Если солнце вдруг зайдет, я верну его обратно

      — Ты знаешь… я сегодня впервые за восемь месяцев не умылся утром.              Подтянув к себе ноги, я поудобнее усаживаюсь на смятой постели. Блондин из «Эйч энд Эм», перебравшийся в кресло, чтобы закурить, отрывается от поэтично-задумчивого взгляда в темноту за окном.              — Бывает, — говорит, пожав плечами.              Плечи у него большие, широкие. Еще сегодня утром, когда они были под мешковатой черной толстовкой, он уже мне приглянулся. Показался немного странным, несообразным: высокий и крупный, явно за тридцать, одевающийся как подросток и красящий волосы в блонд. Может, этим и понравился, кто его теперь разберет. Все началось с моего безобидного взгляда, не успевшего — или поленившегося — вовремя улизнуть с его лица, и вот я уже пишу ему свой номер на чеке. Впрочем, когда он действительно мне позвонил, я немало удивился.              — Но мне это больше не страшно. Знаешь почему?       — Почему? — равнодушно спрашивает блондин.              Я помнил его имя, пока стоял на кассе. Оно было указано на бейджике. Но теперь уже все вылетело из головы.              — Потому что я снова умоюсь завтра утром. Не в следующий понедельник. Не никогда больше. А просто завтра утром, без всяких угрызений совести. Потому что теперь я могу.       — Здорово.       — На самом деле это забавно. В смысле, забавно, в какие дебри тебя может завести повторение неправильных привычек. Я довел себя до того, что боялся лишнего действия, как раскаленного утюга. Ни в коем случае нельзя сделать лишнего действия — только то, что совершенно необходимо. Если честно, я уже с трудом могу вспомнить, каково это было. Я многое с трудом теперь могу вспомнить. Даже просто представить. Хотя еще несколько месяцев назад это было для меня странно. Я шел по улице, смотрел на людей и думал — вау. Я подумал — я ведь просто обычный человек теперь. Ничем не выделяющийся. Раньше я всегда относился к себе как к кому-то особенному, не такому, как все. Раньше я был не похож на них. А теперь у меня больше нет никаких особенностей. Теперь я просто обычный. И мне от этого стало так странно и так легко. Представляешь? Я просто нормальный человек. Я просто самый обыкновенный человек.              Блондин, неуверенно покосившись в мою сторону, вдруг широко усмехается, выдохнув пар.              — Мне так не кажется, — мотает он головой и добавляет: — Клевый секс зато. Повторим как-нибудь?              Да что ты понимаешь. Что ты вот вообще понимаешь?              — Да, конечно, — отвечаю я.

***

             — Че, уже новый хлыщ? — Гелька впивается в меня хищным взглядом, не успеваю я приземлиться за столик. — С мерседесов на отечественный автопром?       — Чего? — переспрашиваю, поморщившись.       — Что за блондинчик тебя подвозил?              Плюхнувшись в мягкое кресло, я отвлекаюсь, чтобы поблагодарить официантку, стремительно примчавшуюся с меню.              — Ничего за блондинчик, — отвечаю, когда она уходит. — У нас просто секс.       — Опять вернулся к беспорядочным связям, что ли?       — Да блин, к каким… Не знаю. Это, скорее, было случайно.       — Ну я и говорю.       — Ладно. Всё. Говорит она… Давай вот лучше поговорим о моей квартире. Я не знаю, куда мне девать весь этот хлам. Всю эту старую посуду, какие-то покрывала, старую технику, Дарьи Донцовой целая полка. Не говоря уже про тридцатилитровые банки с соленьями, которыми всё заставлено у бабушки и у деда под кроватями. Это ведь можно всё, типа, вместе с квартирой продать?       — Я-то откуда знаю, я ж не риелтор.              Гелька тяжко вздыхает и отламывает вилкой крупный кусок от своего чизкейка.              — Да, так можно, я знаю, — подтверждающе киваю головой.              Я знаю, что мама Влада когда-то так сделала. Оставила за собой все ненужное, все больше не важное. Когда цель и смысл ее существования постепенно сузились до размеров бутылочного горлышка, за пределами которого, как за мутным стеклом, всё потускнело и потеряло свое значение. Но затем пришел кто-то другой, и ненужное снова стало нужным. А затем кто-то другой тоже ушел. Все течет. Все меняется.              — Он привез мне кота вчера, — говорю, помолчав. — И вещи мои. Я не думал, что он привезет, он мне не писал неделю, наверное. Я уже успел себе новое шмотье закупить.              «Я… — сказал он, показав на две сумки, — сложил, что нашел. Эта с кошачьими вещами. Если что-то еще найду, довезу. Если чего-то не хватает, пиши». «Спасибо», — сказал я. «Ок», — ответил он, помедлив, и ушел. На мгновение во мне проскользнуло желание выбежать за ним на лестничную площадку.              — И-и-и… я не знаю. Это просто странно. Странно от мысли, что… я его больше никогда не увижу. Не, не, я понимаю, что это нормально и… Я никогда, наверное, и не думал, что это вообще продлится так долго. Я не знал, как именно это закончится, но, наверное, я всегда знал, что это закончится. Просто… просто странно. Странно чувствуется. Не обращай внимания. Не знаю, что хочу сказать. Странно, что ты проводил с человеком почти каждый день и теперь ты больше его никогда не увидишь.       — Что-нибудь выбрали? — спрашивает подошедшая официантка.       — Да. Карбонару, пожалуйста, и… и всё.              Кивнув, девушка забирает меню и поспешно убегает к другому столику, откуда ее пронзает взглядом недовольная дама. Краем сознания я с удовлетворением отмечаю, что раньше, случайно сказав «и», я несомненно бы продолжил, заказав что-нибудь, абсолютно мне не нужное. Мелочь, но даже за мелочи не будет лишним себя похвалить.              — Скучаешь по нему? — грустно подперев рукой подбородок, спрашивает Гелька.       — На самом деле я… — заминаюсь. — Нет, я не скучал, это не то слово, которое я могу здесь использовать, потому что это значило бы скучать по фантазии. Но на самом деле у меня начал зудеть этот вопрос… Это пока не то чтобы сомнение, это просто… А что, если я не прав? Что, если я действительно не прав?       — В чем именно?       — Я решил тогда, что раз его слова могут быть ложью, то не имеет смысла верить ему, не имеет смысла даже говорить с ним. И где-то в этой цепочке я упустил, что… если его слова могут не быть ложью, то… то есть вероятность, что я сделал по отношению к нему супер хуевую вещь. Понимаешь? — Я с беспомощностью смотрю на Гельку.       — Слушай, — говорит она, строго взглянув на меня в ответ. — В любом случае ты один ничего не сделал. Он взрослый человек. У него есть руки, ноги, язык и так далее. И он согласился с твоим решением. По тому впечатлению, что он на меня производит по твоим рассказам, он не из тех людей, кто будет принимать что-то, с чем он не согласен. Верно?       — Возможно… Да. Ты права. Наверное, ты права. Скорее всего, это просто… принятие желаемого за действительное.              Ведь я так долго ждал от него этих слов. Ведь я так надеялся — каждый раз, когда его губы были у моего уха, каждый раз, когда он прижимался ко мне после секса. И это совершенно объяснимо, что теперь мне тяжело смириться с напрасностью своих ожиданий.              Но факт в том, что… услышав даже эти слова сейчас, я все равно не смогу до конца поверить, я все равно не смогу избавиться от сомнений. Как бы оно дальше ни было, оно никогда уже не будет тем, чего я хотел. Это нужно просто принять. Это моя новая реальность.

***

             — Привет… Как ты?              Привет… как я?              — М? Влад?..              А-а… Это, наверное, вопрос с подвохом.              — Лиз, зачем ты пришла? Сказать «я же тебе говорила»?       — Это сейчас совершенно ни к чему было, Влад. Я ничего не сделала, чтобы заслужить твои нападки.       — Извини. Зачем ты пришла?       — Никита мне сказал, что случилось…       — «Случилось»? Интересный выбор слова для описания его действий.       — Слушай, я не на его стороне здесь. Я не считаю, что он поступил правильно. Хотя я и не считаю, что ты поступил правильно тоже.       — Да ты что? Какая неожиданность.       — Макс… не вернулся?       — Зачем бы ему возвращаться?       — Потому что… потому что ты ведь… ты ведь объяснил ему все, да?       — Что объяснил?       — Объяснил, что все не так, как он подумал.       — Его не волнуют мои объяснения. И, если честно, они и не должны. Он прав. Я не заслуживаю прощения. Я не заслужил ни единого дня, который я провел с ним. Все, что от меня требовалось в жизни, — это сдохнуть пораньше. Я даже этого не смог сделать, а ведь столько возможностей предоставлялось.       — Он так и сказал?       — Нет. Ему не нужно ничего говорить. Это просто факт.       — Понятно… Понятно… Ну, то есть я зря тебе поверила, да?       — Что?       — Я говорю, я зря тебе поверила?

Счастье

      — Я так надеялся, что мы с тобой больше не увидимся, — произносит Роман, полежав в молчании и отдышавшись.              Я усмехаюсь, повернувшись на бок к нему лицом.              — Да, я тоже.              Роман снова в хорошей форме. Прошлой осенью, когда я виделся с ним в последний раз, он уже почти реабилитировался после операции на венах и сильно переживал, что ему придется набирать массу с нуля. Но, видимо, он справляется, и я за него рад. Только вот, если быть честным, меня самого его форма никогда особенно не привлекала. Как, впрочем, и другие детали его внешности: невысокий рост, расплывчато-мягкие черты лица, отсутствие какой бы то ни было растительности на голове. Нет, он никогда не нравился мне внешне. Но почему именно ему я решил сегодня написать?              — Ну так что случилось? — спрашивает он, внимательно на меня посмотрев.              Ах… вот почему.              — Ничего, о чем мне хотелось бы говорить, — не совсем искренне улыбаюсь.       — Как знаешь. Я выслушаю, если передумаешь.              Да, ты выслушаешь, я знаю. Ты не блондин из «Эйч энд Эм», с которым у меня ровно ноль точек соприкосновения, если не считать парочку физических. И пусть говорить я не хочу, мне все равно как-то приятнее лежать сейчас именно в твоей постели.              — Случилось, что я начал прогать и устроился на работу.              Роман растягивает тонкие губы в усмешку.              — С этим я и не сомневался, что у тебя все сложится.       — Ну, я сомневался. Меня мой босс на собесе два часа гонял, спрашивал вообще все, что только можно спросить, уже до интегралов и задачек про монетки дошли. Ну задачу про монетки я решил, она легкая. И интегралы-то я получше него знаю, наверное. Но вот остальное, про базы данных и т.д. — это было тяжко. Я что-то отвечал, но очень неуверенно, и думал, что все завалил. Потом он мне сказал, что просто так все это спрашивал, ради интереса.       — И что за задача про монетки?       — Ну вот есть восемь монеток, — воодушевившись, приподнимаюсь на локте. — Одна из них фальшивая и тяжелее других. За какое минимальное количество взвешиваний ее можно найти?       — Хм. Ну за три, наверное, — говорит Роман, подумав.       — Нет. За два.       — Как?
       — Ну как, думай. — Укладываюсь обратно, положив руку под голову. — Если не придумаешь к утру, я скажу.       — Вряд ли я стану думать об этом до утра. — Роман мягко улыбается.       — Да, ты прав, — улыбаюсь в ответ. — Это точно не самое важное.              Ничего не сказав, Роман долго и как будто бы с интересом меня разглядывает.              — Что? — спрашиваю я непонятливо.       — Ты кажешься мне каким-то другим. — Маленькие глаза на добродушном лице задумчиво прищуриваются.       — Другим? В смысле?       — Это, наверное, странно, но ты кажешься мне более счастливым, чем раньше.              Громко рассмеявшись, я отворачиваюсь к потолку.              — Забавно. Я бы, скорее, сказал, что счастье — это утопия.       — Отчего же? Думаешь, не бывает счастливых людей?       — Эм-м… — почесываю нос, — как тебе сказать. Бывают, конечно.              Ненадолго замолчав, я вспоминаю прочитанную недавно новостную статью.              — Вот, например, по опросам россиян, знаешь, сколько средний москвич должен зарабатывать, чтобы быть счастливым?       — Ну и?       — Двести двенадцать тысяч.       — Неплохо, — усмехается Роман. — Повезло мне, что я не москвич.       — Да, наверное… Я помню, что меня в детстве сильно бесила фраза «не в деньгах счастье». Я думал — ну что за бред, не надо говорить людям, в чем для них счастье. У всех оно в разном, и, может быть, для кого-то оно и в деньгах, что в этом плохого? Ведь суть не деньги сами по себе, а то, какие они возможности могут дать.       — Ну, это так и есть, ты был прав. — Он придвигается чуть ближе, положив руку мне на живот.       — Да нет. Это не так. Я был тупой пиздюк, и мне просто нравилось думать, что если меня раздражают эти «народные мудрости», значит я умнее. Я еще раньше почему-то думал, что вообще все люди в какой-то момент становятся счастливыми. Ну, знаешь, типа, они всё преодолели, и стали счастливы, и продолжают жить долго и счастливо. Думал, что это какой-то ультимативный исход. Ну, может, не для всех, но для большинства. Типа, для хороших людей. Не знаю, откуда во мне это взялось. Возможно, из голливудских фильмов или каких-то детских сказок. И до меня только недавно дошло, что человек, в общем-то, совсем не должен быть счастлив. И не обязательно будет. И что для счастья вообще-то нет никаких предпосылок. Это не что-то, к чему тебя расположила природа. Это не что-то, к чему ты должен прийти естественным образом. Это просто какая-то часть современной культуры — стремление к счастью. Да может, и не только современной, но культуры. Потому что мы путаем счастье с достижением. Да, как биологические существа мы постоянно стремимся к тому, чтобы наш мозг нас поощрил, выдал бы нам награду в виде положительных эмоций. Как собачка выполняет действия за лакомство. Но мы-то умнее собачки, мы можем строить длинные цепочки, чтобы получить еще больше вознаграждения. Отказываемся от сиюминутных удовольствий, чтобы потом получить удовольствие помасштабнее. Выстраиваем карьеру, физическую форму, успех — и всё в ожидании награды, гормонов радости. И мы действительно получаем эту награду. Потому что мы биологически так работаем. А вот чего мы не получаем — так это счастья. Потому что никто не программировал человека быть счастливым. Так же, как человек не запрограммирован уметь прыгать с шестом на пять метров. Если ты этому не научишься, этого не будет. Ну, есть, может, какие-то чуваки, у которых талант, генетика и…                     — Я не понимаю, что ты, блин, говоришь.       — Я говорю, Влад, я зря тебе поверила?       — Да я не знаю, Лиз, я не знаю, зря или не зря, потому что я не понимаю, блин, что ты говоришь. В чем ты мне зря поверила?       — Я зря поверила, что у тебя к нему реальные здоровые чувства и что тебе действительно стало лучше?       — Ах, вот оно что, чувства… Это не имеет никакого значения. Мои чувства не имеют никакого значения.       — Мне кажется, только они и имеют значение.       — Нет.       — Почему нет?       — Потому что нет.       — А что тогда имеет значение?              Да блядская хуйня, когда же это закончится?..

Первая вещь

      — «…когда я сделаю все дела по дому. Я буду счастлив, когда я пройду это собеседование. Я буду счастлив, когда я выздоровею. Я буду счастлив, когда я буду зарабатывать триста тысяч. Я буду счастлив, когда я уеду в Канаду». А еще интереснее, когда уже не остается никаких «когда», а все равно как будто бы чего-то не хватает… Как будто этого «когда» и не хватает. Потому что всё это — только поиск кратковременной награды, а не поиск счастья. И вот… Учиться-то прыгать с шестом — это довольно понятно как. А учиться быть счастливым — ох-хо-хо…       — Что же тогда делать? — спрашивает Роман, как будто бы пытаясь сдержать смех.       — А что делать? — пожимаю плечами. — Ничего не делать, жить… Вот многие-то и с шестом прыгать не умеют, а ничего — тоже нормально живут.       — Ну в этом ты прав.              Чужая рука плавно перемещается с живота мне на плечо. Его ладонь теплая, но прикосновение не откликается ответной теплотой где-то внутри.              — Но я вот для себя в какой-то момент решил… — продолжаю, помолчав, — что все-таки хочу научиться.       — Научиться быть счастливым? Или прыгать с шестом?       — Ну… на самом деле и не то, и не другое. Поначалу я просто… хотел успокоить нервы.       — М-м-м… — протягивает Роман. — Это было как-то связано с тем, почему ты написал мне сегодня?       — Нет, — усмехаюсь, — нет… Это… долгая история.       — Я же говорю — я выслушаю.              В обращенном ко мне взгляде — внимательная сосредоточенность.              — Ну… когда началась вся эта тема с ковидом… я поначалу вообще не заморачивался. Мол, а, это где-то там, пока до нас дойдет, уже вакцину сделают. Потом я — ну, так просто, ради интереса — начал следить за статистикой — я люблю статистику. Потом я начал читать новости, а потом… я начал два раза в день мерить температуру, потому что мне казалось, что я себя хуево чувствую. Вернее, мне не казалось, а я реально себя хуево чувствовал, и температура у меня была тридцать семь с половиной. И я на что только не обследовался, да вот только по всем обследованиям у меня — бычье здоровье, и вообще хоть в космонавты отправляй. И вот как-то он мне…              Как-то он мне говорит: «Макси, давай бартер. Ты мне отдаешь свой градусник, а я тебе дам приложение для медитаций». А я ему отвечаю: «Это не бартер. Приложение для медитаций не твое, я его и без тебя могу скачать». И он говорит: «Нет, не можешь, ты не знаешь какое. А я тебе скажу, какое хорошее».              — М? Что он тебе? И кто?       — Да не суть важно. В общем, это штука называется медитацией осознанности. Вернее, я не знаю, как это правильно называется, потому что медитирую я только по двадцать минут в день. Все остальное время я просто стараюсь отдавать себе отчет в своих действиях. И мыслях. И эмоциях. Ну, отдавать отчет — как-то страшно звучит. Скорее, просто замечать. Замечать, что я в данный момент чувствую физически и эмоционально. О чем я думаю, что я делаю. И что происходит вокруг. Это сам по себе довольно полезный навык, особенно когда у тебя есть привычка проживать свое настоящее в беспокойстве о будущем или мысленном прокручивании прошлого. Но помимо этого… я вынес для себя еще три полезные вещи. Три на самом деле банальные вещи, о которых я миллион раз где-то до этого слышал и которые не несли для меня никакого смысла. Даже бесили, можно сказать. Да, как же много вещей меня раньше бесило… Ну, вот, например, принятие. Принятие вещей, которые ты не можешь изменить. На которые ты не можешь повлиять. Но что это такое — принятие? Какая-то непонятная штука из интернета, «семь стадий принятия горя». Или что-то из христианства — мол, подставь другую щеку. И чем вообще принятие факта должно отличаться от обыкновенного знания этого факта? Так вот я для себя потом понял чем. Я заметил, что сознательно или подсознательно у меня есть установка: «Я не хочу, чтобы это происходило. Я хочу, чтобы было по-другому». Эта установка говорит мне: то, что сейчас есть, — это плохо. Эта установка заставляет меня сопротивляться тому, что уже произошло. Пандемия — плохо, я не хочу пандемию. Температура — плохо, я не хочу температуру. Поэтому я буду всеми своими внутренними помыслами сопротивляться этому. Когда я осознал это, я начал говорить себе другие слова. Я начал говорить себе: «Это так, как оно есть. Это не хорошо и не плохо. Другого просто нет». Как ни странно, когда я в первый раз сказал себе это, вот именно вслух произнес эти слова в своей голове, мне стало легче. Ненадолго, правда, совсем ненадолго. Но суть в том, что ты всегда начинаешь по чуть-чуть, ты всегда начинаешь понемногу, и иногда ты долго простаиваешь без какого-то видимого результата, пока ты не перестанешь гнаться за результатом вовсе, и потом ты просто…                     — М? Твои чувства не имеют значения, а что имеет?              Если я буду это игнорировать…              — Макс для тебя имеет значение?              …может, оно исчезнет.              — Или тоже нет?       — Лиз, отвали от меня, пожалуйста. Я не понимаю, к чему этот разговор, и у меня нет никаких сил его вести.       — Ты знаешь быстрый способ от меня избавиться.       — Какой же?       — Можешь избавиться от меня физически. Или ответить на вопрос.       — Боже… Серьезно, ты получаешь от этого удовольствие, да? Ты точно получаешь от этого удовольствие, потому что невозможно так долго доебывать человека, не получая от этого удовольствия.

Вторая вещь

      — …и на самом деле здесь очень много противоречий. Эта практика якобы не должна лишать тебя амбиций и прочего. И она действительно не лишает, если практиковать ее избирательно. Но… вот если реально, реально прям в это погружаться, то я, например, чувствую, как мне просто становятся безразличны многие стремления, которые у меня раньше были.       — Например?       — Ну, например, стать самым охуенным человеком в мире, я не знаю.              Подозрительно нахмурив брови, Роман с сомнением улыбается.              — Ясно все с тобой, — заключает он погодя и, усмехнувшись, добавляет: — Ну а вторая-то вещь какая?       — Какая вторая вещь? — непонимающе поворачиваю к нему голову; в ответ раздается хохот.       — Ну первая вещь — это принятие, а дальше?       — А, это… М, делаешь вид, что слушал меня, да?       — Я и правда тебя слушал. — Его лицо вновь принимает серьезное выражение.              Наверное, он был бы хорошим другом, если бы был моим другом. Если бы дружба была возможной, не перетекая ни во что постороннее.              — Вторая вещь… Вторая вещь — это, наверное, о том, как что-то отпустить. «Отпустить» — это тоже что-то такое… «Чил, бро, отпусти ситуацию». Всегда казалось мне наиболее бесполезным советом из всех, вне зависимости от контекста. Потому что нельзя, черт возьми, так просто взять — и отпустить что-то. Но, ты знаешь, ваще-то я как-то попробовал, и у меня получилось.              По комнате вновь прокатывается громкий смех.              — Нет, серьезно, — восклицаю, привстав с подушки для пущей убедительности. — Ну вот пишет тебе какой-то гондон в интернете, начинает с тобой препираться, и ты пытаешься его как-то перезлословить, или доказать ему что-то, или даже произвести на него впечатление. Тебе хочется, чтобы он понял, что это он — тупой, а ты умный. И ни в коем случае ни при каких обстоятельствах нельзя позволить, чтобы он остался при своем неправильном мнении.              «В интернете кто-то не прав» — под авторством Аси Казанцевой — стояла у него на полке, где-то в самом низу. Поверхностно ее пролистав, я понял, что вовсе она и не об интернете, и сложил ее в свой список для чтения: высокую стопку на полу у окна, которую однажды разнес бесившийся кот — запрыгнув с разгона сверху и всё повалив. Стопку я привел в порядок, но до Аси Казанцевой очередь так и не дошла.              — Вот… Ну, в общем, я как-то раз понял, что я могу этого не делать. Вот откровение-то, да? — усмехаюсь. — Я понял, что я не должен никого ни в чем убеждать. Я не обязан. И это тебя вдруг так… расслабляет. Так легко-легко сразу становится. Ведь есть столько вещей в мире, к которым тебя совершенно никто не принуждает. Ты не обязан кому-то что-то доказывать, ты не обязан с первого раза сдать на права, ты не обязан быть интересным собеседником. Ты не обязан делать всё идеально. Все эти вещи, на которые ты сам себя обрекаешь… И от которых ты можешь просто освободить себя. Свобода — это такое приятное ощущение. Но… даже она тебе не дается просто так, даже ее нужно тренировать. Все на свете нужно тренировать, черт возьми.       — Как сложно жить… — цокает Роман, покачав головой.       — Но… на самом деле это всё… это всё важно и хорошо, но основное…                     — Ну так что?              Ладно. Ладно… Пусть она успокоится. Никто не увидит, как ты сдался. Никто не узнает.              — Да, он имеет для меня значение.       — Но… вроде как… не очень большое, да?              Как только она уйдет, ничего из этого вновь станет не важно.              — Очень большое.       — Почему тогда ты сидишь здесь и гипнотизируешь клок кошачьей шерсти вместо того, чтобы пытаться все ему объяснить?..              Нет, она не уйдет. Она не успокоится!              — Сколько у тебя еще вопросов, Лиз? Просто скажи мне, чтобы я понимал. Возможно, мне будет проще действительно физически от тебя избавиться.       — Я не знаю, сколько у меня вопросов. Они появляются в процессе, один за другим, потому что я вроде как слышу одно, а вижу совсем другое. Вот я и не понимаю, можешь разъяснить для меня это противоречие?

Третья вещь

      — …основное, что реально повлияло… и влияет, наверное, на все аспекты моей жизни… На самом деле я даже никогда не мог представить, насколько для меня это окажется мощным средством. Короче, я слушаю… эту женщину… Она просто ведет медитации в приложении. У нее такой очень приятный успокаивающий голос, она в начале немного тебя настраивает на медитацию и после, в конце, ну, там, чуть-чуть говорит на разные темы. Я некоторые вещи фильтрую, которые она говорит, оставляю только, что считаю для себя полезным, или то, что инсайты вдруг какие-то дает. Так вот она как-то говорит, типа: мы, значит, не любим, когда другие нас критикуют или называют какими-то неприятными словами, но вот когда мы сами с собой в такой манере говорим — это для нас почему-то в порядке вещей. И я по первости это тоже отфильтровал — подумал, ну, да, логично, от себя-то не так обидно. А я этому на самом деле очень был подвержен всегда, я ругал себя за любую ерунду, какую только можно, слова «дебил» и «идиот» в обращении к себе — это повседневная норма. Может быть, потому я и подумал — ну а как по-другому? И, главное, зачем? Ну, потом я услышал от нее это второй раз и — ну ладно, к черту предвзятость, давай попробую, почему бы и нет. И я сознательно изменил язык, на котором я с собой разговариваю. Я перестал критиковать себя. Перестал ругать себя. Перестал называть себя какими бы то ни было оскорблениями. Если я делаю ошибку, я стараюсь говорить себе: «Ничего страшного, я сделал все, что мог». Даже если я делаю ошибку в двадцатый раз. Или, например, если я не могу заснуть, я не думаю о том, какой у меня дурацкий мозг и какая у меня тупая физиология, а стремлюсь оказать себе сочувствие. И… ты знаешь… я никогда не предполагал, что такое может со мной произойти. Я полюбил себя. Я, кто всю жизнь считал себя какой-то невнятной никчемной поеботиной, — я себя полюбил. И с этим пришло столько странных эффектов. Ты начинаешь любить не только себя, ты начинаешь любить все остальное. Даже других людей. Людей, которых ты до этого боялся, ты начинаешь их любить. И в тот момент, когда ты чувствуешь это, ты не боишься их больше. Или даже соседей. Я перестал ненавидеть своего соседа со второго этажа, понимаешь? Нет, я все еще считаю неправильным, что он орет песни в три ночи, но… это больше не вызывает у меня агрессии. Это больше мне почти не мешает. И когда я думаю о нем… я, в принципе, способен сочувствовать ему тоже. Вообще, когда ты можешь просто поговорить с собой, без осуждения, быть максимально открытым и принимать себя, принимать всё, что существует в тебе…                     — Да! Он имеет значение. Именно поэтому я сижу здесь. Именно поэтому мне нужно держаться от него подальше.       — Почему? Ты боишься причинить ему боль, потому что твои чувства к нему недостаточно сильны?       — Нет.       — А почему тогда тебе нужно держаться от него подальше?       — Ладно, хватит. Хватит. Да, я сижу, потому что я слабохарактерное дерьмо, потому что я ненавижу себя и мне нравится себя мучать. Да, да, да, ты права.       — И при этом ты утверждаешь, что он имеет для тебя значение?              С-с-сука… Прекрати. Пожалуйста, перестань. Зачем ты это делаешь?

Четвертая вещь

      — …но иногда… Иногда ты просто… Да, я говорю тебе, как у меня тут всё идеально, но это, конечно же, не так. Вернее, это далеко не всегда так. Иногда ты просто забываешься, впадаешь в старые привычки, в самобичевания. Но это не самое сложное. Это всего лишь требует тренировок осознанности. Самое сложное — это когда ты просто не хочешь. Ты чувствуешь какую-то эмоцию… и эта эмоция настолько сильная, что тебе просто плевать на все остальное. Когда ты злишься и хочешь продолжать злиться. Когда тебе больно, и ты не хочешь расставаться с этой болью. Ты не станешь останавливать себя, когда ты этого не хочешь, даже если ты прекрасно осознаешь свое состояние. И я не знаю, я понятия не имею, что нужно делать, когда это происходит. Иногда мне помогает опять же вербально произнести это. Просто сказать: «Да, я злюсь и не хочу останавливаться»…              Просто сказать: «Да, ты сделал мне хуево, и я чувствую себя использованным и не имеющим самостоятельной ценности, настолько что мне не хочется даже пытаться снова поверить в себя».              — …сосредоточиться на физических ощущениях, которые эта злость вызывает. Бывает, что отпускает, бывает, что нет. Но когда я все-таки выхожу из этого состояния — а я выхожу из него, потому что ничто не может длиться вечно — я не ругаю себя. Я просто думаю — в следующий раз я постараюсь сделать лучше.                     Да, она права. Она же полностью права. Ты никогда не станешь другим. Ты никогда не станешь лучше, как бы ты ни старался. Потому что ничто никогда не сможет пересилить твое мерзкое мазохистическое существо. Ты упиваешься уничтожением себя, как проституткой после восьми месяцев воздержания. Ты так долго ждал возможности, искал повода, и вот он настал — как теперь можно отказаться? Она права, но она не понимает. Она не понимает тебя, она тешит себя надеждой, что ты, может быть, не такое говно, что ты, может быть, все-таки способен к…              «И при этом ты утверждаешь, что он имеет для тебя значение?»              …все-таки способен к…              Заткнись.              Заткнись? Смешно. Пульсирующая боль на твоей руке — всего лишь одно из немногих доказательств того, что…              «И при этом ты утверждаешь, что он имеет для тебя значение?»              …доказательств того, что ты никогда…              Да, заткнись. И знаешь что? Похуй мне. Похуй мне на тебя, и на твои ебаные доказательства, и на твою паскудную боль. Как ты меня достал, послушай только свой увечный пиздеж. Она права. Она права, и она права во всем. А ты залезь обратно в ту нору, из которой ты себя выволок, и не показывайся мне больше на глаза, блять.              — Влад, ты…       — Хорошо. Хорошо. Я понял твой поинт. Хорошо, Лиз. Можешь не продолжать. Спасибо. Я понял. Всё, не обязательно больше ничего говорить. Спасибо.       — Да я и не собиралась ничего говорить.       — Хорошо. Хорошо. Всё. Спасибо.

***

             Вот же. Конечно, его нет дома. Почему ты вообще решил, что он будет дома? Пятница вечер… Зачем бы ему быть дома?              Может быть, он вообще уехал. На выходные. Или на две недели. Или на месяц. Лето, в конце концов.              Ладно… Я подожду. Я подожду еще пару часов и напишу. Отличная летняя ночь. Почему бы просто не подождать в машине? Просто совсем не крипово, как обычный нормальный уравновешенный бывший, просто подожду в машине напротив его подъезда…              В любом случае — что ты вообще хочешь сказать? Ты даже не придумал, что ты хочешь сказать. Ах да, говорить от сердца или как это там…              Ах-ха-ха-ха, господи, Влад… Что за мысленная беготня? Восемьдесят пять ударов в минуту. Влад, что с тобой? Волнуешься, что ли? Ты — и волнуешься. Ты же никогда не волнуешься, Влад. Что с тобой?              Все, заебал. В общем…              «Я… Я был…»              О господи, как эти вещи вообще говорятся?              «Макс, я… очень виноват, что не объяснил тебе все сразу».              Нет, блять. Не то. Не с этого.              «Макс, я никогда не осознавал, насколько важно мне…»              Да что? Что важно, что важно тебе? Что ты там не осознавал?              Ладно.              «Макс…»

***

             Зной после жаркого дня еще не отошел, не рассеялся в темноте ночных улиц. Голову вяжет от духоты, смешанной с алкоголем.              Я наваливаюсь плечом на блондина, о чем-то смеясь. На фоне шуршит зациклившаяся мысль. «Это не ты, кого я хочу видеть сейчас рядом».              Рука то и дело тянется к лежащему в кармане телефону, как будто тот способен перенести меня в какой-то другой мир; мир, где зеленее трава и ярче иллюзии. Как будто если я наберу сейчас одно короткое сообщение, все станет хорошо.              «Я скучаю по тебе. Я хочу увидеться с тобой». Это уже два коротких сообщения. Два коротких сообщения, ведущих в тупик. Не имеющих будущего. Я знаю лучше, чем делать что-то, обреченное на провал в бездну.              Пищит домофон, и мы проваливаемся в черный холодный подъезд. Шум голосов отдается теперь эхом вдоль лестницы. Я упираюсь ему в спину, чтобы не упасть, если споткнусь; глаза можно держать закрытыми. Но спотыкается он, и мне приходится хватать его поперек живота, не давая повалиться вперед.              Наконец пролеты заканчиваются, можно выдохнуть. За дверью звучит требовательно-протяжное мяуканье.              Не плачь, Порфирий, не плачь, уже скоро тебя почешут. Меня всего-то и не было несколько часов, а ты уже так распереживался.              — Это кот или кошка?              Стылость подъезда сменяется застоявшимся воздухом квартиры.              — Кошка.       — Как зовут?       — Зовут Порфирий Порфирьевич Морж.       — Блин, — блондин разувается, — не рассказывай мне больше, что ты нормальный человек.       — Да, — отвечаю я и прижимаю его к стенке.              Руки на секунду заминаются, ощутив под черной толстовкой слишком гладкую, слишком ровную кожу. Впрочем, черт с ней — пусть бы и гладкая; привыкну, наверное, когда-нибудь.

***

             — Перчатки. Ты боксер, что ли?       — Нет. Не совсем.              «Я могу перегрызть тебе артерию… — проносится в голове. — Или сломать тебе трахею…»       Нет, пожалуй, не будем с этого начинать. Да и не могу я, конечно же, ничего.              Алкоголь практически выветрился, а вместе с ним в короткую июньскую ночь улетучились все праздные настроения и романтические фантазии. За окном пустота и молчание: единственный во дворе фонарь (как повод для гордости, у моего подъезда) выхватывает из темноты застывший в штиле кусочек улицы.              Чуть прикрыв распахнутую створку, я задергиваю шторы. Сразу следовало это сделать, а то зал просматривается снаружи как ярко светящийся экран в кинотеатре. Гелька еще в школе говорила мне, что, идя вечером, постоянно наблюдает в комнате мои задранные к потолку ноги. Ничего такого я в то время еще не делал — просто пытался научиться ходить на руках.              Повернувшись, я вижу, как блондин натягивает одну из моих перчаток и оценивающе бьет себя по другой ладони.              «Господи, зачем ты надеваешь чужие потные перчатки?» — хочется мне сказать, но накатывает полнейшее безразличие.              — Занимался просто рукопашкой всякой, типа самообороной, или хер знает чем, — все-таки отвечаю я запоздало. — Но уже бросил.              Бросил две недели назад.              — Правильно, — кивает блондин. — Бесполезная шняга. У меня вот есть нож — лучшее средство самообороны.       — Круто, что есть. — Я сажусь на противоположный от него конец дивана. — Хорошо бы еще уметь с ним обращаться.       — Острым концом в человека.       — Ах-хах, — прорывается смех сквозь усталость, — ты злой.              Поигравшись еще некоторое время с перчаткой, он стаскивает ее и бросает обратно на стол. Пока что я не успел решить, в какой ящик убрать некоторые неожиданно возвращенные мне вещи.              — Почему ты думаешь, что я не умею? — спрашивает блондин.       — Потому что нахер тебе это уметь, если у тебя есть нож?       — В смысле? — непонимающе приподнимает он бровь.       — Да не, — отвечаю, вздохнув, — забей.              Пятница закончилась, и впереди ждут выходные. Предвкушение двухдневного отдыха расслабляет и немного восстанавливает настроение. Не то чтобы я уже успел устать от новоприобретенной работы, но отчего-то вся эта неделя показалась мне нестерпимо тяжелой.              — Я нож не ношу, — говорю, нарушив недолгое молчание. — Все равно не стану его использовать. Меня учили контратаковать нож на нож, но я совершенно не представляю, чтобы я в жизни кого-то порезал.       — Контратаковать — это, типа, после того, как тебя зарезали? — усмехается блондин.       — Ну, тебя не обязательно зарежут, — пожимаю плечами.       — Единственная контратака против ножа — это быстро бегать.       — Бегать… Бегать — переоценено. Вот мне, например, нельзя вообще бегать. У меня грыжа в поясничном отделе. Ни бегать, ни прыгать нельзя, врачи запретили.       — Ну, поздравляю.       — Да не, — говорю, помолчав, — ты прав, конечно, но… как бы ты быстро ни бегал, если ты не хочешь бежать с ножом в боку, после того как его туда неожиданно воткнули, рефлексы прокачать все же не помешает.       — А это бессмысленно, — мотает головой блондин. — Качай — не качай, при реальном сильном ударе ты никак не остановишь руку с ножом.       — А зачем мне ее останавливать? Мне нужно просто перевести траекторию и уйти.       — Да если тебя бьют вблизи, ты вообще ничего не успеешь сделать.       — «Если тебя бьют вблизи — ложись и умирай», — декламирую я. — С вами рубрика «лайфхаки от Вовы».              Наконец-то я запомнил его имя. Надеюсь только, что правильно запомнил, а то неудобно получится.              — Да бля, ну хочешь, проверим? — Он возбужденно вскакивает с дивана. — Не буду тебя ножом реальным бить, давай вот просто… ручкой.              Проверим… А то вот я не проверял это каждый день в восемь часов утра.              — Ебать, да я пьяный же, конечно у меня хуже реакция сейчас.       — На улице тоже так скажешь? — хитро щурится блонд.       — Ах-хах, ну, может, и скажу. Люди ж не звери все-таки, могут и с пониманием отнестись.              Он все еще стоит в ожидании, зажав в кулаке найденную тут же на столе шариковую ручку без колпачка.              — Ну ладно, — говорю я наконец, — справедливо, давай. Ты возьми только ручку подальше, за кончик, чтобы она подлиннее была… — зачем-то усложняю себе условия.       — Ну че, как бить? — спрашивает блондин, приготовившись.       — Ну как будто убить меня хочешь.       — Ну снизу? Сбоку?       — Да не, ну раз уж заговорили про улицу, то давай как хочешь, с любого вектора.              Он убирает руки за спину и подходит ко мне на расстояние полушага; подняв расслабленные ладони к груди, я устремляю взгляд ему куда-то в область подбородка.              «…и на меня кинулся чел с ножом, — рассказывал Влад после того, как я, по обыкновению, начал с ним спорить, — а нож он держал обратным хватом, но не как ты ожидаешь, как нормальные люди делают — лезвием от себя, — а он его держал вот так, лезвием к себе, как, блять, убийца в фильмах ужасов. И нож-то я у него забрал, но руку себе в процессе порезал. И я уже не говорю тут про двустороннюю заточку и вот это всё. И это банальный пример того, о чем я тебе уже говорил: никакая техника не универсальна. А вот навык реагировать на движения противника тебе будет полезен всегда, независимо от ситуации».       «У тебя бывает когда-нибудь ПТСД? — спросил я. — Или, как это, ПТСР?»       «У меня вся жизнь — одно сплошное ПТСР, Макс», — ответил он, тяжело вздохнув.       «Ну теперь-то, когда я появился, твоя жизнь — это одно сплошное счастье, правильно?»       Он почти никогда не улыбается во время тренировки, но тут почему-то улыбнулся. Я зачел это как победу.

***

             — Ну вот. Шесть из десяти ты меня не задел даже. Для скептика это, конечно, сорок процентов умереть, но для меня это, скорее, шестьдесят процентов выжить.              Я плюхаюсь на диван, вытянув перед собой ноги.              — А на самом деле будет меньше шестидесяти, потому что ты ждал, что я нападу, — отвечает блондин, потерев красные предплечья.              Меньше, потому что Паша, например, зарежет меня в девяноста процентах случаев. Паша сумасшедший, да еще постоянно стремится тебя обмануть. А Влад… Влад и подавно. Ножом в сердце.              — Да пусть хоть два процента будет — по мне, всё лучше, чем ноль. — Пульс потихоньку устаканивается. — Ждал… Ну а так-то, если ко мне на улице подойдет мужик, пряча руки за спиной, я, конечно же, решу, что он букет мне собрался подарить. Я от кого угодно жду, что на меня нападут. Я параноик, понимаешь? Я подозреваю всех и во всем. Когда мимо меня проходит беременная девушка с коляской, я жду, что она нападет.              Блондин высоко задирает брови.              — Охуенно так жить, наверное.       — Да, что-то теряется… — отвечаю, неожиданно задумавшись, — что-то теряется в жизни, когда начинаешь этим заниматься… Легкость бытия теряется…              На тело вновь накатывает отступившая было сонливость. Завтра я буду отдыхать. Завтра я буду делать все, что я захочу. Никаких ножей, никакой работы, никаких даже умных книжек. Завтра я буду просто жить в свое удовольствие, без всяких блондинов и всех остальных. Завтра будет отличный день. Определенно будет отличный день.

***

             Чего ты ожидал? Он ясно дал тебе понять, что не хочет больше иметь с тобой дела.              Чего ты продолжаешь ждать? Что тебе здесь нужно? Оставь его в покое.              Ты все еще надеешься: «М-м-м, может быть, этот белобрысый бычара просто друг? М-м-м, может быть, они там просто… сели в кружочек и читают друг другу Достоевского?» Ну что ж ты тогда из машины не вышел? Что ж ты тогда не поднялся потом и в дверь ему не позвонил?              Влад, ты редкостный долбоеб. Чего ты продолжаешь ждать? Рассвета? Полудня? Что ты делаешь здесь, Влад? Заводи машину и вали восвояси. Он двигается дальше. Не тащи его за собой туда, откуда не можешь сам выбраться. Не тяни его обратно в свои ядовитые лапы.              Он не заслуживает тебя. Он не заслуживает такого, как ты, рядом. Он не заслуживает погрязнуть в этом паршивом болоте под названием «твоя жизнь». Даже белобрысый детина будет лучше для него. Кто угодно будет лучше тебя. Кто угодно будет достойнее.

***

             …нет.              Нет.              Нет.              И нет.              Ты — не прав. Ты — завали ебло. Я — ничего не сделал. Я ничего ему не сделал. Я ничего бы ему никогда не сделал.              Он заслуживает правду, вот и все. Он заслуживает правду в любом случае.              Не проецируй на него это говно. Не смей. Я больше не слушаю тебя. Я больше не слушаю тебя, я выкинул тебя к чертям. Я больше не слушаю тебя, и больше не лезь ко мне. Это ты — кто тянет меня обратно. Я больше не слушаю тебя.