Часть 29, о тебе
12 февраля 2022 г., 13:13
Примечания:
Глава содержит психологически тяжелый контент. Суть контента можно увидеть в шапке работы в «Предупреждениях» (раскрыв спойлеры, если они у вас скрыты). Если вы в данный момент не чувствуете в себе эмоциональной стабильности, пожалуйста, отложите прочтение этой главы.
Сон прорезает резкий раскатистый грохот. Я рывком сажусь на постели, вперив взгляд в темноту. Напряженные чувства прочесывают пространство в поисках источника шума — но слышно теперь лишь собственное свистящее дыхание и бешеную пульсацию артерий, стучащую по ушам. Что происходит?! Где я?..
— Тихо, — раздается сзади, и на плечи ложатся чьи-то руки. — Тихо. Это просто кот. Кот свалил что-то.
Эш… Я узнаю теперь комнату: голые стены, матрас на полу и слабый свет от ночного неба, проникающий сквозь окно за спиной. Сжав в пальцах чужую ладонь, я пытаюсь успокоить сердцебиение, но инстинктивный животный страх продолжает сковывать мышцы.
В шею сбоку утыкается и немного колется небритое лицо.
— Всё в порядке, — чужие губы слабо щекочут кожу.
Эш крепче обнимает меня, прижавшись своим теплым телом к моей спине. Я закрываю глаза, стараясь расслабиться, но дыхание восстанавливается с трудом и очень медленно.
— Да, — говорю, прерывисто втянув воздух, — раньше у меня были вьетнамские флэшбэки только про то, как дед падает в коридоре. Теперь, видимо, я перешел на новый уровень.
— Дед падает в коридоре? — переспрашивает Эш.
— Ну, да, — отвечаю, вздохнув. — Звучит, наверное, тупо… Я тебе говорил, он всегда пьяный был. И периодически падал дома. Я пугался каждый раз от этого грохота и боялся потом из комнаты выходить, пока его не поднимут. Боялся увидеть, как он там лежит с разбитой головой или вообще умер. А иногда никто еще и не шел его поднимать, потому что он всех достал уже. Он тогда бабушку начинал звать: «Тонь, Тонь…» Мог так полчаса ее звать, а она не реагировала. И я на нее злился — мне всегда было жалко деда. А один раз он упал в комнате, и его долго не могли поднять, а он еще как будто издевался и не хотел вставать. И мама тогда вышла из себя и начала его бить. Я стал кричать, чтобы она остановилась, она заплакала и закрылась в нашей комнате, папа пошел ее успокаивать.
Затылок обдувает порывом легкого прохладного ветерка. Эш отрывается от моей шеи, поставив подбородок мне на плечо.
— Я помню, что ты как-то сказал мне, что у тебя дома все было хорошо… — тихо говорит он. — Теперь я думаю — а что вообще в твоем понимании «хорошо»?
— Да нет, ну такое единственный раз только было. До рукоприкладства, кроме того случая, не доходило. Правда бабушка с дедом то и дело ругались, орали друг на друга, и я все время боялся, что они начнут драться. Но дед в целом-то агрессивный не был, только кричал громко, но руки не распускал. Так что в этом плане нам повезло.
— Везение на миллион… — еле слышно бормочет Эш рядом с моим ухом.
— Ну, в общем, он уже несколько лет как умер, а я все равно все это время дергался от любого грохота — первой мыслью всегда мелькало, что снова он упал. Ну что ж, теперь дед мне больше не страшен — буду просто думать, что меня взрывают.
Эш в молчании растирает мои плечи. Я наконец легонько отстраняюсь, чтобы повернуться к нему. Он сидит, подогнув под себя ноги — частично на матрасе и частично на полу. Кажется, он… не был в постели. Да, он, похоже, подошел от окна, когда я проснулся. Окно распахнуто настежь, хотя, когда мы ложились, было только чуть-чуть приоткрыто.
— Ты не спал? — спрашиваю я.
— Не спалось.
Я накрываю его щеку своей ладонью и мягко поглаживаю.
— Все нормально, — говорит он, моргнув. — Просто неприятный сон. Надо было дать ему выветриться.
— О чем сон? — пытаюсь звучать ненавязчиво.
Смерив меня долгим взглядом, словно взвешивая какое-то решение, Эш наконец говорит:
— Об Артеме. Я часто их вижу теперь. Я и раньше их часто видел. До… тебя. И теперь снова.
— Прости…
— М? — он подается ко мне, встрепенувшись. — Ты чего, за что?
— Что я так ушел, как будто мне ничего не важно.
— Нет-нет-нет, — Эш обхватывает и целует мою руку, — это просто… Оно обязано было когда-то снова вылезти, это был только вопрос времени.
— В любом случае я обещаю больше так не делать.
— Не обещай, Макс, — мотает он головой, нахмурившись.
Я отправляю ему в ответ укоризненный взгляд. Эш выдерживает его, не дрогнув, и, прижавшись к нему лицом, я говорю:
— Обещаю. Обещаю больше никогда не уходить от тебя. Никакого «рационального бреда» больше. Пока смерть не разлучит нас, или как там говорят.
В щеку мне устремляется тяжелый вздох.
***
— «Закрытие и пролонгация». Вы знаете, уважаемый, что такое пролонгация? Кот смотрит внимательно и заинтересованно. — Про-лон-га-ация, — упираюсь пальцем в шерстяную макушку. — Ничего вы, Бестолковий Порфирьевич, не знаете. Только и умеете что сталкивать предметы со столов. Говорят, что финансовая подушка должна составлять три месячные зарплаты — я столько еще не наскреб, но неожиданно пришедшая в пятницу премия немного скрашивает ситуацию. Отправив ее на вклад и еще раз полюбовавшись виртуальными циферками в приложении, я наконец откладываю телефон. В противоположном конце кухни-гостиной глухо шипит на сковородке яичница, прикрытая крышкой. Эш нарезает овощи на столике возле плиты. Я оглядываю его широкие плечи и чуть выпирающие лопатки под белой футболкой, и воображение тут же выкраивает перед внутренним взглядом незаметные за тканью дорожки мышц вдоль позвоночника и упругую кожу на стройной спине. Тело пронзает острое желание его коснуться — словно это все еще что-то запретное, что-то далекое и недостижимое. Хочется закопаться лицом в его волосы, стиснуть в руках его торс, прижаться к его ягодицам. Поддавшись разгоревшемуся внутри порыву, я встаю, но, не успев еще сделать шаг, замираю от неожиданно заигравшей мелодии звонка. Эш, покосившись на свой телефон, коротко дотрагивается пальцем до экрана. Недовольно вздохнув, я плюхаюсь обратно на диван. — Да, — бросает Эш безрадостно. — Привет, — из динамика доносится женский голос. Кажется, это Лиза. — Привет, — отвечает Эш, чего-то подождав. — Ты… — она заминается, — разобрался со своей проблемой? — Лиз, ну ты кто, менеджер проекта? — Нет, — отвечает она резко. — Я тебе вообще не поэтому звоню. — А почему ты мне звонишь? — Яна от него вчера ушла, они поругались с ней, она в слезах у меня весь вечер сидела. Эш, прекратив шинкование огурцов, поворачивается к «айфону». — Што? — переспрашивает он, утомленно наморщив лицо. — Тебе надо поговорить с ним. — С кем, блин? — Они после сам знаешь чего уже третий год откладывают свадьбу, и теперь этот идиот ей сказал, что не хочет свадьбу, знаешь почему? М? Знаешь? — Лиз, давай без излишнего драматизма, если хочешь что-то… — Он ей сказал, — прерывает она Эша, — что не хочет свадьбу, потому что тебя на ней не будет! На застывшем профиле чужого лица лишь удивленно выгибается бровь. — Наитупейшая, блять, отмаза, которую я вообще когда-либо слышал в своей жизни, — презрительно говорит Эш. — Наитупейшая, ты считаешь? А знаешь, что еще хуже? Это так и есть! — М. — Он возвращается к разделочной доске, и стук ножа возобновляется в новом ритме. — А на меня ты что орешь? Ему позвони, поори. Я не понимаю, почему она только сейчас от него ушла. — Да господи, у меня уже сил на вас нет. — А тебя, Лиз, никто никогда и не просил тратить на нас силы. — Понятно, — глухо раздается из трубки. — Мне надо к нему на свадьбу прийти? — спрашивает Эш. — Давай приду, посижу! Водочки выпью! Но динамик, издав три коротких гудка, уже затих. Эш, раздраженно помотав головой, споласкивает в мойке руки и, вытершись, берет телефон. Хмуро глядя в экран, быстро набирает что-то двумя пальцами. — Ты злой, — констатирую я. Он поднимает ко мне голову. — Я злой? Утвердительно киваю, уверенный в своей правоте. Эш подходит и опускается на диван рядом со мной, заняв место сбежавшего при его приближении кота. — Только потому что я уже целых десять минут тебя не целовал, — шепчет и, приникнув ко мне губами, мягко проникает мне в рот языком. Воодушевившись неожиданной близостью желаемого, я забираюсь руками под белую футболку и обхватываю его лопатки. От лопаток спускаюсь обратно к пояснице и легонько пробираюсь пальцами вниз, под пояс его джинсов. — Всё, — Эш, чмокнув меня в губы, отстраняется. — Еще десять минут можно жить. — Ты странный… — говорю я ему в спину, когда он отходит обратно к плите. — Да? — он оборачивается. — Ты тоже. — Я? Почему? — Не знаю, — говорит он с подозрением. — Чего ты на меня так смотришь все утро? — Смотрю? Как? — Хищно, — отвечает он, подумав. Я отчего-то глупо отворачиваюсь, почесав затылок. — Да нет, — говорю, чувствуя, как щеки заливаются краской. — Просто.***
День близится к середине. Изнуряющая жара, тянувшаяся с начала недели, сегодня резко оборвалась, уступив место темно-серым тучам и проливному дождю, резво заколотившему по подоконнику. Гостиная погрузилась в полутьму, скравшую с белых стен привычный глянцевый лоск. Время от времени пасмурное небо пересекают вспышки молний, вслед за которыми волной прокатывается гром. Кот в эти моменты беспокойно взводит вверх уши и опасливо пригибает лапы. Эш, выключив трезвонивший все утро телефон, усадил меня после завтрака обратно на диван. Я взял было в ладони его руку, но он, подумав о чем-то, у меня ее забрал и отодвинулся на противоположный конец. Его лицо, только что гладко выбритое, выглядит тусклым и поблекшим, словно сбросившим с себя какую-то магию, которая всегда околдовывала с первого взгляда. Сейчас он почти незнакомый. Не вкрадчиво-притягательный больше, не безразлично-самодовольный, не маскулинно-прямолинейный. Он ни один из тех людей, кого я видел в нем прежде. Словно вся краска — стерта, весь грим — смыт, и утеряли смысл все социальные маски. Вместо этого, как сквозь до скрипа вычищенное стекло, отчетливо видно гнетущую его тяжесть и ту горькую темноту в его душе, которой он так стыдится. Видно обращенную к себе нетерпимость и даже изредка мелькающие проблески надежды во взгляде. Почти незнакомый, однако… Однако вместе с тем и совсем не чужой. Он будто тот самый, кого я сильнее всего люблю. — Да, я знаю… — наконец нарушает он затянувшееся молчание. — Я веду себя так, как будто я нормальный человек, и… И мне самому от этого противно иногда. Иногда, когда я вспоминаю. — Эш… — Так что я полностью пойму, — перебивает он меня, — если в процессе ты просто встанешь и уйдешь. Может быть, я сам встану и уйду, не знаю. — Я не собираюсь никуда уходить. И я не хочу, чтобы ты уходил. И… давай не будем, серьезно. Давай ты просто завтра позвонишь… — Я говорил тебе о том, какой я был, — продолжает он, словно не услышав меня. — Раньше. Какой я был в отношениях и какой я был в целом человек. Может быть, какой я все еще есть, не знаю. Надеюсь, что нет. Тебе виднее. Так вот, я говорил, но… — он делает паузу, — умолчал о главном. Я предпринимаю попытку подвинуться ближе, но Эш вдруг преграждающе вытягивает в мою сторону руку. — Нет, там… — он делает два коротких взмаха пальцами, словно отгоняя меня. — Там сиди, там хорошо. — Влад… Озадаченный происходящим, я пытаюсь поймать его взгляд, но он не смотрит мне в глаза. — Мы были вместе три года, — продолжает он, ничего не ответив. — Это начиналось как обычные мои отношения. Мы познакомились в универе, через каких-то общих знакомых. Я собирался защищать кандидатскую. Артем был тогда первый год в аспирантуре, на геохимии. Вернее, заканчивал первый год, это было почти лето. Мы начали общаться вконтакте. С ним было не так, как обычно с парнями. Он не настаивал на том, чтобы встретиться, ему просто нравилось переписываться со мной. Мне нравилось его внимание. Мы переписывались всё лето, а потом… Я хотел от него большего. Но… я не хотел говорить этого сам, я хотел, чтобы он мне сказал. И я написал ему, что не могу больше с ним общаться и пропал на три дня. Что значит «пропал»: «пропал» — это значит не заходил вконтакт. Намеренно не заходил с той целью, чтобы он осознал, как ему без меня плохо. Почему три дня — это просто был такой заранее установленный мной срок. Я решил, что трех дней, наверное, будет достаточно. Я не заходил три дня, и я мучился от этого, потому что скучал по его вниманию. Но когда эти три дня закончились, результат превзошел все мои извращенные ожидания. Я обнаружил множество сообщений от него о том, как он тоскует по мне и хочет меня вернуть, и эти сообщения доставили мне большую радость. Он говорит, словно утеряв всякие эмоции, словно робот, диктующий текст: ясно и отчетливо, но без единой интонации в голосе. Однако, на несколько секунд прервавшись, он вдруг продолжает тише — и каждое его слово пропитано сжимающей мое сердце грустью. — Если ты проводишь сейчас параллели с началом наших с тобой отношений… не проводи. Не было ни единого мгновения, когда я желал бы для тебя чего-то подобного. Я всего лишь лез на стенку от непонимания, как мне правильно поступить. Помолчав и так и не подняв ко мне взгляда, он возобновляет свое отстраненное повествование: — После этого мы начали встречаться. Как и обычно, я делал эти мудацкие вещи. Мне нравилось провоцировать его на легкую ревность или изредка, по особому поводу, оставить поскучать на три дня. Три дня — это было для меня такое число… «Разумное», — в голосе мелькает отвращение, — число. Если ты заглянешь посмотреть в эту голову, которая была моя голова, то там оно считалось «разумным», — снова отвращение. — Не слишком мало и не слишком много. Я всегда старался выдерживать эти три дня до конца, хотя у меня не всегда получалось. И в том нездоровом смысле мне казалось, что я нашел идеального для себя человека. Потому что Артем реагировал на всё в точности так, как я того хотел. Он писал мне о том, как ему плохо без меня, он говорил мне о своих чувствах, он обижался, пытаясь не показывать виду, и это было для моей скотской сущности нереальным подарком. Однако дальше я начал получать именно то, что я заслуживаю. Несправедливо было только, какой ценой для других я это получил. На мгновение он останавливается и приподнимает голову, однако его взгляд остается зафиксирован где-то в районе моих ног. — Чем дольше мы были вместе, тем больше становилось его эмоций. Эмоций, которых я всегда так хотел. Их стало столько, что он начал меня ими душить. Это не доставляло мне больше удовольствия. Наоборот. Я хотел, только чтобы он остановился. Чтобы он дал мне вздохнуть. Однако я не мог ничего сделать. Я не мог уйти, потому что был уже подцеплен на крюк. Мне казалось, что я не могу существовать без него, но в то же время я и с ним уже не мог существовать. И это было невиданным для меня тогда делом, но я перестал. Я перестал делать все те вещи, которые всегда раньше делал. Я старался не давать ему больше поводов для негатива. Для ревности. Для чего угодно. Но было поздно. Он ревновал меня к вокалисту, если мне нравилась какая-то музыка. Происходили скандалы из-за этого. Он подозревал, что у меня интрижка, если я задерживался на встрече на полчаса. Он не верил мне, считал, что я вру. Я чувствовал это как ужасную несправедливость. Я искренне возмущался его недоверию. Я считал это незаслуженным. Потому что я действительно перестал. В итоге последние… наверное, даже не недели, а месяцы наших отношений практически полностью состояли из ссор и взаимных обвинений. Он обвинял меня в вещах, которые он себе воображал. Я обвинял его в том, что он убивает меня постоянным недоверием и делает мою жизнь невыносимой. Но мы не могли это прекратить. Он не мог это прекратить, и я не мог это прекратить. Это было… Почему-то это было немыслимо. Эш делает паузу, чтобы сглотнуть. — Это был конец октября. Я только защитил докторскую. Мы тогда уже на протяжении нескольких дней разговаривали друг с другом сквозь зубы. И в тот день мы сильно поссорились. Это началось с разговора о том, что я не хочу уезжать из России. Он давно хотел переехать, чтобы заключить официальный брак и, в его понимании, нормально жить. Я же не испытывал неудобств, связанных с жизнью в России, либо не считал это неудобствами. Формальности и вовсе никогда для меня ничего не значили. Мне было тогда достаточно того, что я поддался его уговорам и купил кольца. С кольцами пришло только лишнее внимание: знакомые, которые были не в курсе моей личной жизни, начали спрашивать, когда я успел жениться, некоторые стали просить показать жену. В общем, от этого было только больше головной боли. И переезжать я в любом случае не хотел. Артем же воспринимал это на свой счет. Началось с этого, а потом… — Ну конечно, тут самые красивые бабы, куда ты отсюда денешься. Всякие, особенно, длинноногие фифы из профкомов. — Чего, блин?.. — Ничего. Сам подумай. — О чем мне надо подумать? — Не знаю, Влад, если тебе ни о чем не надо подумать, то ни о чем не думай. — Ты мне нормально можешь объяснить? При чем тут фифы из профкомов? — Тебе виднее. — Ты не про то ли, случайно, что я вчера Настю до метро подвез? — Не знаю, какие там у них имена. — Ты серьезно? Откуда ты знаешь вообще, что я там делал, ты за мной следишь, что ли? — Москва — большая деревня, не думай, что тебя никто не видит. — Я не думаю, что меня никто не видит, потому что я… Господи, я не знаю, у меня просто слов нет. — Странно. Обычно у тебя нет проблем с придумыванием отмаз. — Да каких отмаз? И что вообще значит «обычно»? Я подвез ее до метро, из долбаной вежливости! И я не думаю о том, видит меня кто-то или нет, потому что я не делаю ничего, что мне нужно скрывать! — Ну мне это не так передавали. — Передавали? Кто же, прости, пожалуйста, и что тебе передавал? — Мне передали, как ты ее так мило по спинке поглаживал, пока она свои длинные ножки в машину засовывала. Ну это, видимо, тоже из вежливости было. …Да это еще что за пиздец? — Что, Влад? Опять слов нет? — Кто тебе эту хрень наплел? По какой, блин, спинке? Кто, Таня опять? Ну конечно Таня, кто же еще. — А че ты так суетишься-то, если ничего не было? — Да не сдались мне нахер ничьи спинки потому что! Что это за абсурд-то вообще?! — Ну ты хочешь сказать, что она это сама придумала? Воздуха! Воздуха, блять! — Ах… хах… Тём, если ты так доверяешь своей подружке, а я такое лживое дерьмо, то, может, тебе с ней и съехаться? Я не понимаю, что ты вообще тут со мной забыл. — Да, тебе, вероятно, этого не понять. — Всё, я не могу, я больше не могу вести этот разговор. — Ну да, разговоры говорить — не по шалавам ходить. — Бля, да по каким шалавам, о чем ты вообще?! Я подвез, блять, девку до ебаного метро! — Ну ты так говоришь. Никто не знает, что ты на самом деле с ней делал. Она вполне в твоем вкусе — такая блондиночка голубоглазая с милым личиком. — Да в каком еще моем вкусе? Ты в моем вкусе, а не блондиночки, и не шалавы, и не все остальные! — Ну я про типаж этот, как у Вики, например. — О господи, Вика… Ну а я-то думал, что-то давно ты про Вику ничего не говоришь, ну должно было грянуть скоро. — А что не так? Ты будешь отрицать и как ты с Викой обжимался? — О господи, это был один поцелуй, и это было один раз! И я этого никогда не отрицал! Это был единственный мой косяк! Это было два, блять, года назад! Сколько еще ты будешь мне по мозгам ездить об этом? Я просил у тебя прощения уже двести тысяч раз, я не знаю, что я еще могу здесь сделать! — А ты ничего не можешь сделать. Ты уже всё сделал, ничего не изменишь. — Я не понимаю, что ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я тебе в ноги упал? Или, может быть, ты хочешь, чтобы я себе голову разбил об стену? Или, хочешь, закроюсь в келье и не буду выходить? Просто скажи мне, что ты хочешь, и я это сделаю. Я серьезно, я все что хочешь сделаю, что ты сейчас скажешь. — Мне без разницы, что ты сделаешь. — Тебе без разницы, что я сделаю? — Тебя слушать тошно, что ты ноешь? … Я… ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. — Может быть, мне просто уйти? Насовсем? Не отягощать тебя больше своим тошнотворным присутствием? — М-м. Вот как ты, значит, хочешь. — Я хочу?! — Конечно, ты. Не я же это сказал. — Я это сказал, потому что я уже не могу выносить твои постоянные нападения по любому поводу! Я уже не вижу никакого другого выхода! — Так ты и не искал никогда другого выхода. Это для тебя проще всего — просто избавиться от меня. — Да что-о-о?! — Что ты орешь? Как будто это не так. Как будто ты не побежал бы сейчас с радостью к своим Настям и Викам, если бы меня не было. Может быть, еще к кому-то, про кого я не знаю. Да наверняка там еще кто-то. Что, Влад, ты смотришь на меня так? Ты… — Ты ломаешь мне ноги и удивляешься… — «…почему я не могу стоять». Это было последнее, что я сказал ему перед тем, как уйти. Мне хотелось сделать что-то… Что-то, чтобы он понял, что я чувствую. Мне хотелось умереть. Не умереть, потому что я не хочу жить, а умереть ему назло. Его по-прежнему бездушный, без выражения голос — словно он произносит отделенные от смысла слова — пробирает меня насквозь. — Я уехал достаточно далеко от Москвы. У меня в голове было это место, где мы как-то раз снимали дом. Там был какой-то поселок, озеро недалеко от дороги и обрыв. Не знаю, почему именно это место. Я не здраво мыслил тогда. Оно почему-то казалось мне идеальным местом. Оно просто всплыло у меня в голове, и я поставил его себе как цель. Я не сразу нашел его. Но я очень упорно его искал… Здесь. Это оно. То, что нужно. Здесь уже можно остановиться. Телефон… больше мне не понадобится. Кольцо… больше мне не понадобится. Пальто?.. пусть продадут на аукционе. Что теперь? Спуститься. Отсюда не прыгнешь. Только в песке застрянешь. — И я спустился вниз, к озеру. Помню, что, пока я там стоял, я почему-то думал о том, как наливал в то утро воды в миску коту. У нас был кот. Чеддер. Рыжий, очень красивый. Мне почему-то было странно от мысли, что это был последний раз, когда я налил ему воды. Нужно что-то… Что-то тяжелое… Камень? Камня нет… Обойдемся без камня. Холодная… Это… это бред. Что я делаю? Что я собираюсь делать вообще? Нет, это… Ничего не получится. Бред. Я просто всплыву обратно. Нет, нужно в машине. Нужно обратно в машину. Вот тут… Да, вот тут. Просто заеду и… Да, здесь я заеду. Разогнаться и… не успеть даже подумать. Не успеть передумать. Так… Эм… Где… Блять, да вы шутите, что ли? — Я был у озера в общей сложности пятнадцать или двадцать минут. Но когда залез обратно наверх, машины уже не было. Когда я уходил, я оставил ключи в зажигании, и не помню, закрыл ли вообще дверь. Я не рассчитывал возвращаться обратно. Все вещи тоже остались внутри. Всё, что было в карманах пальто — бумажник, карточки и так далее, и само пальто тоже. Только в джинсах осталась связка ключей, которую я не вытащил. Не знаю, зачем я все время таскаю с собой эту гигантскую связку. Хотя однажды мне это пригодилось. И в тот день мне это тоже пригодилось. На ней у меня ключи от нескольких квартир и, в том числе, от нашей старой квартиры… От нашей с Никитой старой квартиры в Чертаново, которую мы купили, когда со службы ушли. Она уже на тот момент много лет пустовала, но мы никогда так и не продали ее. Я добрался на попутке обратно до Москвы. Мне попался добрый человек: довез меня прямо до дома — до того, в Чертаново — и даже выдал мне тысячу рублей. Почему именно туда — мне показалось это тем самым местом, где я могу посидеть один в тишине. К тому моменту у меня уже прошли все суицидальные мысли. Да и вряд ли я довел бы начатое до конца, даже сложись все по-другому. Не было этого никогда во мне. Уведя взгляд с моих ног, он рассматривает теперь пол в гостиной. — Мне было хорошо. Мне было спокойно. Никаких средств связи, ничего. Меня не тянуло обратно, как будто бы вообще никуда не тянуло. Я занимался. Читал что-то. Я не думал ни о чем. Не спешил никуда. Мне ничего не было нужно. Я пропускал пары у студентов. Должны были быть какие-то встречи по работе, я наплевал на всё. Мне было безразлично всё за пределами этой квартиры. Но самое главное — я решил, что трех дней… — он вдруг останавливается, оставив приоткрытыми губы, и, как будто не решаясь продвинуться дальше, повторяет: — трех дней… — Эш… — я подаюсь к нему. — Нет, не беспокойся обо мне, — глухо обрывает, словно я сделал что-то недостойное, и продолжает: — Я решил, что трех дней в этот раз не будет достаточно. Я поставил срок — две недели. Потому что… Потому что он должен был… это о…зна… Ну что же ты? Не стесняйся. Скажи погромче. Я не могу различить последние слова, но переспрашивать не решаюсь. Однако Эш вдруг поднимает подбородок чуть выше — а взгляд опускает еще ниже — и отчетливо проговаривает теперь: — …осознать. Я решил, что он должен полностью прочувствовать, что он со мной делает. Умница. Молодец. После нескольких секунд тишины он вновь ровным голосом продолжает: — Это был десятый день. Я курил на кухне и услышал, как открывается дверь. Это был Никита. Он сначала удивился, когда увидел меня. Вернее, он не удивился, а не мог решить, обрадоваться ему или выкинуть меня в окно… — Ты меня искал? Как ты меня, блять, искал — жопой, что ли, пытался учуять? Я тут сижу, типа, полторы недели безвылазно — за столько времени, наверное, можно было догадаться проверить. — Сука, долбоеб, да, наверное, никто не рассчитывал, что ты тут в ебаные прятки играешь. Ты в курсе вообще, где твоя блядская машина? — Ваще не догадываюсь. Какая-то шваль спиздила. — Какая-то шваль по имени Миронов Алексей Викторович, тысяча девятьсот девяносто пятого года рождения, две судимости за кражи, скончался на месте, и какая-то шваль по имени Кулешов Николай Анварович, двухтысячного года рождения, в критическом состоянии в коме, ожоги на триста процентов тела. Ну че ты мне бровками играешь? — Не знаю, я жду, что ты мне, может быть, предоставишь объяснение своей демагогии. — Объяснение тебе? Объяснение тут такое, что мы сначала думали, что ты в автокатастрофе погиб, а потом мы думали, что ты в каком-то ебаном буераке лежишь с пробитым черепом, а может быть, они и землей тебя присыпали где-нибудь после того, как колечки и ценности с тебя сняли. Я тело твое искал, идиот. — Ну молодец, нашел тело, хули доебался-то? Мне-то откуда знать было? Уже побыть человеку одному нельзя. — Кретин, тебе тринадцать, что ли? О тебе люди беспокоятся, блять. Там Артем с ума, блять, сходит, я уже не знал, чем еще успокаивать его. — М-м-м, странно, чего это он. Наоборот должен радоваться, как хорошо без меня. Никто больше не изменяет и не пиздит ему напропалую целыми днями. — Хватит чушь нести. — Нет, какую чушь? Он думает, что это всё так просто и бесследно для меня проходит? Что меня можно, блять, топить в говне сколько угодно, и я потом просто выплыву обратно? Он получил, к чему стремился, — пусть радуется теперь. — Всё, кончай херней страдать. Собирайся, домой поехали. — Нет. Нет, Кис. И ты ему не говоришь ничего, понял? — Ты че, рассудка лишился? — У меня еще четыре дня. Я хочу побыть в тишине и спокойствии еще четыре дня. Пусть он считает, что я в буераке — там мне, должно быть, и место. — Ты ебанутый? Я не собираюсь в этой хуйне участвовать. — Вот и не участвуй. Я серьезно — не смей, блять, ему нихуя говорить. Это мое дело. Это не твое дело. Это мои отношения. — Какие отношения, Влад? Это не отношения у вас, это маразм. — Считай, как хочешь. Это мой маразм. Не лезь в него. Кис, я не шучу. — Влад, если тебе так хуево с ним — просто закончи эти отношения нормально, как нормальный человек. То, чем ты тут занимаешься, — это какой-то пиздец. — Я не могу, Никит, «нормально» закончить эти отношения. Я не могу. Потому что нет ничего «нормального» в этих отношениях, и закончить их «нормально» нельзя. — Ну и что ты мне, блять, предлагаешь? Прикидываться, что я не знаю, где ты? — Я тебе ниче не предлагаю, я тебе говорю, что если ты со мной, то ты со мной. И я сейчас так хочу. Я сейчас так считаю нужным. Я тебя подводил когда-то? Я тебя не всегда прикрывал? Я тебя не всегда защищал? М? — Мар-разм. Тьфу, блин. Мар-разм. — Да, кстати, у меня бабло заканчивается, есть нал? — Хуйнал. Держи. Прекращай эту хуйню, я тебя прошу. — Прекращу через четыре дня. — Заебал своими «четыре дня», что за четыре дня? — Я так решил. Это столько, сколько мне нужно. — Сука, четыре дня уже прошло давно. — Да, прошло, еще четыре осталось. — Возможно… — Эш делает паузу, — возможно, ты уже понял, куда это идет. Я понял это по его голосу, когда… когда он снова пришел через два дня, он пришел утром и меня разбудил. Как только я услышал его голос, во мне куда-то… провалилось всё. Потому что он не бывает… таким злым. Он не бывал. Мы часто говорили на повышенных тонах, это было нормой, но таким он не бывал. — Вставай, Влад. Вставай! — Че?.. — Поднимайся! — Че происходит?.. — Вставай. Ехать пора. — Куда ехать? — Куда ехать… — Кис?.. — Домой, Влад. Домой, Влад, ехать. — Что… Что случилось? — Что случилось… — Никит, блин, что? — Беда… случилась. — Что? Никит?! Что, с Артемом что-то? Никит, не молчи! — Артема… больше нет. Артем не захотел жить, Влад. — Шт… ш… ш… что?.. — Вставай. Поедем. Поедем. Матери его сказать нужно. Похороны организовывать. — Что ты говоришь? Нет. Ты же меня… Ты меня… Ты же… Стой. Стой. Это какой-то… Ты меня просто… Это ведь неправда. Ты меня проучить так хочешь, да? Ну скажи. Скажи, Кис… — Я не знаю, что тебе сказать, Влад. — Я… Я п-понял. Я понял свой урок, Кис. Я обещаю тебе, я понял. Скажи мне теперь, пожалуйста. Скажи мне, что это неправда. — К сожалению, я не могу. — Н-нет… Ну нет же. Ну не надо. Перестань. Ну я понял, Никит, ну я понял. Пожалуйста, не надо больше. Скажи мне, что с ним все в порядке. — Ты, Влад, странно реагируешь. Ты вроде бы добился своего. А реагируешь, как будто не хотел. — Я н-не… я не хо… — А что ты хотел? Что еще ты хотел, чтобы произошло? Что ты думал, произойдет? — Н-ни… кит… — Ты мне не веришь? Я тебе расскажу. Я выключил вчера телефон, потому что я уже не знал, что ему говорить. Мне было мерзко и противно продолжать врать ему. Поэтому я просто выключил телефон. И я мучился весь день, я не спал ночью, и я включил телефон снова в пять утра, потому что меня это достало, и решил сказать ему правду. От него было очень много звонков и несколько сообщений, последнее в три ночи. Он со мной попрощался. И назвал меня хорошим другом. Я тебе не смогу все воспроизвести, что он написал, потому что у меня совести не хватит это повторить. Если ты захочешь это увидеть, я тебе потом покажу эти сообщения. И я ломанулся туда, на квартиру твою, только он уже холодный был. Так что, Влад, я бы очень тебе хотел сказать, что это неправда, но я не могу. Поэтому давай, давай, Влад, не надо, не ползи на пол, давай… Влад. Собирайся. Всё. Я жду тебя внизу. … …ты добился своего. Добился своего. Собирайся, Влад. Теперь у тебя единственная дорога. Распахни пошире. Одну ножку, вторую ножку. Сразу нужно было это сделать. Сразу нужно было сюда поехать. Авось не придумывал бы тогда отговорки, что топиться неудобно. Смотри, как там хорошо. Так и манит, правда? Вероятность выжить, конечно, есть, но хотя бы передумать в полете не успеешь. А если и успеешь… Давай, Влад. Пути назад больше нет. Ты не продержался две недели. Этот двенадцатый день — последний день, который ты заслуживаешь. Давай, Влад. Я жду тебя внизу. Или кишка тонка? Я не могу. Я должен… У меня есть… обязанности. Елена… Андреевна… Мне нужно… Мне нельзя… Да слушать противно. Ты же просто ссыкло, вот и отмазываешься. Не смог тогда, не сможешь и сейчас. Ты… этого не хочешь. Я знаю, что ты этого не хочешь. Я знаю, что ты этого не хочешь для меня… Я знаю, ты этого не хочешь… Эш замолкает. Я чувствую, как живот перекрутило в тугой узел. — Тридцать лет… мне потребовалось, чтобы понять, что люди — не игрушка. Вновь становится тихо. Только беспорядочная вереница мыслей и вопросов, возникавших у меня на протяжении его рассказа, продолжает слабо звенеть в голове. — Значит, ты все-таки… носил кольцо не потому что… — запинаюсь, осознав бредовость и неуместность звучащих слов. — Что? — переспрашивает Эш, впервые за все время подняв ко мне взгляд. Он выглядит смешавшимся и дезориентированным, как будто совершенно забыл, что в комнате кроме него кто-то есть. — Ничего, я… чушь какую-то говорю. — Я… То кольцо, того кольца не осталось уже, — чему-то нахмурившись, он отрицательно мотает головой. — Я купил потом новое — не знаю зачем. Мне казалось, я этим… как-то… что-то… Но это было лицемерием — носить его. — А… — продолжаю я, помолчав, — кота вашего… кота ты из-за этого отдал? — Да. Это даже не я. Даже не я его отдал. Я не мог смотреть на него. Я ни на что не мог смотреть. Я зашел после этого однажды, чтобы взять какие-то вещи… Я начал что-то собирать, взял эту фотку с Никитой, потом хотел взять какую-то фотографию с Артемом, но даже прикоснуться к ней не смог. С тех пор больше не заходил туда, так и продолжал жить в Чертаново. Коту Лиза искала хозяев. И вещи мои Лиза мне возила… Хоть я и не просил ее. Я не знаю, почему она вообще… Не знаю, что она видела во мне. И почему она так пыталась… Пыталась что-то кому-то объяснить. Придумывала для меня оправдания. У меня самого никогда не было на это сил… — Это статья! Доведение до самоубийства! Он должен сидеть, почему его отпустили?! — Таня, успокойся, он не… — Что, ты им денег дал? Денег им дал?! — Тань, он никому… — Я же говорила Тёмке, я же говорила, я права была, что ты говно! — Да отъебись от меня, шмара!!! Говорила ты ему, нашептывала, блять! Да, я говно, молодец, доказала, жри, блять, теперь правоту свою! — Да я тебя… — Господи, Таня! Прекрати! Отцепись от него! — …Я тебя, тварь… мраз-зина проклятая… — Таня, хватит! — Н-нен-навижу!.. — Отпусти его! Никит! Никит, не стой, помоги мне! — Дурдом… Я ухожу из этого дурдома. — Ты в этом дурдоме по своей же вине! Помоги, я с ней не справлюсь! — Ненавижу… ненавижу тебя… ненавижу, сволочь!.. — Ладно, Тань, она права, ты не того бьешь. Это больше моя вина, чем его. Это я Артему в лицо врал, а не Влад. — Ненави-ижу… — Никит! — Ох, да господи… — Н-нена… А-а! Пусти меня! А-а-а-а! — Не верещи! — Всех вас ненавижу!!! — Вот и пойдем. Пойдем отсюда. — Убрал руки от меня! — Всё, всё… Всё… — Вы оба — чтоб вы сдохли! — Ну что, Лиз… Я смотрю, плодотворно прошли переговоры? — Таня, стой… Тань… — Оставь ее. Оставь, пусть идет. И я пойду. Нечего мне тут больше делать. — Никит, подожди… Что с ним? — Всё с ним в порядке. — Влад?.. «…ясность в голове. Я понимаю. Теперь я понимаю». «…какая-то ясность в голове. Я понимаю. Теперь я…» — Влад… Эй… Всё… все ушли… — Не трогай!.. меня… — Ты на мой ковер кровишь… — Плевать мне на твой ковер. — …да и думать об оправданиях мне было мерзко. Допускать даже возможность того, что они могут для меня существовать — это мне было мерзко. Поэтому я никогда не понимал ее. Тем более, что она даже не моей подругой в первую очередь была. Она была близкой подругой Артема, со школы еще, как и Таня. Но она почему-то все равно… все равно пыталась защищать меня, объяснить всем что-то за меня, но я… никогда не мог искренне поблагодарить ее за это. Как будто бы… Как будто бы я осуждал ее за то, что она пытается помочь такому, как я. Хотя при всем при этом я… Забавно, что я злился на нее за то, что она может принять меня… и при этом злился на другого человека ровно за противоположное. А может быть… может быть, одно из другого просто вытекало… — Да что, ты не понимаешь все еще? Нет здесь больше ничего для тебя. Прекрати сюда приходить. — Объясни мне почему. Объясни, почему ты так не хочешь видеть меня. — Да что тебе может быть не понятно? Я не хочу видеть тебя, потому что из-за тебя я виноват в смерти человека. Друга. — Не ты в этом виноват, я в этом виноват. — Я мог бы предотвратить всё, но я этого не сделал. Из-за моей дебильной безмозглой преданности тебе. Эгоистичному бесчувственному мудаку. — Я не… — И я больше не собираюсь это продолжать. Да даже если бы я хотел — мне физически отвратительно тебя видеть. Каждый раз, когда я тебя вижу, у меня перед глазами эта картина всплывает, как он там… Тьфу. — То есть… То есть что?.. Ты меня просто… кидаешь? — О господи, да вы посмотрите на него. Нет темы, которую он не смог бы свести к тому, какой он бедный, и как ему приходится страдать, и как все вокруг в этом виноваты. — Никто не виноват вокруг! Я сделал непоправимую и ужасную вещь. И ты сделал. Но мы справляемся с этим вместе. Мы всегда есть друг у друга, несмотря ни на что. Когда больше ничего нет, мы есть друг у друга. — Уже нет. Мы не только Артема убили, мы и нас тоже убили. Пойми ты, что всё. Всё, не будет больше, как раньше. — Это нельзя убить. Это либо есть, либо этого никогда не было. — Значит, никогда не было. — Я в это не верю. Не существует ничего, что мы не могли бы… — Господи, да повзрослей уже! Мы больше не дети! Хватит жить сказками об эльфах, блять! — Какими сказками?.. О чем ты? Все эти двадцать лет — это сказки об эльфах? — Двадцать лет — это сказки о чудесном Владике, мальчике-вундеркинде, и его верном песике, и обо всех остальных, на которых ему глубоко плевать с высоченной колокольни собственного эго. — Да что ты, блять, несешь? Ты себя вообще слышишь, блять? — Я себя слышу прекрасно. А ты меня слышишь когда-нибудь? Ты слышишь, что я тебе говорю? Я сказал тебе — я не хочу тебя больше видеть. — Когда ты захочешь меня видеть? — Боюсь, что никогда. — Хорошо. Я зайду попозже. Видимо, тебе нужно еще время. — Скажи, ты тут ходишь, весь такой великодушный, время мне даешь, ты вообще сам почувствовал хоть что-нибудь? Хоть миллиметр, блять, у тебя внутри всколыхнулся от произошедшего? — Что? Ты прекрасно знаешь, что я чувствую. — Да нет, не знаю. Мне кажется, ты сейчас считаешь самой большой проблемой то, что я с тобой в «Теккен» больше не играю. — Ты думаешь, что ты несешь? — А что, я не прав? — Ты меня вывести хочешь, разозлить? — Почему у тебя такая нерушимая вера в то, что я вернусь? Меня это подзаебало порядком. Глаза-то раскрой. Как мне для тебя это яснее выразить? Я не хочу тебя в своей жизни. Без тебя говна хватает. — То есть… вот так вот, да?.. После всего… просто вот так вот? — Да. Именно, Влад. Именно. После всего. Лимит исчерпан. Касса закрыта. Всё! — Да пошел ты в пизду, блять… — С удовольствием. — Никита считал, что я ничего не чувствую. Его можно понять. Но он не прав. Я чувствую. Просто… «У меня какая-то… ясность в голове». — Ты знаешь, что такое эта боль? Не боль от потери близкого, не боль от того, что тебя кто-то предал… Не какая-то другая добропорядочная уважаемая людьми боль. А боль от того, что ты сам предал, от того, что ты сам убил… Боль от того, что ты чудовище. Ты знаешь, что такое боль, которая никогда ни у кого не найдет сочувствия? Подумайте только, тебя пожалеть, что ли? Тебя по головке погладить, бедненький? — Я не знаю, что ты чувствуешь… — выдавливаю из себя слова. — Но я знаю, что я тебя люблю, и любая твоя боль делает больно мне. — Я не чувствую, — говорит он, будто не слыша меня, — потому что… потому что если я… Если я позволю себе чувствовать это… то я… Его речь вдруг прерывается коротким сдавленно-яростным ревом, от которого я вздрагиваю всем телом. Он сжимает голову в ладонях, словно пытаясь удержать ее на месте, и упирается локтями в колени. — Нет, — я кидаюсь к нему и хватаю его за руки; он больше меня не отгоняет. Он больше вообще не замечает меня, но я все равно продолжаю: — Не надо. Не надо ничего чувствовать, ладно? Не сейчас. Тщетно. Его лицо застыло в испуганной и полной отчаяния гримасе. Брови напряженно сведены, губы исказились в оцепенении. Я пытаюсь заглянуть в его широко раскрытые, проникнутые ужасом глаза, но он словно меня не видит. Словно перед его взглядом разворачивается сейчас нечто совсем другое, нечто постороннее, недоступное даже моему воображению. Я безуспешно зову его, прося вернуться ко мне, и с каждым моментом все сильнее поддаюсь панике. Он не отвечает. Oct 28, 2017 at 15:35:50: В общем-то, типично. Я ничего другого и не ждал. Oct 28, 2017 at 15:54:45: А знаешь, что самое интересное? Если бы там действительно ничего не было с этой Настей, ты бы даже не вспомнил про это. Ты бы даже не понял, о чем я говорю. Oct 28, 2017 at 16:20:07: Я еще подумаю над этой ситуацией. Пока не знаю как, но эта твоя блондиночка осознает, что не тому перешла дорогу. Oct 29, 2017 at 01:04:20: Я ложусь спать. Выключи свет в коридоре, когда вернешься. Oct 29, 2017 at 08:27:20: Мне снилось что-то плохое. Мне теперь кажется, что ты больше не придешь. Oct 29, 2017 at 12:52:04: Никита ничего не знает. Блин. Ну куда ты пропал? Oct 29, 2017 at 12:57:19: Я теперь реально беспокоюсь. Ты же всегда говоришь ему все. Oct 29, 2017 at 15:56:16: Блин. Напиши мне. Oct 29, 2017 at 18:27:51: Я все звоню тебе и проверяю, не включился ли у тебя телефон. Каждые две минуты звоню, мне кажется я с ума сойду сейчас. Oct 29, 2017 at 18:33:45: Пожалуйста напиши мне, если прочитаешь. Я уже больше не могу звонить. Oct 29, 2017 at 18:57:54: Я снова звоню. И снова то же самое. Oct 29, 2017 at 19:01:43: Влад Oct 29, 2017 at 22:49:12: Влад… Я знаю, что это не ты. Я знаю, что это был не ты. Oct 29, 2017 at 22:50:01: Я знаю, что не ты был в машине. Но я не понимаю, где ты. Я уже ничего не понимаю. Oct 29, 2017 at 23:44:14: Я все еще глупо надеюсь, что ты прочитаешь мои сообщения. Хотя я знаю, что твой телефон тоже сгорел. Oct 30, 2017 at 13:32:33: Никита говорит, что ты бы не дался им так просто. Что они бы с тобой не справились. А я вот все думаю… а вдруг ты сопротивляться не стал?.. Вдруг ты жить не хотел? Oct 30, 2017 at 13:35:53: Я знаю… Я знаю, что ты у меня самый сильный. Я знаю, что с тобой будет все хорошо. Oct 31, 2017 at 15:37:50: Попросил Никиту разблокировать твой комп, чтобы посмотреть, есть ли новые сессии у тебя в телеграме. Я бы даже не разозлился, если бы их увидел. Я даже надеялся их там увидеть. Но их там нет. И теперь у меня какой-то ступор. Oct 31, 2017 at 15:44:56: Я не верю в реальность происходящего. Oct 31, 2017 at 16:22:33: Пишу тебе и сам читаю. Oct 31, 2017 at 22:37:12: Сижу и читаю твои переписки. От этого как будто не так хуево. Какая-то иллюзия разговора с тобой. Nov 1, 2017 at 17:59:21: Audio (00:12, c4c6f9ccf24079d6.m4a) Прости, что голосом. Он сказал, что тебя нигде нет. В больницах… в моргах. Они по области теперь ищут, а я просто уже… Nov 1, 2017 at 18:36:16: Я так рад, что он у тебя есть. Сейчас подумал, что я ведь никогда не ревновал тебя к нему. Странно, правда? Но мне почему-то ни разу в голову такого не приходило даже. Nov 1, 2017 at 23:23:10: Он сидел со мной весь вечер, всякое про тебя рассказывал. Теперь я и про мотоцикл знаю, и про суши, и про коробку гвоздей. Мне хорошо с ним. Я так чувствую себя гораздо ближе к тебе. Nov 3, 2017 at 21:36:46: Лизка делала сегодня у нас шоколадный чизкейк. Я оставил тебе немного. Я очень надеюсь, что он дождется тебя. Nov 3, 2017 at 22:59:21: Даже Таня переживает о тебе. Nov 3, 2017 at 23:01:35: Я знаю, что она тебя не любит. И знаю, что… иногда мне следовало бы поменьше ее слушать… Не знаю, почему она всегда так настроена против тебя. Обещаю, что впредь я постараюсь больше думать своей головой. Только вернись ко мне, ладно? Nov 4, 2017 at 16:58:32: Я ездил сейчас в больницу к этому человеку, который был в твоей машине. Не знаю зачем, он так и не пришел в сознание. Я так боюсь, что он умрет… и что я больше никогда не узнаю, где ты. Nov 4, 2017 at 20:27:31: Как мне тебя не хватает. Nov 5, 2017 at 17:56:08: Катька приходила просить денег вчера — я не знаю, я не понимаю, куда она их девает. Сказал ей, что пока не дам больше — она разревелась и убежала. Теперь мама звонит — Катька аж к ней!! пришла. Мне просто хочется, чтобы хоть раз, хоть раз в жизни она спросила бы — Тем, как у тебя дела? Nov 5, 2017 at 18:09:09: Да, я знаю, что ты прав. Ты прав, что я чересчур опекаю ее. Но я не знаю, как по-другому — она не может быть самостоятельной вообще. Nov 6, 2017 at 10:05:21: Спал сегодня в обнимку с твоей толстовкой. Невозможно скучаю по тебе. По твоему теплу. По твоему запаху. Nov 6, 2017 at 22:18:13: Я тебе не говорил кое-что… Мне дико стыдно из-за этого и дико страшно тебе сказать. Но наверное это будет правильно. В тот Новый год, когда я отмечал у Головановых, а ты улетал по делам… Там был какой-то чувак, незнакомый. Мы просто разговорились, и пьяные были, и он поцеловал меня. А я не оттолкнул его. Больше ничего не было, и я его даже не видел потом больше, просто на меня нашло что-то в тот момент… Мне очень одиноко без тебя было. Прости, что я так пилил тебя из-за Вики, когда сам делал то же самое… Nov 6, 2017 at 22:34:47: Читаю нашу переписку. Вспомнил, какой ты был раньше. Ты был такой спокойный, такой… рассудительный. И до чего я тебя довел… Прости меня. Я понимаю, что проблема во мне, у меня нет насчет этого иллюзий. Иногда мне кажется, что я просто не могу жить без конфликтов, во мне прямо зудит что-то, так и хочется поругаться. Мне кажется, я могу начать конфликт с кем угодно и из-за чего угодно. Nov 6, 2017 at 22:40:51: Я постараюсь контролировать себя. Я постараюсь измениться. Nov 6, 2017 at 22:42:15: Потому что я так сильно люблю тебя. Nov 6, 2017 at 22:42:41: Ты все для меня. Nov 6, 2017 at 22:51:45: Image (0129d26a32373d11.jpg) Nov 6, 2017 at 22:51:55: Мы с Чеддером ждем тебя. Nov 7, 2017 at 19:22:55: Я не понимаю, что происходит. Они перестали искать тебя. Никита сказал, что это не так, но я знаю наверняка, что они перестали. Nov 7, 2017 at 19:25:20: Audio (00:10, 3b9c63eccfe9f964.m4a) Есть только одна причина, почему он мог перестать. Это значит, что он тебя нашел. И только одна причина, почему он не говорит мне… Это значит, что… Nov 7, 2017 at 19:29:35: Audio (00:19, 8e0251f1e2366f05.m4a) Я так хочу найти какое-то другое объяснение, но я уже не верю. Я уже сам не верю ни в какие другие объяснения. И чем больше я думаю об этом, тем больше я убеждаюсь, что… Он выглядит, как будто… Он так смотрит на меня, с такой жалостью. И сегодня… я уверен, что он хотел… Он хотел это сказать, но не смог. Он хотел сказать мне что-то… Но теперь он все отрицает. Nov 7, 2017 at 19:40:03: Я не могу в это поверить. Я не верю в это. Как только я представлю, что тебя нет… это просто не помещается в мою голову. Nov 8, 2017 at 20:41:53: Audio (00:08, 09824c55a83ba03c.m4a) Прости, что снова голосом, я просто уже не могу. Я не знаю, что делать, у меня уже истерика. До Никиты не могу дозвониться. Nov 8, 2017 at 20:50:33: Audio (00:06, ce77054fa76045c5.m4a) Я весь день… Весь день как… Nov 8, 2017 at 21:59:21: Audio (00:05, ea7127b2bfa3b91c.m4a) Влад… Мне очень нужно сейчас… Мне очень нужно, чтобы ты меня услышал. Nov 8, 2017 at 22:01:04: Audio (00:09, c0be0e02b0d5fa65.m4a) Влад, я не верю в это. Я в это не верю, я не могу поверить. Пожалуйста, я не знаю, я не знаю, как мне сделать, чтобы ты меня услышал. Мне нужно сейчас больше всего на свете, чтобы ты меня услышал. Nov 8, 2017 at 22:02:14: Audio (00:05, 048379dcecc9450f.m4a) Если ты все-таки слышишь меня… Если ты все-таки слушаешь меня… Nov 8, 2017 at 22:04:40: Audio (00:06, 1416c146dc2be50f.m4a) Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что с тобой все хорошо. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что ты жив. Nov 8, 2017 at 22:09:58: Audio (00:03, 09188a5c31d484fc.m4a) Пожалуйста, ответь мне, если ты меня слышишь. Nov 8, 2017 at 22:19:59: Audio (00:10, 91140df8ada5fcc2.m4a) Влад… Влад, будь жив… Влад… Я не смогу существовать без тебя… Nov 8, 2017 at 22:20:33: Audio (00:06, 832207c9d4a81e57.m4a) Пожалуйста, будь жив… Я знаю, что все будет хорошо… Все будет хорошо, Влад… Только ответь мне… Nov 8, 2017 at 22:22:58: Audio (00:11, c2ef237a1debe834.m4a) Влад… Пожалуйста, ответь мне… Б-будь… Влад… Вл-лад… Nov 8, 2017 at 22:24:08: Audio (00:05, 1035a29505e0792c.m4a) Влад, Влад, Влад, Влад, Влад, Вла-а-ад! Nov 8, 2017 at 22:25:23: Audio (00:04, ad339026bc839b1c.m4a) Да черт тебя побери, ответь мне! Ответь мне, я не верю! Я не верю, что тебя нет! Nov 8, 2017 at 22:29:01: Audio (00:08, 82b18939bebf5502.m4a) Ответь мне… Пожалуйста, будь жив… Nov 8, 2017 at 23:05:58: Audio (00:14, 0d46d3ab5fb3f597.m4a) Но ты не ответишь… Я не могу поверить, что ты больше никогда не ответишь… Это просто… Меня просто на куски разрывает, когда я только подумаю об этом. Nov 9, 2017 at 03:40:45: Audio (00:38, 130e565bcb74275f.m4a) У меня какая-то… ясность в голове. Я понимаю. Теперь я понимаю. Это все было закономерно. Я принял это. Nov 9, 2017 at 04:10:07: Я люблю тебя, Влад. Nov 9, 2017 at 04:12:24: Я люблю тебя. Надеюсь, что ты чувствовал ко мне хоть что-то. Надеюсь, ты не всегда был со мной несчастен.***
— …скорую, ладно? Я не знаю, что еще делать. Теперь ты все хорошо вспомнил, да? Все хорошенько освежил в своей головушке? А то уже как будто и думать забыл. Уже как будто и не было ничего, правда? Как будто не было того человека, кто так любил тебя, кто до последнего ждал тебя, кто медленно умирал двенадцать дней подряд, пока ты наслаждался тишиной и спокойствием. Пока ты выматывал из него жизнь, называя это справедливостью. Так хочется забыть, правда? Так хочется думать, что ты такой же, как они. Ты никогда не будешь, как они. Потому что они люди. У них есть человеческое сердце. А ты — ты не больше, чем гниль. — Влад… Ты хорошо сопротивлялся. Надо отдать тебе должное, ты хорошо сопротивлялся. Но в глобальной перспективе все твои потуги просто комичны. Видишь? Их разнесло как жалкий карточный домик от первого же смешка. — …лад? Ты никогда не сможешь… — Влад, я не знаю, что делать… Я вызову тебе скорую, хорошо? Уже несколько минут он сидит, прижав к себе колени и вцепившись пальцами в свои волосы. Взгляд уперся в одну точку, и даже когда я трясу и толкаю его в попытках привлечь внимание, он неотрывно следит за этой точкой, как будто кроме нее ничего не существует. Несколько раз, от безысходности, я пробовал силой разжать его пальцы, но ни один мне так и не поддался. Он шумно дышит через рот, со свистом втягивая в себя воздух и резко выталкивая его обратно. Я обхватываю его запястье, чтобы померить пульс; он не препятствует, никак не реагирует. Пульс мне совсем не нравится, и я все-таки тянусь к телефону. — Я убил его и теперь я… что? — вдруг звучит его неровный, иногда пропадающий голос, — теперь я как ни в чем не бывало просто буду счастлив, потому что… почему? просто потому что я не могу изменить того, что я сделал? Нет, я могу. Я могу. Я могу убить себя. Я могу… Я не могу даже этого… После первичной заминки я подаюсь к нему, попытавшись обнять. — Ты никого не убил. И не нужно никого убивать. Хватит, перестань. — Я понимаю, что мне нельзя… Но я так хочу… Я так хочу жить… — Можно. Можно, Влад. Можно и нужно. Для меня. Хорошо? Для меня. Если не можешь для себя, давай для меня. Он мелко, как будто в страхе, трясет головой. — Нет? — к горлу подбирается ком. — Что это значит? И для меня не можешь? Ну а мне теперь что делать? Мне теперь что делать? А, Влад? Ты мне говорил — думай о себе. Вот я думаю о себе. Ты теперь мой. Что мне теперь делать? Он молчит, замерев, вновь пропав в каком-то недоступном мне измерении. Нет. Я не делаю лучше. Совершенно не делаю этим лучше. — Ты теперь мой, — я обнимаю его сильнее. — Пусть вот так. Пусть вот такой. Мой все равно. Я тебе не дам… ничего сделать… Я тебя буду беречь. Все пройдет. Я сам все сделаю. Я все поправлю. Все верну обратно. Потому что ты мой. Всё мое. Не отдам. Верну как было. Все у нас было хорошо, и все будет хорошо. Все было хорошо и все будет хорошо… Слышишь, Влад? Я тебя никому никогда не отдам. Даже тебе… Даже тебе тебя не отдам…***
Сквозняк, снующий из комнаты в комнату, разносит по квартире запах только что прошедшего дождя. На ветру, беспокойно трепыхаясь, шелестит занавеска. С улицы доносится шум проезжающих по лужам машин. Сидеть на полу, прижимаясь спиной к голой стене, становится прохладно. Разгоряченные эмоции уже отпустили, бушевавшее сердцебиение замедлилось, и греют теперь только плотная флисовая рубашка и спортивные штаны, которые Эш выдал мне сегодня утром из своего шкафа. Он лежит на матрасе, расслабленно вытянувшись и устроив локоть под скулой. Его лицо выражает отрешенность и апатию. Он бесцельно рассматривает что-то перед собой и время от времени лениво моргает. Я слежу за его дыханием: как размеренно приподнимается и опускается его бок под белой футболкой, как расширяются и затем вновь спокойно затихают его грудь и живот. Скольжу взглядом вдоль его тела, изучая длинные ноги в черных джинсах, изящно выгибающиеся в подъемах босые ступни, неровный рисунок вен на них и тонкие косточки, уходящие к пальцам. Стоило ли оно того? Стоило ли всего этого мое эгоистичное желание знать о нем правду? Нет. Определенно, нет. Попросить его рассказать об этом было, пожалуй, самой неудачной идеей в моей жизни. — Подействовало лекарство? — спрашиваю я, стараясь говорить негромко. — Получше тебе? — Да, — отвечает он не сразу. Комнату обдает новым порывом ветра и, зябко поежившись, я все-таки встаю, чтобы захлопнуть окно. «Он же в совсем тонкой футболке, — мелькает вдруг в голове мысль. — Нужно укрыть его чем-нибудь. И почему я раньше-то об этом не подумал?» А потому и не подумал. Потому и не подумал, что не привык о нем заботиться. Привык, что он заботится обо мне. — Тебе тепло? — спрашиваю я, присев рядом с ним. — Может, приподнимешься, я вытащу одеяло и накрою тебя? Он не отвечает, и я начинаю мягко поглаживать его по плечу. — М? Влад? — Почему ты здесь? — глухо спрашивает он вдруг. Моя рука непроизвольно замирает. — Что? — Почему ты все еще здесь? — повторяет он. — В смысле «почему я все еще здесь»? Где мне нужно быть? — Не знаю. Что-то глубоко за диафрагмой медленно сплющивается в тисках. — Я здесь, потому что ты вчера просил меня вернуться. Потому что ты говорил, что хочешь заслужить меня обратно. Ты уже не помнишь этого? Он наконец поднимает ко мне взгляд: удивленный и встревоженный, словно я только что его разбудил. — Прости меня… — проговаривает он растерянно. — За что? Это была неправда? — Конечно, это была правда, — он приподнимает голову, взяв меня за руку. — Прости, что я такой слабый и жалкий… — Ты не жалкий. — Я ложусь рядом. — И не слабый. Тебе можно… быть слабым… иногда. Я побуду для тебя пока сильным, хорошо? Он молчит, не отрываясь теперь глядя мне в глаза. — Влад. Не мое дело тебя осуждать. Мое дело тебя любить. Пожалуйста, позволь мне. Он размыкает губы, как будто желая что-то сказать, но затем лишь тихо вздыхает. — Я не могу даже представить, что он чувствовал тогда, — говорю, не дождавшись ответа. — Через что он проходил. И что ты чувствуешь сейчас. Я только знаю, что я чувствую. И я очень, очень тебя люблю. И если ты считаешь, что это делает меня плохим человеком, пусть я буду плохим человеком. — Не говори глупости, я не считаю так, — Эш слабо хмурит брови. — И я очень хочу, чтобы тебе стало лучше. Я больше всего в жизни этого хочу. Я понимаю, что ты, наверное, не можешь перестать себя винить. Но если ты вдруг… если ты вдруг думаешь, что это делает кому-то лучше… что твои самотерзания делают кому-то лучше… они не делают. Никому, Влад. Тем более мне. Я понимаю, что ты, наверное, по-другому сейчас не можешь. Пусть так. Но пойми, что того человека, кем ты был, — его уже не существует, и наказываешь ты уже не его. Только нас. — Я никогда не стоил этого… — шепчет вдруг Эш, и в его голосе мелькает отвращение. — Пальца твоего не стоил никогда. — Опять ты за свое, перестань… — Убираю свалившиеся ему на лоб прядки волос. — Но я… Ты знаешь, что я… — почти беззвучно шевелятся бледные губы. — Ты знаешь, что я, Макс, ради тебя сделаю что угодно? — А? — переспрашиваю я, побоявшись, что неверно расслышал. — Я поправлюсь, — шепчет он. — Только дай мне время. Не оставляй меня. — Ты… глупый какой. Я же тебе сказал уже сегодня. Я тебе уже столько раз сказал сегодня… Я никуда не уйду. Он закрывает глаза и утыкается в меня лбом; его волосы приятно щекочут кожу на моем лице. Я легонько, одними пальцами, поглаживаю его по голове, вдыхая мягкий аромат его шампуня. В мысли вновь вклиниваются воспоминания о моей первой ночи здесь: о разрушенных иллюзиях, о непонимании, опасениях и сумбурных догадках. Стремился бы я тогда с тем же рвением проникнуть в его душу, если бы знал наверняка, какую неподъемную тяжесть мне придется вместе с ним тащить? Мечтал бы я так же беззаветно об этой близости? Ведь я чуть не испугался тогда, чуть не убежал. Может быть, к лучшему, если бы я убежал? Впрочем, это всего лишь мысли. Трусливые и немного предательские мысли. Пусть они будут такие. Я — это не мои мысли.***
Сонное небо. Птичий крик. Стая черных треугольников в облаках… Всё ближе и ближе… Неугомонные, вертятся кружевами, каркают… — М-м-м… — неторопливо включается сознание. — Чертовы вороны… — бормочу, переворачиваясь на другой бок. Сейчас встану и закрою окно, только сначала… Сначала… Сначала обниму… Я ощупываю постель рядом с собой, но ладонь гладит лишь холодную простыню. Полежав в сладком полусне еще несколько минут, я наконец открываю глаза. Рядом никого. Комната освещена тусклой синевой предрассветных лучей. Крики птиц уже стихли, сменившись одиноким собачьим лаем. Приподнявшись на локте, я осматриваюсь: у открытого на форточку окна тоже пусто. В душе начинает зарождаться тягостное предчувствие. Еще некоторое время подождав Эша в постели, я все-таки встаю и выхожу на поиски. Наверняка, объяснение здесь простое, и он всего лишь «проветривается» где-нибудь в гостиной, чтобы меня не будить. Скорее всего, его снова мучают эти сны, про которые он говорил прошлым утром. Заглянув, однако, в гостиную, я останавливаюсь в прострации. У подоконника его нет, на диване нет, и нет даже у тумбочки рядом с плитой, на которую он иногда облокачивается, когда пьет кофе. Здесь так же темно и безлюдно, как и в спальне. Тарелки, не убранные мной после ужина, по-прежнему стоят на столе, и, управляемый каким-то бессознательным побуждением, я отвлекаюсь, чтобы сложить их в посудомойку. Когда я вновь направляюсь в коридор, в глаза бросается тонкая полоска света, выскальзывающая из ванной сквозь щелку не закрытой до конца двери. — Влад? — зову я, приблизившись. — Ты тут? Ответа не следует, и, внутренне подобравшись, я осторожно толкаю дверь, на долю секунды успев представить, как глупо, наверное, будет, когда и ванная окажется пустой, а свет я всего лишь забыл погасить вчера вечером. Однако все мысли разом стихают, а рот раскрывается в беззвучном вскрике, когда в поле зрения вдруг попадает лежащая на полу нога. Босая ступня и черная штанина. Я рывком распахиваю дверь на полную и замираю, парализованный страхом. Он сидит у стены, между ванной и раковиной: расставленные ноги вытянуты вперед, руки раскинуты по сторонам, голова свесилась к плечу. Секунды обращаются в вечность, пока я стою на пороге, впившись глазами в его безвольно обмякшую фигуру и заклиная вселенную превратить всё это в безобидный ночной кошмар. Но картинка перед глазами почему-то не пропадает, и я не спешу просыпаться. Объятое ужасом тело уже почти готово забиться в судороге, когда я вдруг замечаю, что он… дышит. Он дышит, господи! Он спит! И я, кажется, тоже наконец дышу. С бешено стучащим сердцем, еле шевеля деревянными мышцами, я подхожу и опускаюсь рядом с ним на колени. Его грудь, испещренная глубокими порезами и поверхностными царапинами, равномерно вздымается. Вывернутая наизнанку белая футболка валяется в углу. Первоначальное потрясение отходит, и я наполняюсь теперь чувством горечи, рассматривая небольшой черный нож с узким лезвием, который лежит в его разжавшейся ладони. Вот, значит, он какой — мой соперник… Чистая сталь… Острая сталь… Чистая острая сталь… Чистая… Он… не делал ничего. Я бегаю взглядом по его коже, выискивая свежие порезы, но ни одного не нахожу. Он не делал ничего! Он справился. — Эй… — я тихонько касаюсь его плеча, но Эш только слабо хмурится, не открывая глаз. — Ну чего же ты ждешь, Влад? — Я… не хочу делать тебе больно. — Это ты так говоришь. Но я-то знаю, чего ты хочешь на самом деле. — Нет, ты не знаешь. Я не хочу этого. — Ты не был бы в аду, если бы не хотел. Ты знаешь, как люди попадают в ад, дорогой? Они попадают туда по своему желанию. Эш поворачивает голову с болезненным мычанием. Нежно, как только могу, я глажу его по щеке. — Чего ты ждешь, Влад? — Прекрати. Оставь меня в покое. Я не хочу. — Сделай это. Не прибедняйся. Ты хочешь, чтобы я исчез. Хочешь избавиться от меня раз и навсегда. Хочешь стать от меня свободным. Так сделай это. — Влад… — зову я снова, но он все не просыпается. — Я не буду… Я не буду ничего… — Не будешь? Ты ведь один раз уже это сделал. Ты ведь убил меня уже один раз. Не строй из себя целку. Убьешь и второй. Убьешь и третий, и четвертый, да ты как будто не в аду, а в раю! — Я н-не хочу… — Ты говоришь, что не хочешь, но посмотри, что делают твои руки. Вот так… Режь смелее. Я уже почти мертв, осталось совсем чуть-чуть. — Влад?.. — настойчиво повторяю я, слегка потрясывая его за плечо. — Я не могу… Зачем ты заставляешь меня это делать? — О нет, Влад, нет, тебя никто никогда не заставлял. — Я не хочу… — Резче! Давай, Влад! Ты будешь убивать меня, пока не сдохнешь сам! Я дергаю его чуть сильнее, и он наконец открывает глаза и поднимает ко мне голову. — Ты в порядке? Все нормально? — выдыхаю я, убирая волосы с его вспотевшего лба. — Эй… Ты меня слышишь? Вла-ад?.. Это имя, оно… Оно выводит меня из забытья… Оно рисует перед моим взглядом красными росчерками… Оно Влад… Влад… Вла-ад… Оно… в аду или в раю?.. И я уже не слышу его… Я уже… М-м-м… Что?.. — М-макс?.. Что происхо… Нож?.. в чём?.. — М… Макс?!
