. Соответственно — любой разговор не имеет смысла. Потому что у меня уже нет ему доверия. — Ты слишком рационально к этому подходишь, — недовольно поджимает губы Гелька. Повертевшись на табуретке, она закидывает лодыжку на колено другой ноги — а я снова теряюсь в своих эмоциях. О нем напоминает всё: неудобные позы для сидения, уличные коты, сковородки и даже Гелькина розовая резинка для волос — просто потому что как-то раз, когда мы тусовались без дела на кафедре, Ксюша зачем-то соорудила ему маленький смешной хвостик на макушке. Каждая вещь в моем мире теперь связана с ним. С тем, для кого я не больше, чем чье-то блеклое, подернутое рябью отражение. В первое мгновение я всегда инстинктивно тоскую по нему. В следующее мгновение меня окатывает раскаленной смолой. Я знаю, что мой мозг меня обманывает. Я знаю, что спустя несколько лет от этих переживаний и следа не останется. Я даже не чувствую боль от потери — ведь нельзя потерять то, что никогда не было моим. Я лишь чувствую… одиночество. Какое-то подлое бесчестное одиночество, прятавшееся под кроватью, делавшее вид, будто отстало и больше никогда не вернется, и теперь, скалясь и смеясь, вылезшее на глаза. — Хоть взял бы какую-нибудь фотку, я бы посмотрела, насколько он реально похож… — говорит Гелька. — Мне делать, что ли, больше нечего, кроме как чужие фотки воровать? — Ну сфоткал бы… фотку… — Гель, это не важно, — говорю, раздражаясь. — Я увидел все, что мне надо было увидеть. Я не собирался организовывать комиссию и проводить экспертизу на степень нашей схожести, и если меньше семидесяти пяти процентов, то значит все хорошо. — Ну просто, мне кажется, это всё немного… не знаю. — Она замолкает, поглядев в свою кружку. — Ты ведь не замечал до этого, чтобы он тебя с кем-то путал или что-то подобное. — Да Гель, в смысле не замечал? Он меня сам привел на их ебаную квартиру. Что тут еще замечать? Он меня туда на автомате привел! После чего, видимо, да, он, видимо, осознал, что это все как-то нехорошо, и… какое-то время, наверное, боролся с собой. Неудачно. — Ну ладно… Ты есть-то будешь? — А со мной он не фоткался. Вообще не фоткался. Один раз — и то удалил. Потому что нахер нужны фотки со мной, когда есть столько настоящих. Ну, парня настоящего нет — уж не знаю, где он и что с ним — ладно, тут можно и услугами дублера воспользоваться. А фотки с фальшивкой не нужны, фотки и реальные есть. — Не знаю, Максимка, не знаю, мне кажется, ты че-то уже… — Блин, ты не была с ним в отношениях. Ты не замечала всех этих мелких деталей. А они очень о многом говорят, на самом деле. — Ой, Шерлок Холмс, ладно, ешь, говорю, а то остынет. — Это подумать только… А я еще думал — че это у меня так гладко все складывается, че это он тут меня на пиво в Рыбинске зовет… Ага, бесплатный сыр где? Вот там… В Рыбинске. — В Рыбинске я была… — задумчиво отвечает Гелька. — У них там… диалект какой-то странный. Зашла я в супермаркет, мне кассирша на кассе что-то говорит — ни хуя не понимаю. Подходит другая, тоже говорит что-то — тоже ни хуя не понимаю. Так и не поняла ничего ни хуя, ну благо еду они мне пробили. Отломав вилкой неуклюжий кусочек яичницы, я все-таки отправляю его в рот. Жевать почему-то дается тяжелее обычного. Ангелина, закопавшаяся в телефон, вдруг начинает смеяться и протягивает к моему лицу экран. Я читаю: «шапочки для бассейна — идеальный атрибут борьбы за равенство. они действительно уравнивают. твоя внешность, фигура, социальный статус, доход — это всё неважно, когда ты надеваешь шапочку. в шапочке нужно просто быть хорошим человеком, потому что выглядишь ты всё равно как дебил». Губы слишком лениво растягивать в улыбку, и поэтому я лишь усмехаюсь через нос. — Слушай, я пойду, наверное, посплю, — говорю, отодвинув тарелку. — Заснул под утро, так еще утром разбудили долбежкой в дверь. — Какой долбежкой? — удивленно переспрашивает Гелька. — Да я ваще пиздец испугался. Ну вот прикинь ты, просто начинают, сука, долбить в дверь, не переставая. А потом ты подходишь к глазку — а там никого. Ну, сука, почти Стивен Кинг тебе. Гелька смотрит, непонимающе распахнув глаза. — Ну я потом открыл дверь, там по этажам какие-то мужики в защитных костюмах бегают. Прибежали и ко мне — всё обнюхали, не пахнет ли газом. Оказалось, что не пахнет. Радость-то какая. — А-а, — протягивает Гелька. — Вызвал кто-то, наверное. — Ладно. — Я поднимаюсь, прихватив с подоконника кипу дипломных бумаг. — Спасибо за принтер. И за еду. Сорри, я как-то не хочу есть совсем. — Ну мне больше достанется. Заглянув в телефон, я обнаруживаю новое уведомление. «Здесь», — высвечивается непривычно голое сообщение от Влада. «Дома? — пишу я. — Зайду вечером тогда». Пока я смотрю в экран, появляются две галочки «прочитано». Через несколько секунд статус «в сети» сменяется на «был недавно». Индикации набора ответа не следует. Ну, и ладно. Спасибо, что приехал вообще.***
Зябко и душно. Чувствую, как скатываются вниз градины пота под толстовкой. Несколько листочков выскальзывает из папки на блестящий кафель лифтового холла, мягко разлетаясь. Я подбираю их и складываю в правильном порядке, глубоко выдыхаю. Смерив взглядом следящую за мной из угла камеру, жму на звонок. Дверь открывается лишь спустя полминуты, громыхнув тяжелым засовом. Влад красивый — как и всегда. Пусть снова с мешками под глазами, с неуложенной копной волос и в длинной растянутой кофте — наверное, ему идет всё. Наверное, ему пойдет даже шапочка для бассейна. Может быть, я и сам его в каком-то смысле обманывал? Ведь вначале я влюбился просто в картинку, подписанную снизу умной цитатой. — Можно? — спрашиваю я, и он отходит, пропуская меня внутрь. Его безмолвный, не отрывающийся от меня взгляд немного холодит кожу на затылке. Я протягиваю ему бумаги. — Если в отзыве что-то не так, я могу переделать. В отзыве я поставил себе «отлично». Выделил лишь небольшие, несущественные недостатки, потому что уж совсем без недостатков не бывает. Влад по-прежнему молчаливо забирает листочки из моих рук, отходит к столу и, не читая, расписывается. — Ты… привез мне что-нибудь? — спрашиваю я, оглядывая коридор и виднеющуюся кухню-гостиную. Квартира сейчас кажется еще более пустынной, чем обычно. Вернувшись, Влад передает бумаги обратно и лишь теперь глухо отвечает: — Нет. — Окей… — утомленно вздыхаю. Да и черт с ними, с этими вещами, в конце концов. Новые куплю. — Зачем ты постригся? — спрашивает вдруг он. — А что, не так сильно нравлюсь тебе теперь? — О господи. — Монотонно-неподвижный налет усталости на его лице обрушивается, трансформируясь в усталость гнетущую и измученную. — Серьезно? То есть ты посмотрел на какие-то фотки и решил… что нужно меня, нахуй, послать, ничего не объяснить и уйти? — М, — киваю, поджав губы. — Сказал человек, который так любит давать объяснения. Нет, Влад, не только в фотках дело. Ты вот… ты все время просишь меня что-то тебе рассказать, говоришь, как тебе хотелось бы понимать меня, знать, что у меня внутри. Потому что, видите ли, тебя не интересуют смазливые мордашки. Что, в общем-то, видимо, правда, но не совсем в том смысле, в котором я думал. И вот ты это все говоришь, и что я получаю от тебя самого? Какие-то постоянные тайны, очевидно, ложь, отговорки о том, что ты морально не готов мне что-то сказать. Морально не готов сказать, как ты используешь меня, чтобы воссоздать отношения со своим бывшим? С которым… Я даже не знаю, Влад, я даже не знаю, что с ним стало, я думал обо всех этих реакциях — о реакциях Кати, и Тани, которая… которая сказала, что любила его, и я тогда даже не понял — я подумал, что она про тебя говорит, но теперь я понимаю, теперь это делает какой-то смысл… И, в общем, я даже боюсь предположить, где он сейчас и чем закончились эти отношения. — Я развожу руками, замолчав. Влад встречает мой монолог чуть вздернутым подбородком и холодным опущенным взглядом. — Понятно, — вновь бесстрастно отвечает он. — Что ж, ты правильно боишься. Я думаю, ты… все правильно сделал. Тебе будет лучше без меня. — Спасибо, Влад. Спасибо, это очень заботливо с твоей стороны. — Что ты от меня хочешь? — Ничего от тебя не хочу, — мотаю головой. — Ну вали тогда, — грубо врезается в уши. — Ох-хуительно. Как скажешь. Че тогда ваще мне высказывал про… — Иди, иди. Не трать на меня свое красноречие. — Пиздец нах, — обалдело усмехаюсь. Взявшись за ручку, я приоткрываю незапертую дверь и оборачиваюсь. — Удобно, да? Обвинить меня в том, что я молча ушел, чтобы потом, когда я начну говорить, самому меня выгнать? — Удобно, — летит в меня новая ледяная глыба. — Че ждешь-то? — Не, я просто немного шокирован. Я, наверное, в глубине души знал, что ты мудак, но на собственной шкуре как-то не доводилось ощущать. — Я мудак? Хули ты хочешь от меня? Чтоб я тебя снова уговаривал остаться, что ли? — Да нет, у меня не было таких иллюзий. Игрушка сломалась, но ничего страшного, ты, кажется, уже наигрался. — Что ты сказал? В меня вцепляется почти животный взгляд двух прищуренных глаз. Тело непроизвольно сковывает страх. В который раз в сознании мелькает мысль, что я его не знаю. Я совершенно его не знаю. — Раньше я бы показал фак на эмоциях, но сейчас… как-то не стоит оно того. Вдруг убьешь еще. Медленно, словно против воли он отводит глаза, отворачивает голову. Секунды тянутся в тишине, и постепенно его лицо теряет агрессивное выражение. Он размыкает губы, будто собираясь что-то сказать, но не издает ни звука и лишь смотрит рассеянным взглядом куда-то вниз. — Я пойду, — говорю негромко, вновь толкая вперед дверь. — Прости меня, — доносится голос — нет, слабый шелест — из-за спины. Я торможу и поворачиваюсь. — Я… очень измотан и очень устал. — Он говорит, едва шевеля губами, и я с трудом различаю его скатывающиеся в шепот слова. — Я не здраво мыслю сейчас. Я бы никогда ничего не… Я не хотел так срываться на тебе… Это… какая-то… дурацкая… злость… Я просто не могу справиться. Я не хочу, чтобы ты уходил. Если ты… если тебе важно… Если эти отношения были хоть сколько-нибудь важны для тебя и ты хотел бы хотя бы попытаться их сохранить… — А что сохранять, Влад? — спрашиваю я, и, кажется, это самая тяжелая вещь, которую я говорил в своей жизни. — Не было ведь отношений. По крайней мере, у тебя со мной. — Да ты действительно в это веришь? — Он все-таки поднимает ко мне взгляд. — В то, что я пытался что-то там воссоздать? — А во что мне еще верить? Какой еще интерес такой, как ты, может иметь к такому, как я? Я уже слишком много верил, и посмотри, к чему это привело меня. — К чему это привело тебя? — спрашивает он. — Прости, но я, если честно, не вижу, к чему это привело тебя. Еще позавчера утром ты говорил, как тебе хорошо и как ты лучше чувствуешь себя. — Да, что ж, — киваю я, — этого не отнять, за это я тебе действительно благодарен. Это позволяет мне сейчас стоять на двух ногах и говорить с тобой, вместо того чтобы скулить, валяясь на полу, и рвать диплом. Впрочем, как ты и сказал, ты действительно мало что сделал. Ты просто показал мне, что человек при правильном подходе способен себя менять. Но даже за это, даже за это я буду благодарен тебе всегда, несмотря ни на что. Только вот это не отменяет всего остального. — И ты готов… — сделав паузу, он непонимающе качает головой, — просто уйти? И все? Из моей груди вырывается долгий тяжелый вздох. — Влад, я… Я просто не могу находиться в таких отношениях. Это — всё. Для меня здесь нет никакого продолжения. Прости. Не знаю, за что, но прости. Я чувствую, как будто я тебя чем-то… Как будто ты считаешь, что я в чем-то не прав. Может быть, я не прав. Я сам не идеальный. Я сам делал… скрывал от тебя вещи, и врал тебе, я знаю. Может быть, я не прав, может быть, я прав, но я не могу. Прости, что я не могу закрыть на всё это глаза и продолжать как ни в чем не бывало, прости, что я не безвольная тряпка, которая все потерпит, лишь бы быть с тобой. Прости, если я тебя до этого чем-то разозлил, я, может быть, что-то сказал, не подумав. Я, наверное, не должен был говорить про ваши отношения. Это меня совершенно не касается, и я, собственно, ничего не знаю об этом. В общем… я надеюсь, ты будешь в порядке. Чувствуя, как подгибаются собственные колени, я в третий раз хватаюсь за чертову ручку, только затем чтобы снова замереть от еле слышного голоса в спину: — Я считаю, что ты не прав. — Окей… — пожимаю я плечами. Он делает два шага ко мне, приближается почти вплотную. — Я… — раскрываются его чуть потрескавшиеся губы. — Ты… просто не понимаешь, насколько ты не прав. — Насколько? — спрашиваю тихо. Отпущенная мной приоткрытая дверь продолжает медленно распахиваться, и я тяну ее обратно. У моего виска — слегка подрагивающие пальцы чужой руки — осторожные, едва щекочущие мне кожу. Его лицо очень близко — так, что я не могу сфокусировать на нем взгляд. Откуда-то словно веет вдруг легким морским бризом, и я, не способный предпринять никаких других действий, лишь чего-то жду, напрягая слух. Слух улавливает неожиданный резкий выдох. Влад больше не касается моего лица: натянув обратно задравшийся рукав кофты, он отчего-то крепко сжимает свою кисть, растирая ее сквозь ткань. Его движения кажутся мне нервозными и дергаными, словно обсессивными. Издавая странные приглушенные хмыканья, он чему-то кивает, беспорядочно переводя взгляд из стороны в сторону. — Ты в порядке? — спрашиваю, нахмурившись, но он не отвечает. — Влад? — А? — Он вскидывает ко мне голову, но тут же продолжает кивать, будто испугавшись моего взгляда. — Да… да… в порядке. — Что с тобой? — Ты, эм… ты иди, ты иди, — отмахивается он вдруг, — все хорошо. — Насколько я не прав? — повторяю зачем-то вопрос. — М? — приподнимает брови Влад. Вздохнув и покачав головой, словно отгоняя наваждение, я говорю: — Ты себя странно ведешь. Я немного боюсь за тебя. Влад, как будто громадным усилием заставив себя стоять спокойно, вымученно улыбается. — Да нет, Макс, это просто… Не переживай. Иди, давай, спишемся. Я тебе… вещи… да. Мне нужно… — замолкает, сосредоточенно потерев шею, — немного побыть одному. — А-га… Постояв еще некоторое время в бездумной прострации, я выхожу, закрыв за собой дверь. Двигаться дальше ноги почему-то отказываются. Через несколько минут я слышу, как запирается засов.
