Часть 28, о завтра
14 ноября 2021 г., 21:56
Громкий, оглушительный хлопок на границе сознания. Тело подскакивает как от удара, голова в одно мгновение отрывается от подушки. Взгляд широко раскрытых глаз устремляется в проем окна.
Створка висит на одной петле, по периметру рамы торчат осколки. За окном улица. Близкая, не отделенная больше стеклом. Наперебой воют разноголосые автосигнализации. В воздухе рассеивается пыль.
«Это… по-настоящему», — констатирует мозг.
«Это что-то очень плохое, — мозг принимает решение. — Отличного дня не будет».
Кажется, прошло уже несколько секунд. Я резко поворачиваюсь, вспомнив о блондине. Блондин, привстав, озирается вокруг.
— Ты в порядке?! — зачем-то надрывно кричу, хотя он очевидно в порядке.
— Да, — следует ответ. — Надо выходить.
— Выходи, — киваю. — Я кота только…
Встав с постели, нацепив кое-как вытертые, лишь благодаря везению найденные очки, я оглядываюсь в поисках одежды. Комната отчего-то серая. На полу неразбериха: обломки и вещи, покрытые налетом мелкой сухой грязи. Опрокинутая табуретка отлетела под стол, там же под столом настольная лампа. Дышать неприятно, в ноздри проникает что-то мелкозернистое, от чего начинает першить в горле.
Рванув ящик комода, я вытаскиваю первое попавшееся: треники и майку. Даже в комоде, на одежде, откуда-то слой строительной пыли.
Резкими быстрыми движениями одеваюсь, стараясь избегать разбитого стекла под ногами.
Кот. Где кот? В зале только хаос и руины. Вздыбившийся горкой пол в центре; вместо дивана и старого раздвижного стола — неоформленные кучки досок.
— Щеколда погнулась! — доносится из коридора. — Дверь не открывается!
— Выбивай! — кричу в ответ, продолжая искать глазами возможные… останки кота?
Из подъезда доносятся голоса, вероятно, соседей. Я возвращаюсь в комнату, судорожно заглядывая во все углы и раскидывая в стороны мусор. Снова слышу голос снаружи квартиры: кажется, про то, чтобы надеть тяжелые ботинки. Тяжелые ботинки у меня где-то были, найдет. Через несколько секунд громкость ударов усиливается.
Под тумбой нет, под шкафом нет, за кроватью нет, под… Ящик! Ящик с постельным бельем чуть выкатился из-под кровати, образовав небольшую щель, в которую вполне мог пробраться кот. Вытащив ящик до конца, я заглядываю под кровать, и с груди в одно мгновение сваливается вес сотен тысяч тонн. В темноте напряженно светятся два круглых желто-зеленых зрачка.
Нервными торопливыми движениями расчистив пол, я ложусь, вытянув руку к напуганному зверю, однако не тут-то было. Проем слишком узкий, протиснуться дальше плеча не получается. До кота, прижавшегося к задней стенке кровати, еще сантиметров тридцать.
Фак! Что делать? Что делать?.. Игрушкой его сейчас не выманишь… Едой?.. Можно попробовать… Я вскакиваю с пола и тут же дергаюсь от раскатистого грохота со стороны коридора, отдавшегося эхом по подъезду. Кажется, путь свободен. Осталась только одна маленькая проблема… Возможно, решающаяся куском сырого мяса.
— Ты где там?! — раздается голос блондина. — Идешь?!
— Да, сейчас! Не жди мен… — голос на полуслове обрывается, когда, свернув в коридор, я вдруг врезаюсь в Э… в… в-вернее, Влада?
На лбу струйка крови, по щеке размазано темно-серое пятно, волосы в пыли, одежда в пыли.
— Целый? — коротко спрашивает он, впившись в меня глазами.
Что он?..
— Что ты сделал? — вырывается у меня.
Влад мгновение смотрит на меня с пустым выражением, а затем удивленно прищуривается.
— Что я сделал? — переспрашивает он, выделив ударением последнее слово.
— В смысле… — поправляюсь я, — что ты делаешь здесь?
— Что я сделал, серьезно? Ты решил, что я имею к этому какое-то отношение? — он разводит руками, указывая на разруху вокруг. — Это твоя первая мысль?
— Я не реши… Влад, блин, нет, извини. Извини меня, что у меня голова не соображает ясно! — я повышаю голос. — Что ты делаешь здесь?
— Это… неважно. Не сейчас.
— Да, — соглашаюсь. — Неважно. Мне надо вытащить кота.
Я обхожу его, направившись на кухню.
— Где он? — раздается сзади.
— Под кроватью.
— Выходи на улицу, я достану кота.
Мясо… Все мясо заморожено. Размораживать нет времени. Ошпарить кипятком? На кипяток нет времени. Просто корм… Просто на корм может и не выйти. Попробую. Надо попробовать.
Вернувшись в комнату с открытым пакетиком влажного корма, я наблюдаю, как Влад зачем-то задвинул ящик обратно под кровать и, сбросив одеяла и подушки на пол, выдергивает вслед за ними матрас и откидывает его в сторону, обнажив решетку из продольных досок. Становится видно забившегося теперь в угол кота.
— Макс, иди, я все сделаю, — говорит он и резко бьет пяткой по одной из досок, та со скрежетом ломается.
— Т-так… Ладно. И так можно.
Он останавливается, повернув вдруг ко мне лицо с высоко поднятыми бровями, и чуть ли не просяще, но в то же время как-то особенно уверенно и неоспоримо говорит:
— Выходи на улицу.
— Л-ладно, я… Я зайду обратно, если ты через пять минут не выйдешь.
Почему? Почему я слушаюсь его? Как-то раз он сказал мне: «Если возникают такие ситуации — делай, что я говорю». Ситуации, когда на него кидаются гопники со складными ножами. Ситуации, когда мою квартиру разносит к херам каким-то взрывом. Да? Я ведь поэтому его послушался? Потому что он знает лучше?
В проеме вышибленной двери валяется какой-то железный штырь, о который я спотыкаюсь, ударив ногу в шлепанце, — видимо, обломок перил. Остальные перила все еще на месте — хотя и сильно выкорчеваны, покорежены. На следующем пролете, оторвавшись, просто свисают вниз. Двери лифта странно покосились.
Этажом ниже, на втором, лестничная клетка затянута белой завесой то ли дыма, то ли пыли. Вход в квартиру, находящуюся под моей, не просматривается вообще. В квартире напротив видно лежащую плашмя входную дверь внутри. Я выбираюсь на улицу; перед подъездом уже суетится несколько человек. Олег с четвертого осматривает припаркованную перед подъездом машину с разбитыми стеклами и вдруг агрессивно кричит:
— Если этот пидарас там не сдох, я его сам добью!
Где-то в стороне стоит блондин, затягиваясь вейпом.
Я оборачиваюсь назад, чтобы оглядеться. Окна побиты и в подъезде, вплоть до последнего, девятого, этажа. Квартиры сохранились получше: выше пятого уже практически все цело. А вот у соседа со второго — прямиком под моим залом и, видимо, в эпицентре взрыва — стену пересекает горизонтальная трещина, продолжая в обе стороны нижний край пустого окна. Внутри все та же непроглядная дымчатая завеса. Части расколотой плиты сверху и снизу от трещины опасно сместились, выдавшись в месте надлома вперед.
— Пид-дарас, — снова раздается где-то позади.
Сам я, однако, агрессию не чувствую; что-то другое.
— Нормально так ебнуло, — говорит незаметно подошедший блондин. — Газ, что ли?
— Не знаю.
Вытащив из кармана телефон, я зачем-то смотрю на время: почти половина седьмого.
— …да проснулся небось, ничего не соображает с похмелья, зажег спичку и всё, — улавливаю обрывки возбужденного женского голоса.
Уже слышно приближающиеся сирены — быстро они отреагировали, однако. Ведь прошло всего-то… всего-то… Уже несколько минут.
Влад. Я жду. Я жду, черт возьми, выходи.
И в следующую секунду кто-то действительно выходит, но не он. А потом… опять не он. И опять…
Людей на улице становится все больше. Помимо растрепанных, взбудораженных соседей по подъезду, тащащих с собой какие-то вещи и собачек на руках, подтягиваются и просто зеваки из других домов. Из подъехавших наконец автомобилей МЧС выгружаются люди в сине-оранжевых комбинезонах, часть которых начинает спешно отгонять всех подальше, устанавливая ограждение. Мне приходится отступить на газон.
— А где твоя кошка-то, как ее там? — спрашивает вдруг блондин. — Не выжила, что ли?
Отвлекшись от нетерпеливой слежки за действиями спасателей, я поворачиваюсь к нему, чтобы ответить, но вдруг осознаю, что на улице появился какой-то новый запах. Новый запах, похожий на… гарь? Забыв про блондина, я с замершим сердцем всматриваюсь в окно на втором этаже, где белесая пыль уже начала сменяться черным дымом.
Нет, всё, этого уже достаточно. Этого достаточно.
Метнувшись под ограждающую ленту, я собираюсь двинуться к подъезду, однако тут же врезаюсь в подставленное предплечье… товарища майора?
— Вернитесь за ограждение, — бездушный отстраненный голос.
— Мне… нужно зайти. У меня там…
— Нельзя никого пускать, — обрывает товарищ майор.
Да нет, никакой это, конечно, не товарищ майор. Ничего не понимаю в званиях и нашивках, но, скорее всего, обычный рядовой. Не отправят же майора вход охранять. А может, отправят, да и плевать мне вообще-то.
Вынужденно ступив обратно на газон, я как можно жалобнее говорю:
— У меня там друг остался.
— Всех выведут, — монотонно отвечает полицейский, глядя прямо перед собой.
На несколько секунд замолкнув, я смотрю на спасателей, продолжающих заходить в подъезд.
— А вы можете попросить, чтобы его вывели? — вновь предпринимаю попытку просверлить его глазами. — Восемьдесят четвертая квартира.
Полицейский, на мгновение наконец встретившись со мной взглядом, уже более человеческим голосом повторяет:
— Всех будут выводить. Если кто-то остался, выведут.
Нет. Недостаточно. Этого совсем недостаточно.
Густого темного дыма тем временем становится все больше, и валит он теперь не только из одного окна: черные клубы заполнили, кажется, весь подъезд, и другие комнаты на втором этаже, и даже…
«Он не выйдет, — приходит вдруг осознание и затягивается крепкой петлей на шее. — Не выйдет. Он уже не выйдет. Там уже всё. Там уже всё горит».
Но он ведь сказал, что все сделает. Я ведь поверил ему. Снова поверил ему, когда не следовало. И теперь… что? Что теперь?
Ладно, я могу… я могу просто пробежать мимо. А если что, наверное, смогу заломать этого мента и… И упрусь в этих спасателей, стоящих в проходе. Блин, лезть на полицейского — это сумасшествие. Но сколько, сколько еще минут, сколько еще клубов дыма мне нужно, чтобы решиться? Где эта критическая точка, после которой сумасшествие превращается в единственный разумный вариант? И что если эта точка настанет слишком поздно?
Пожарные бегут. Пожарные тащат шланг. Но, черт возьми, как же долго.
Ноги сами собой начинают вести меня вбок, подальше от этого постового, и, отойдя наконец на несколько метров, я тянусь — еще даже не тянусь, но уже осторожно намечаю движение, уже проигрываю в голове, как схвачу эту ленту и… Что-то щелкает. Не успев даже поверить в то, что я действительно это сделаю, я резко ныряю под ограждение и бросаюсь к подъезду, а боковым зрением вижу, как мент устремляется в мою сторону. Бежать в шлепанцах неудобно, но все существо кричит мне, что я успею, я должен успеть.
Он настигает меня у самого входа — там где один из спасателей уже намеревается преградить мне путь, подняв руки; там где тапок слетает с ноги, да пусть он хоть сгинет в бездне; там где я наталкиваюсь на выходящего, прикрыв рубашкой нос, из подъезда Эша, несущего в руке сумку.
***
— Ты, б-блядь, где был так д-долго? — Челюсти стучат непроизвольно, и я не могу остановить их. — Ты что там делал? Влад, как ни в чем не бывало, отряхивается, поставив переноску с котом на землю. — Немного… не по плану все пошло, — отвечает наконец, вздохнув. Мне нужно было просто остаться и помочь ему. Почему я ушел? Как я мог его там бросить? О чем я думал вообще? А если бы, если бы… — Тебе к врачу, наверное, надо, — говорю я, показав на себе то место, где у него на лбу краснеет уже подсыхающая кровь. — Это хуйня, — отмахивается он. — Поверхностная царапина. — Спасибо, что с дверью помог, — вклинивается блондин. Влад поворачивает к нему голову, и мои переживания резко переключаются в новое русло. Оцепенев в напряжении, я слежу за его лицом, способным своим выражением если не стереть человека в пыль, то уж как минимум содрать с него кожу. — Ага, — произносит он почти сквозь зубы. Среди шума и гомона во дворе, вокруг нас образуется островок угрожающей тишины. — Ладно, слушай, — начинаю я обращаться к Владу, но потом, запутавшись, кого из них сейчас лучше «прогнать», поворачиваюсь к блондину, — с-слушай… Можно тебя на секунду? — Я беру его за плечо. — Э-э, слушай, мне тут надо будет, короче, ну, сам понимаешь, — указываю пальцем на оцепленный подъезд. — Наверное, тебе нет уже смысла тут со мной ждать, давай, может, короче, потом пересечемся, ну, если захочешь. Я тебе напишу тогда, ок? — Твой бойфренд, что ли? — не ответив, блондин слегка показывает головой в сторону Влада. — Да не, не, это просто… — Да мне похеру, — усмехнувшись, он поднимает руки, останавливая мои объяснения. — Удачи. Несколько секунд со странным облегчением поглядев в его удаляющуюся спину, я возвращаюсь к Владу, который теперь присел на корточки перед сумкой и рассматривает через сеточку кота. — Давай… м… — Он поднимает ко мне голову. — Давай ко мне ее пока закинем. Раскрыв рот, чтобы что-то ответить, я только тяжело вздыхаю, глядя на него сверху вниз. — Ты мне объяснишь, что ты здесь делаешь? — спрашиваю наконец. Влад встает. — Макс… — начинает он, однако без обычной своей напористой самоуверенности. — Давай сначала с более насущными делами разберемся, потом я тебе все объясню. — Влад, у тебя здесь нет никаких насущных дел. Так что объясни, пожалуйста, все сразу, а потом уже я сам своими делами займусь. — О господи, ты можешь просто… — он замолкает, с сокрушением на меня посмотрев. — Ну зачем ты сейчас это начинаешь? — Что я начинаю? — Окей, я всю ночь сидел в машине перед твоим домом, и я хотел поговорить с тобой, чтобы объяснить тебе, что я чувствую и почему ты… почему тебе… Просто, ты можешь мне дать эту возможность? Ты можешь меня сейчас не отрезать от своей жизни просто как какой-то ебаный атавизм, как будто я никто для тебя и… — Хорошо, — киваю, почувствовав какой-то укол в груди. — Хорошо. Давай отвезем ее к тебе. И я… я не знаю, наверное, я… Я думаю, мне нужно сейчас здесь остаться и узнать, что вообще дальше будет происходить. Если можешь, отвези, пожалуйста, кота и возвращайся. — Хорошо, — отвечает он, внимательно на меня посмотрев. — Вернусь через полчаса. У тебя телефон с собой? Позвони, если что. — Да. Не гони, пожалуйста. — Хорошо, — говорит он снова после паузы, словно о чем-то задумавшись. — Сорок минут. Я киваю, и он, подняв с мокрой травы переноску, направляется к небольшой парковке в середине двора, где я теперь замечаю ощутимо выделяющийся среди местных машин мерс. Окна на нем вроде бы целы: видимо, туда взрывной волной не достало. Я возвращаюсь вниманием к окруженному толпой дому. Пожар, кажется, за это время был потушен. Подойдя поближе, среди множества обеспокоенных знакомых лиц я замечаю группу охающих в сторонке бабушек. Одна из них, заметив меня тоже, начинает теперь, зажав руки у сердца, приближаться; остальные тянутся за ней. С другой стороны я вижу быстро шагающую ко мне с округленными глазами Гельку.***
— Да я дрыхла без задних ног, вообще ничего не почувствовала. — Да до вас особо и не добило, наверное, — отвечаю, поставив рюкзак с вещами на сиденье качелей. — Наверное, — говорит Гелька. Зайти домой разрешили только на несколько минут, в сопровождении МЧСника. Из серой квартира превратилась теперь в черную. Повсюду осевшая копоть, от запаха которой тут же заходишься кашлем. Искать большую сумку, оставленную где-то в зале, смысла особо не было. Из зала уже ничего не спасти. Что не разрушено, то залито пеной при тушении. Да и много ли мне необходимо вещей? В рюкзак я кинул только ноутбук, зарядку, бумажник с карточками и документы. Даже ключи не стал искать, потому что на кой черт нужны эти ключи без двери? И, возможно, без квартиры. — Что ж, проблема с кучей ненужного хлама решилась довольно радикально, — говорю, усмехнувшись. Подруга лишь озабоченно качает головой. — Тебе есть куда пойти-то вообще? Можешь к нам, по крайней мере, на пару дней точно, а потом я, мож, с родителями поговорю. — Да-а, спасибо, спасибо, не знаю пока. Я че-то вообще не думал. Там у… у Азарова точно есть вариант, он один в двушке, там без проблем будет. Можно и к Ивану, хотя это я сопьюсь. А у тебя там родители и бабушка, вас неудобно теснить. — Смотри сам, на первое время мои точно не будут против. — Окей. Спасибо, — киваю я. В который раз оглядываюсь на парковку: не вернулся ли Влад? Не вернулся. Хотя по времени уже вроде должен. Рядом с домом появляются всё новые люди в штатском. Помимо женщины из какой-то соцслужбы, переписавшей имена и номера телефонов всех пострадавших жильцов, а также другой женщины, предлагавшей мне выпить активированного угля, приехал еще осанистый мужик с брюшком, одетый в джинсы и черную водолазку. Поговорив на углу дома с сотрудниками МЧС, он уверенно движется теперь к ограждению, когда к нему подбегает… Хм, когда к нему подбегает откуда-то взявшийся Влад. Поверх оставленной с утра черной майки он переоделся в другую, бордово-клетчатую рубашку с длинными свободными рукавами. А может, и черная майка другая. У него этих черных маек как у меня неразрешенных психологических проблем. Хм… с каждым днем все меньше? Некоторое время Влад идет параллельно с пузатым, по-видимому, пытаясь что-то тому сказать, на что пузатый лишь осаждающе поднимает руку и мотает головой. Достигнув бело-красной полосатой ленты, неизвестный мужик проходит внутрь огражденного периметра, а Влад, остановленный сотрудником полиции, остается снаружи. Однако говорить он не перестает: его губы продолжают двигаться, а задранная бровь демонстрирует недовольство. Мужик, не успев отойти еще и нескольких метров, вдруг останавливается и, сначала просто обернувшись на пару секунд через плечо, возвращается затем к ограждению. Их разговор длится около пяти минут, в течение которых лицо Влада не теряет возмущенного выражения; активно жестикулируя, он показывает сначала на пострадавший дом, затем в сторону полного людей двора. Наконец они расходятся; вернее, уходит мужик, а Влад, постояв еще на месте и поискав в толпе глазами, кажется, меня, — направляется в нашу сторону. — Это кто был? — встречаю я его вопросом. Влад умылся; лоб слева заклеен пластырем. — Кто-кто, губер ваш. Я пожимаю плечами. Политикой почему-то никогда не интересовался. — И че сказал? — Ниче не сказал, — отвечает Влад. — Газовики говорят, что это не газ. — А что тогда? — опережает меня Гелька. Влад вместо ответа лишь растягивает поджатые губы, выражая то ли скептицизм по поводу заявления газовиков, то ли «вот уж не ебу». — Ты… забрал вещи? — спрашивает он, заметив мой рюкзак. — Да. Пустили ненадолго. Когда пустят в следующий раз — неизвестно. Там тетка координатор, она, по идее, должна позвонить, если что… Выдохнув и несколько раз моргнув, Влад неопределенно смотрит перед собой, как будто усиленно пытаясь собраться с мыслями. — Все нормально? — спрашиваю я сам не зная о чем. — Да, — он выходит из задумчивости. — Я понял, что у кота ничего нет, ни еды, ни лотка, и пришлось заезжать в Ашан, поэтому задержался. — Окей… Влад вновь, с непривычной безынициативностью, молчит, рассматривая теперь черные прямоугольники выгоревших окон. — Так, ладно, что теперь? — приходится брать дело в свои руки. — Ты хотел поговорить? Он поворачивается ко мне и два раза кивает. — Да, — произносит только спустя несколько мгновений. — Если тебе что-то нужно, там, помыться или… можем заехать ко мне. — Нет, все нормально, — отвечаю, помотав головой. — Это не обязательно. Давай просто… куда-нибудь отъедем отсюда. Без разницы куда, можно просто к набережной. — Хорошо, — соглашается он. Попрощавшись с Гелькой и осуждающе покачав головой на прошептанное мне в ухо «не забывайте предохраняться», я закидываю рюкзак на плечо и отправляюсь вслед за Владом.***
В субботу, в девять часов утра, длинная аллея у высокого пятикупольного собора в центре города почти полностью безлюдна. Собор, насколько я знаю, не действующий, и сейчас служит обществу лишь как историческое достояние, а его территория — как парковая зона, где летом можно приятно погулять под тенью деревьев или, как это было раньше, приятно побухать с друзьями на лавочке. Этим утром длинная аллея уже пройдена нами до конца, и на смену ей пришла узкая дорожка, ограниченная слева чугунным забором. С другой стороны забора вниз уходит крутой, поросший сочно-зеленой травой склон, у подножия которого струится тощенький приток. Настолько тощенький, что небольшая плавучая пристань, безжизненно маячащая впереди по ходу течения, пересекает его до самой середины. Погода спокойная, почти безветренная, и только редкие порывы шуршат стеблями осоки на склоне, заставляя ее поблескивать под восходящим солнцем. Шум машин и прочие звуки города практически не доносятся сюда, позволяя мыслям погрузиться в умиротворенную тишину. Тишину, которую Влад наконец решил нарушить. — Ну так что, ты, значит… спишь с ним? — О господи, — вздыхаю, еле удержавшись, чтобы не закатить глаза. — Мы не вместе больше, Влад. — От этого не менее… больно. — Извини, что это больно. Мне тоже кое от чего больно. — Да, я понимаю, — говорит он. Дорогу нам перебегает помятый рыжий кот и исчезает за кустами. Какие-то птицы, покричав в отдалении, замолкают. Но как бы мне ни нравилась эта тишина… — Влад, я напомню тебе, что ты хотел о чем-то поговорить. — Да бля-я, — вдруг эмоционально восклицает он и, проведя ладонями по лицу, зарывает пальцы в свои волосы. — Да. Я просто понятия не имею, с чего начать. — Хорошо, — отвечаю я после первичного удивления от этой несвойственной ему нерешительности. — Давай я тебе помогу. Ты говорил, что хотел сказать, что ты чувствуешь. Вот и скажи. Что ты чувствуешь? — Это… не так просто. Здесь много нюансов. — Нюансов? — переспрашиваю, чуть не засмеявшись в голос. — Хорошо. Вот тебе вопрос попроще, о конкретном нюансе. Назови мне причину, по которой ты удалил нашу фотку из Англии. И давай не надо про «случайно». Чуть заметно скривив губы, Влад молчит, глядя прямо перед собой. — Слушай… Никакого давления, но… давай еще полчаса, можешь ничего не говорить, но я потом пойду. Потому что, ну, мне не особо хочется пропустить, когда там за вещами пустят или что-то важное объявят. — Ладно, — говорит он. — Но если ты хочешь, чтобы я сказал все максимально честно, тебе придется меня… — Мне «придется»? — прерываю я, не дослушав. — Если «я» хочу? Он поворачивает ко мне лицо, приподняв бровь. Я останавливаюсь. Тело зудит внезапным раздражением. — Бля, Влад, знаешь что? Мне ничего не придется, потому что я вот ничего, нахуй… — замолкаю, потому что слов не осталось, остались одни эмоции. — Что ты «вот, ничего, нахуй»? — недобро прищуривается он. — Тебе все, нахуй, безразлично, и только меня волнуют эти отношения? Это ты хочешь сказать? — Я хочу сказать… — Внутри закипает какое-то месиво из неоформленных чувств. — Я хочу сказать, что ты заебал меня мучить, окей?! — неожиданно ору, чуть не сорвав голос; по щекам, кажется, хлынули постыдные ручьи. — Просто скажи! Мне. Уже. Что-нибудь! Или иди на хуй! Ясно?! Он чуть не отшатывается от меня, округлив глаза. Смотрит, как на огромную бешеную собаку. — Эй… — вдруг говорит через пару секунд; в голосе почему-то мягкая осторожность, смешанная с удивлением. Нет, смотрит не на бешеную собаку, смотрит на непонятную диковинку. Сложив губы, как будто собравшись сказать что-то еще, он делает ко мне шаг и поднимает руки, чтобы положить мне на плечи, но я со злостью отталкиваю их. Он терпеливо повторяет, я стою молча. Становится еще ближе, ладони с плеч перемещаются к моему лицу. Прямо на улице. Не волнует. — Ты чего-о? — мило-растерянный голос. — Ничего, — по инерции резко отвечаю я. — Я же просто… Я же просто дурак бестолковый, вот и не знаю, как сказать всё… Он смотрит мне в глаза, словно успокаивая; он ласково улыбается, как никогда еще не улыбался. Он мягко поглаживает меня по щекам, будто под его пальцами хрупкая фамильная ценность. Однако в следующее же мгновение все во мне куда-то пропадает. Пропадает злость, пропадает дыхание и сердцебиение. Я понимаю, что его пальцы дрожат. Его улыбка дрожит. Я понимаю, что на его лице не мои слезы, ведь я не касался его лица. Они просто катятся из его глаз, и он тихо трясется. Меня сковывает, скручивает какая-то эмоция. Какая-то эмоция, отдающаяся ужасом в моем теле? Эта эмоция и есть — окаменевший ужас. Почему он?.. Моргнув раз… два… три… четыре… я частично возвращаю себе способности к функционированию. — А… ты… чего? — заставляю себя прошептать. — Я сегодня… — отвечает он надломленным незнакомым голосом и замолкает, сглотнув. — Я сегодня пока бежал к твоему подъезду и поднимался по лестнице… мне так страшно было. Мне так страшно никогда в жизни не было. Я только молился, чтобы у меня ноги не отказали, пока я добегу. Такое странное слово с его губ. Никогда не слышанное мной слово с его губ. Как будто даже резанувшее уши. — Ты… — беру его за запястья. — Хорошо всё… Хорошо уже всё, мой любимый. Ладно? Он не кивает, не соглашается, он просто смотрит на меня своими красивыми, странными глазами и все еще пытается зачем-то улыбнуться.***
Ветер перебирает густые и кое-где спутанные каштановые пряди. Ощутимо пахнущие копченым — это я заметил, пока был к нему близко. Он опирается расставленными руками о перила, вглядываясь то ли в беспокойную рябь на реке, то ли просто без цели блуждая глазами. — Я, в общем, че-то… не по делу разорался, — говорю, коснувшись его плеча. — Я немного нервный сегодня. Прости. Продолжая смотреть вниз по склону, он одними губами усмехается и мотает головой. — Да нет, у тебя образцовая выдержка. Ты очень долго меня терпел. — Я могу потерпеть еще. Если ты все еще хочешь о чем-нибудь поговорить. Или если даже не хочешь… — Макс, можешь меня… — он отрывает взгляд от реки и поднимает голову, — просто послушать, не говоря ничего? Потому что я могу… не сразу выразить нужную мысль… или не так ее выразить… В общем, можешь просто дослушать, пока я не закончу? Я просто хочу, чтобы тебе было максимально понятно, что, и почему, и как… И это все не объяснить в одном предложении. Я просто хочу, чтобы ты понял все правильно. — Да… — отвечаю. — Ок. Я тоже хочу, чтобы мне было понятно. Отвернувшись теперь от склона и опершись поясницей о забор, он сосредоточенно вздыхает. — Я не знаю, с чего начать, — говорит он, коротко взглянув вбок, на меня, — поэтому я, наверное, начну в хронологической последовательности. Я… Да, Максим. Да, ты прав. Когда я тебя увидел, я немного сошел с ума. Да, с самого начала, с самого первого дня у меня было влечение к тебе, связанное с… с тем, что ты так сильно напоминал мне его. С самого первого дня, каждую минуту, когда я находился рядом, мне хотелось… Я не знаю, мне хотелось то ли растянуть эту минуту, то ли вообще никогда тебя не видеть. Потому что ты заставлял меня постоянно думать о нем, и это было… и приятно, и слишком больно. Но… приятное все-таки дальше пересилило, и… Молчать дается сложно. Впрочем, потому, наверное, он и попросил меня об этом? — Нет, я поначалу всерьез настроился игнорировать это влечение к тебе. Не знаю, правда, кого я собрался обмануть. Наверное, с самого начала было ясно, что я не выдержу. Я довольно-таки слабый человек. Собственно, что и подтвердилось… Потому что там, в Рыбинске, я в какой-то момент на все свои старания забил. Может быть, подумал, что ничего страшного не случится или… Да не важно это. В общем… я думаю, дальше ты и сам заметил, что… я тоже заинтересован в тебе. И, как ты, наверное, мог догадаться, новой отрезвляющей точкой для меня стал… тот момент в Москве, когда я попытался пойти с тобой домой, но оказалось, что дом не тот. Он прерывается, сконцентрированно глядя в асфальт перед собой. В асфальт действительно смотреть надежнее, он прав. Асфальт серый, твердый и понятный. — Только… Если я забегу немного вперед, я скажу тебе, что… я совершенно не думал о нем тогда. И это будет звучать как жалкое оправдание, но… Но, если можно, я хочу, чтобы ты допустил такую вещь, что… я пришел туда просто потому, что мне было хорошо. Потому что мне два года, а то и больше, не было так хорошо, и я просто в один день забыл эти два года и немного потерялся во времени и в своих привычках. Если ты можешь допустить такой вариант, я буду тебе благодарен. Но… если не забегать вперед, то я тогда действительно испугался. И решил на всякий случай все это прекратить. Но когда ты… Когда ты пропал тогда, я сильно… переживал за тебя. И в те дни я много думал. Я хотел быть с тобой. И я много думал и… наверное, только тогда я понял, что я думаю вовсе не о том, что было два года назад, и вовсе не о том человеке, с которым я был два года назад. А я думал о тех нескольких днях, когда я был с тобой, и о тебе. Просто о тебе. О твоих дурацких историях, и о том, как ты чуть не врезался в столб, и о том, как ты врал мне про поезда, и о том, как мне было приятно касаться тебя. То есть, прости, не дурацких историях, конечно. Я в хорошем смысле «дурацких». Вот видишь, ничего не могу правильно сказать… В общем, тебе это может показаться какой-то ерундой, но… за те два года это были первые несколько дней, которые я мог бы назвать счастливыми. Потому что я не думал о своем прошлом. И жил в настоящем. Хотя ты можешь, конечно, сказать, что я просто искал оправдание, чтобы разрешить себе быть с тобой. И, может быть, это так и было. Может быть, я искал оправдания. Да конечно я их искал, кто не будет их искать, когда тебя так тянет к человеку? Но это оправдание было правдой. Я в это верил, и я в это верю. Я это знаю и знал тогда. И это была единственная причина, по которой я… решил дать себе шанс. Я решил дать себе шанс с тобой. Помолчав, он чему-то коротко усмехается. — Ну, конечно же, я не был уверен в правильности своего решения, нет. И я должен сказать, что… если бы ты не исчез так резко в те дни, я бы… я бы, возможно, не дошел до той кондиции, чтобы прийти к тебе, чтобы начать все это. Да я почти точно до нее не дошел бы. Нет, не рассматривай это как что-то, что я сделал из жалости. Нет. Мной двигал страх. Но этот страх просто стал дополнительным фактором, переломным фактором, он был не причиной, а только поводом. В общем, да, даже стоя там с тобой, я не был уверен, что поступаю правильно. И не спеши, пожалуйста, воспринимать это как противоречие к тому, что я говорил до этого. Потому что это было не из-за того, что я сомневался в своих чувствах конкретно к тебе. В этом на тот момент я уже не сомневался. У меня было две причины для неуверенности. Первая — это… чувство объективной моральной неправильности моего действия. Не реальной неправильности, а вот именно какой-то… этичности. Этичности по отношению к тебе, потому что… Во-первых, потому что начальным импульсом, подтолкнувшим меня к тебе, вызвавшим исходную симпатию, был действительно этот… внешний фактор. Во всех смыслах внешний. Во-вторых, потому что, узнав правду, ты мог бы почувствовать себя… Почувствовать себя так, как ты, собственно, и почувствовал. Что я использую тебя, что ты… вторичен для меня. Что не является правдой, но ты все равно мог бы так чувствовать. И ты можешь подумать, мол, «ну как-то не верится, чего это ты так рефлексировал, если там не было реальной почвы, как-то это не свойственно тебе — рефлексировать без почвы, особенно учитывая, что ты там без зазрения совести творил во всех своих предыдущих отношениях». Но я тебе уже говорил, что я не тот человек или, по крайней мере, я пытаюсь, я очень сильно пытаюсь. Поэтому — да, я много рефлексирую, я много переживаю, я много дую на воду, хоть и… может быть, это не всегда заметно по мне. И ты можешь сказать, что раз уж я так переживал, то почему я просто с самого начала тебе все не объяснил, мол, вот, так и так, вот такое совпадение, но это с нашими отношениями не связано. И это действительно было бы самое верное решение. И я должен был так сделать, да. Но я боялся. Потому что как бы хорошо я ни постарался тебе это все объяснить, я не был уверен, что ты до конца мне поверишь и не станешь изводить себя ненужными мыслями о том, что… В общем, всеми теми мыслями, которыми ты изводишь себя сейчас. Я не хотел этого ни для тебя, ни для себя. В конце концов я просто убедил себя в том, что раз это не связано с нашими отношениями, то и упоминать об этом абсолютно незачем. Конечно, я прятался головой в песке. Так вот… О чем я? А… Это была первая причина… А вторая, вторая причина… Причина в том, что… как я тебе опять же рассказывал, я раньше… раньше часто причинял боль тем людям, с которыми был в отношениях, причем делал это почти намеренно. Да ладно, что уж, можно отбросить «почти». Так вот, как я тебе тоже рассказывал, в какой-то момент я очень отчетливо и… очень ясно осознал, насколько именно ужасный я человек и что мне не следует вообще… …жить. — …быть в каких бы то ни было отношениях, потому что я только принесу боль и несчастье. Можно сказать, что я хотел бы… защитить от себя людей. И я боялся, что вдруг… вдруг я не изменился, вдруг ничего не изменилось… В общем… да… этих причин оказалось недостаточно против всего остального, но они все равно тогда создавали это самое моральное ощущение неправильности. Его голос на несколько мгновений затихает. Мимо проходит девушка, пытаясь поспеть за тянущей поводок крупной кудрявой собакой. В дальнем конце набережной начинает свое движение какой-то алкаш, оторвавшийся от лавочки. — Слушай, я знаю. Я знаю, что при желании ты можешь найти кучу противоречий в моих словах. Я это знаю, потому что я сам их там нахожу. И они там есть, конечно же. Потому что невозможно все досконально объяснить. И вся эта логика, которую я строю из своих мыслей и эмоций, — это только та логика, которую я в состоянии построить. А ни один человек не в состоянии построить ее достоверно, потому что ни один человек на планете не понимает и половины того, как работает ебаный мозг. И, может быть, когда я говорю, что верил на сто процентов, это было не на сто процентов, а на девяносто восемь только. В общем, ты можешь найти кучу причин, чтобы не поверить мне. И продолжать думать, что я пытался воссоздать прежние отношения. Но я тебя прошу, пожалуйста, поверь мне. Потому что это не так. Это не так, потому что ты перестал мне напоминать его еще тогда, еще в те первые дни. Потому что ты совершенно другой, абсолютно. Я не могу выразить, насколько ты другой. Во всем. У вас просто… У вас просто нет вообще ничего общего. И я не думал и не думаю о нем, когда смотрю в твое лицо. Я не думаю ни о ком, кроме тебя. А фото, о которых ты говорил сегодня… Это… Черт, это просто само фото. Просто обстановка, и композиция, и… да, и ты. Оно напомнило мне, потому что… Потому что у нас с ним была практически такая же. И это вызвало во мне очень плохие эмоции. Нет, не то, что ты можешь подумать… Не «тоску по былым временам» или что-то подобное. Вину. Это вызвало во мне вину. Огромную съедающую меня вину. Немного… немного, немного, немного из-за того, что я счастлив с другим человеком. Но в основном… в основном просто вину, которая всегда была со мной, которая просто… заснула на некоторое время и… Та же самая вина, из-за которой я ни разу так и не осмелился войти в ту старую квартиру. Потому что я боялся ее просто не выдержать. Мне сложно объяснить, насколько она сильная. И да, я не нашел ничего лучше, кроме как удалить эти фотки. Чтобы, может быть… эта вина опять легла спать на время. Прости, что я соврал тебе. Я не хотел врать тебе. Я просто не мог, я не знал… Я не знал, как еще объяснить тебе это, не объясняя там же на месте все остальное. Шумный короткий выдох, за ним еще один, потише и подлиннее. — Ладно. Короче… Возвращаясь к тому, что я… в основном… в целом хочу тебе сказать. Я хочу тебе сказать, что, во-первых, прости меня, пожалуйста, что я всегда был так закрыт с тобой и что я не говорил тебе каждый день о том, что я чувствую. Мне было это тяжело, и я боюсь, что не смогу внятно объяснить тебе причину, но я постараюсь. Ты… для меня очень важный человек. Настолько важный, что… почти ничего больше не важно. Я никогда не думал, что скажу это… кому-то, кроме него. Кроме Никиты, в смысле. И, в общем-то… в целом, это и есть причина. Потому что я не хотел отпускать эту идею, что… Эта идея, она возникла во мне очень давно. Она возникла тогда, когда… Ну, знаешь, когда все эти детские травмы обычно с людьми случаются. Да, детство это называется. Ну, не совсем это было детство, скорее, уже подростковый период. И нет, это не травма никакая была, просто глубокое, очень глубокое убеждение, что… Что он для меня — это весь мир. Подростки очень романтизируют всё, и я романтизировал эту идею. Типа… «мы вдвоем всегда и навсегда». Звучит… невообразимо глупо от тридцатидвухлетнего человека, но эта идея была свежа для меня еще вот совсем только недавно. Я бы даже сказал, она с тех подростковых пор только разрасталась. И я вовсе не обманывал тебя, что он не моя бывшая любовь, у нас никогда не было… такого вида отношений. И не потому что он гетеро, а потому что… потому же, почему ты не хочешь своего брата, или что-то такое. И я это понял, когда… Когда я попробовал, и мне стало неприятно. В общем, да, у меня никогда не было такого рода чувств к нему. Но он был так встроен в мою жизнь и… в мою душу тоже… И даже… Даже в эти ебаные два года, когда мы… Даже тогда эта идея не уходила, она не ослабевала даже. Мы просто общались меньше, и я просто… больше мата использовал в разговоре с ним, но… Да, в общем-то, это спорно про мат. Но, короче, в общем… я ни на минуту не переставал считать его… Нет, не смыслом своей жизни. Смысл — это про что-то другое. Но какой-то… Сущностью своей жизни, внутренностью своей жизни. И… для меня было так, что я бы скорее отказался от своей жизни, нежели от этой идеи. Да, к слову о психологических заебах… Ты думал, что у тебя тараканы большие, но, мне кажется, что у меня больше. Прости. Я не к тому, чтобы меряться тараканами, и я не хочу тебя совсем грузить и мучить всем этим, я просто это говорю, потому что… Чтобы объяснить тебе, что… Мне было тяжело принять тот факт, что… он уходит на второй план для меня. А это начало происходить… где-то… наверное… Может быть, зимой или… Не в один день, просто… как-то… почему-то начало отпускать. По чуть-чуть. Не отпустило совсем, до сих пор не отпустило до конца, но… я больше не чувствую такой… потребности в нем. Прости. Я понимаю, как это звучит. Но это просто потому, что я плохо объясняю. Я не хочу, чтобы ты думал, что это… либо ты, либо он, и что ты заполнял какую-то пустоту. Нет. Вообще не так. Это не связано. Мои чувства к нему и мои чувства к тебе — это абсолютно разное. Я это просто к тому говорю, что… Чувства — разное. Но мне мешали не чувства, а идея. Вот эта самая засевшая во мне идея. То есть чувства — они уже произошли, вне зависимости от всяких там идей, а вот… признание этих чувств… отказ от этой идеи — это для меня… огромный гигантский шаг, огромное изменение всей моей… внутренней структуры. Настолько огромное, что я… очень боялся не только произносить это вслух, а даже признать это для самого себя. Признать, что он уже давно не единственный человек в моей жизни. Не самый важный человек в моей жизни. Так вот, что я, в целом, хочу сказать тебе… Я… совершенно искренне и… всем сердцем тебя люблю. И сказать с уверенностью, что это не связано с Артемом, я могу по той простой причине, что… его я, к сожалению, никогда не любил. Не для меня сейчас к сожалению, а в общем, к сожалению, в целом, для мироздания, наверное. Я не любил его. Я испытывал к нему много разных чувств, таких как ревность, собственничество, привычка, привязанность, если это можно назвать чувствами, но… не любовь. То есть я с уверенностью могу сказать тебе это, потому что то, что я чувствую к тебе, я чувствую впервые в своей ебаной жизни. То, с какой нежностью я думаю о тебе, то, как сильно я хочу держать тебя в своих руках, я не знал даже никогда, что это вообще такое. Когда я смотрю на тебя… когда я обнимаю тебя… и когда я где-то далеко и думаю о тебе… просто о факте твоего существования… я счастлив. Я люблю в тебе всё. Я люблю твою улыбку, и смех, и серьезность. Я люблю твои шутки. Я люблю твои странные истории. Я люблю, когда ты мне задаешь эти глупые вопросы про «как называется». Я люблю, какой ты умный. Я люблю твою эмоциональность. Небезразличность. Я люблю, как ты плачешь над фильмами и пытаешься это скрыть. Я люблю, как ты переживаешь за курьеров, когда они опаздывают. Я люблю, как при том, что ты боишься всех вещей в этом мире, ты такой смелый и уж гораздо смелее меня. Я люблю заботиться о тебе. Я радуюсь любому твоему успеху. Я… горжусь тобой на самом деле. И мне… Мне бы очень хотелось, чтобы я мог заслужить тебя обратно. Он замолкает. В повисшей тишине тянутся то ли секунды, то ли минуты, то ли часы. Я хочу повернуть к нему голову, но все дается как-то очень тяжело, и голова не двигается с места. — И если ты… если ты продолжаешь сомневаться, и в твоей голове все еще эти глупости вроде «такой, как ты», «такой, как я»… я скажу тебе честно, что я не понимаю этого. Нет, я понимаю, и мне лестно, ты считаешь меня каким-то… Я понимаю, весь этот имидж успешности. Но я не понимаю одного. Ты ведь… ты ведь давно уже знаешь, что это все хуйня собачья. В смысле, ты знаешь меня, ты знаешь, какой я на самом деле. Я же весь состою из каких-то ебанутых, блять, внутренних конфликтов и какого-то прочего говна непонятного. Да Макс, это же я должен не верить, что ты со мной, а не ты. И все хорошее во мне — все-е-е реально хорошее во мне, все, что не какая-то там показная оболочка — это все только для тебя, это все только потому, что ты рядом, потому, что ты-ы делаешь меня лучше. Без этого, сам по себе — я вообще ничего, ноль, минус! Он делает шумный и прерывистый выдох. Я беру его за локоть. — Перестань ругать моего Эша. Это объективно неправда. — Ох, Макс… — вновь нервно выдыхает он. — То, что у меня есть с тобой… То, что у меня было с тобой… Было и все же надеюсь, что есть, — это же, блин, не валяется на дороге. Прости, что я выражаюсь так. Но это же, ты представляешь, какая редкость — найти такое. Найти человека, с которым у тебя общие интересы, с которым тебе и спокойно, и хорошо, с которым ты счастлив, с которым ты хочешь секса, которого ты понимаешь и который может понять тебя. Который всё вообще в одном. Ты представляешь вообще, насколько это редко бывает? Потому что у меня этого… У меня этого никогда еще не было. И, может быть, я… Может быть, это только для меня так всё. Может быть, я не замечал чего-то, да я конечно не замечал или игнорировал какие-то признаки, потому что ты не всегда… ты не всегда прямо говоришь мне, что что-то не так. Это не претензия, это просто… я объясняю. Наверное, я… какой-то своей внешней отчужденностью… Наверное, это останавливало тебя от того, чтобы высказать мне, что тебя не устраивает. Но ты понимаешь, что все эти вещи, которые я… Все эти темы, на которые я с тобой не говорил… Это не от недоверия, это от того, что мне тяжело об этом говорить. И если ты хочешь… если это нужно, я поговорю с тобой обо всем этом. Макс, я правда, я… Я так хочу стать для тебя лучше. — Я понял, — отвечаю я. — Я понял, Влад, правда. Я верю. Прости, это не ты. Это я. Я просто настолько перегружен эмоциями за все это утро, что уже не могу даже… У меня отупение какое-то. Прости, не обижайся на меня, пожалуйста. Можно я домой к тебе заеду? То, что ты говорил там, помыться… Повернувшись наконец, я смотрю ему в глаза. Сейчас мне кажется, что я смотрю ему в глаза впервые в жизни. — Конечно, можно, — говорит он, встревоженно нахмурив лоб с квадратной заплаткой пластыря.***
Одежда пропахла гарью — видимо, за тот короткий промежуток времени, что я провел в квартире, собирая вещи. Надевать ее вновь, на чистое тело, вовсе не хочется, и я довольствуюсь большим обернутым вокруг бедер полотенцем. Волосы я несколько раз, до скрипа, вымыл с шампунем. Хотя там сейчас и мыть-то особо нечего. Старая прическа нравилась мне больше, но я еще не решил, буду ли отращивать ее обратно. Приняв горячий душ, я чувствую себя немного легче и расслабленнее. Немного более сонным, хотя сонливость тут же растворяется, когда я выхожу в прохладный коридор. — Звонила эта тетка из соцслужб, — говорю я, зайдя в гостиную. — Там расселяют в отель всех, я сказал, что мне не нужно. Я же… могу остаться пока? Он сидит, скрестив лодыжки, на диване — том самом, где я впервые увидел его без одежды. Где он сказал, что никто его не видел, и где прижимал мою ладонь к своему сердцу. — Макс, ну не задавай этот вопрос — конечно, ты можешь остаться. — Спасибо. Он говорит, что я смелый, но это совсем не так. Я бы не смог показать такое другому человеку. Без предупреждения, рискуя быть отвергнутым, увидеть неприятие и отвращение в чужих глазах. Знал ли он, что я останусь? Надеялся ли он, что я останусь? — М? Все в порядке? — спрашивает он. — Угу. — Тебе дать что-то надеть? — Не надо. — Ну, в целом, да… Это полотенце хорошо подходит к твоим очкам. Отвечать ничего не хочется. Я залезаю коленями на диван и сажусь ему на бедра. Я вжимаю его в спинку и запрокидываю назад его голову. Я сминаю в ладонях колючие щеки и вылизываю его язык. И, кажется, опомнившись, он наконец стаскивает с меня полотенце. Ничего больше не существует, кроме него.***
«Не забывайте предохраняться», — всплывает в голове брошенная Гелькой фраза. Предохраняться не особенно и требуется, когда ты с максимально возможной ненасытностью хватаешь в рот его член и через три минуты уже доводишь его до оргазма, а потом и сам почти сразу кончаешь. Хотя вовсе не такое я представлял себе, когда этим утром отправлял ей на прощание свой мысленный укор. Никакое подобное точно не представлял. — Макс… Он поглаживает меня по коленке, пока я сижу, прислонив голову к другой его руке, закинутой на спинку дивана. — Ну почему ты такой… грустный? У тебя все еще отупение? — Я не знаю. Просто дай мне, пожалуйста, побыть грустным. Это пройдет. — Хорошо, — отвечает он, помолчав. — Я недавно на улице видел, как шла женщина с мелким пацаном… Бабушка, видимо. И говорила ему: «Никогда не грусти. Нельзя никогда быть грустным. Нужно всегда быть веселым и улыбаться». Как-то так или, по крайней мере, в такой же шизофреничной формулировке. Она не ругала его, говорила как-то даже довольно ласково, но мне все равно, господи, захотелось мозгов ей в голову вбить. Да она, конечно, тоже не виновата, наверное, ей в детстве просто так же говорили. Он останавливает руку, чуть сжав мое колено. — Извини. Это было эгоистично с моей стороны. Я просто так сильно соскучился по тому, как ты улыбаешься… — Не, не, — говорю, помотав головой, — я эту бабку вовсе не сравниваю с тобой. Просто вспомнилось. Я подбираюсь поближе и целую его в подбородок сбоку. Опускаю голову вниз, с щемящим сердцем скользя взглядом по кучке новых шрамов на груди, и наконец беру в ладони его правую руку, мягко ее погладив. — Я заметил сегодня утром еще, подумал сначала, что ты просто поцарапался где-то, но… хрен так поцарапаешься случайно. На тыльной стороне его кисти, как будто продолжая большой и указательный пальцы, пересекаются две темно-красные полосы, образуя букву «икс». — Ты поэтому все время теперь ходишь с рукавами до середины пальцев? — Да, забавно, — чему-то усмехается он. — Я сделал это как напоминание, чтобы всегда было видно, и теперь только пытаюсь перестать это видеть. — Напоминание о чем? — О… том… какая я мразь, — говорит он тихо. — И как я… не заслуживаю ничего хорошего, что когда-либо происходило со мной. И как я… не должен больше позволять этому происходить, — произносит он почти беззвучно, но я слышу. И лишь качаю головой, не зная, что ответить. — Не грузись, — говорит он погодя. — Это мои внутренние проблемы, я как-нибудь с ними… — Я встаю с дивана. — …Справлюсь. Ты куда? Обернувшись в потерянное ранее полотенце, я иду к самому беспорядочному месту в этой педантично вылизанной квартире — к его письменному столу. Сейчас этот стол не изобилует кучей исписанных листков и распечаток, но ручку я все-таки нахожу — в верхнем ящике. Вернувшись, я вновь сажусь рядом и приглашающе протягиваю руку: — Можно? Помедлив, он дает мне свою. Несколько секунд я примериваюсь, затем касаюсь кончиком стержня его кожи. Неровный кружок, и еще один, и еще, теперь две галочки, маленький треугольник и… еще несколько палочек… и рот. — Ты никакая не мразь. — Я закрываю ручку. — Ты котик. Мой. Это будет тебе напоминанием. Черный котик с длинными красными усами смотрит немного раскосо, но, в целом, выглядит вполне довольным. — Пока по мере износа буду реставрировать, а потом что-нибудь… Не дав мне договорить, он подтягивает меня к себе за затылок и целует. Его губы властные и жадные, не оставляющие мне ни единой возможности к отступлению. Да я совсем и не хотел бы отступать. Но все же… Еще несколько секунд насладясь его вкусом, я мягко отрываюсь и беру его за лицо. — Ты сказал сегодня, что я знаю тебя… Что я знаю, какой ты без всей этой внешней мишуры… Но, если честно… Я, наверное, никогда толком не вдумывался. То есть да, эти порезы… Это все прямо перед моими глазами. Но я никогда не вдумывался, что это значит для тебя. Потому что ты всегда такой… Ты всегда как будто бы в порядке. Ты всегда собранный. Ты всегда сильный. Ты всегда как будто выдержишь что угодно. И я просто… Я, наверное, не мог до конца понять все это. Все, что в тебе на самом деле происходит. Влад, я не буду говорить, что не хочу знать. Я хотел бы, конечно, чтобы ты мне рассказал, хотя бы в общих чертах, что произошло. Почему и откуда в тебе вся эта вина… Но если тебе это настолько тяжело, то… То поговори хотя бы с кем-нибудь. У тебя ведь есть… этот… доктор. Потому что… Влад, это… Я очень переживаю за тебя. Несколько секунд он молчит, глядя мне в глаза. — Хорошо, я… — отвечает наконец. — Да. Да, ты прав. Я позвоню ему в понедельник. И… я хочу рассказать тебе. Я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты мог сам принять решение… если ты вдруг не захочешь со мной больше никогда говорить. — Прекрати, Влад. — Я сделаю это завтра, — продолжает он. — Сегодня у меня совсем нет на это сил. — Если захочешь. Он закрывает глаза, коснувшись меня лбом. — Хочешь отдохнуть? — спрашиваю я. — У нас был… были долгие полдня… Он не отвечает; и вместо ответа я только слушаю его неровное дыхание. — Ты… — произносит он, наконец нарушив молчание, — назвал меня сегодня… так. Так, как раньше. Но теперь снова не называешь больше. Я тихо улыбаюсь и, подумав, говорю: — Это не столь важно. Ты не прав, что в тебе нет ничего хорошего. Я думаю, Влад, что всё в тебе хорошо. И имя у тебя тоже хорошее.
