Как я встретил своего маньяка

**** «Домофон?.. Это ведь домофон?» Стоя под ярко горящим фонарём у подъезда древнего пятиэтажного дома из красного кирпича, Алекс далеко не сразу решается коснуться жидкокристаллического дисплея со светящимися красным кнопками: во-первых, ему требуется некоторое время, чтобы насладиться странным сочетанием чуть ли не досоветской постройки и современных технологий, а во-вторых… «Я действительно собираюсь снова это сделать? Узнать о прошлом Максима от постороннего?» Под фонарём в ажурной клетке из чёрного металла вьётся мотылёк. Серый и невзрачный, похожий на обычную моль-переросток. И Алекс тоже чувствует себя серым и невзрачным, слишком зациклившимся на своих страхах, и толком даже не понимающим, что именно его сейчас останавливает: запрет Максима на общение с «лисом» или странное предчувствие, что идти в гости к этому самому лису на ночь глядя – не то чтобы хорошая идея? Учитывая, сколько вокруг в последнее время развелось извращенцев с нетрадиционной ориентацией? Возможно, и то и другое, но… Нет. Чего Алекс на самом деле боится – так это узнать, что в прошлом Максима притаилось больше нелицеприятных тайн, чем ему уже известно. «И всё-таки, я мазохист. Знаю, что будет больно, и всё равно лечу на огонь…» Тык. Одна цифра. Номер квартиры. – Поднимайся, – доносится из динамика через несколько секунд, и тут же в стальной двери щёлкает магнитный замок. Остаётся только потянуть её на себя, реально тяжёлую – такое чувство, что весящую целую тонну. За ней почти сразу начинается деревянная лестница, гладкие перила мягко поблёскивают, словно их только что натёрли воском, между этажами постелены коврики, на чистых подоконниках зеленеют растения в разноцветных горшках… не похоже, что жильцы этого дома отличаются скупостью или бедностью – в подъезде так уютно, будто уже попал в жилое помещение, и на язык само собой просится торжественно-питерское: «парадная». Но Алекс пришёл сюда не за тем, чтобы любоваться ковриками и горшочками. А вот и третий этаж. Светло-бежевая дверь приоткрыта, над звонком скромная табличка с номером «7». Постучав для приличия и не услышав ответа, Алекс нерешительно переступает порог. В просторной квадратной прихожей смогла бы, наверное, поместиться добрая половина его квартиры… а может и больше, но истинные её размеры скрыты в тенях – свет от матового плафона достаточно тусклый, словно там, внутри, горит не лампочка, а свеча. Странная, таинственная атмосфера. И даже мебель здесь кажется не столько старой, сколько старинной – взять хотя бы огромное зеркало в медной раме или громоздкий шифоньер… впечатление портит разве что вполне современный телефон с кучей кнопок, висящий на стене. Или это домофон? Немного пахнет каким-то растворителем, но резкий запах уже почти выветрился. Хозяина не видно. – Григорий? – Да, да, сейчас… – доносится из недр квартиры. – Проходи пока в зал. Разувшись, Алекс в одних носках ступает на тёплый ковролин и заходит в длинный неосвещённый коридор. После огромной прихожей здесь кажется слишком тесно, стены подступают вплотную, всё дальше уходя в темноту, и лишь вдалеке что-то мягко светится синим. За первой открытой дверью обнаруживается санузел – не менее просторный, чем прихожая, с раскиданными по углам унитазом, раковиной и ванной, словно архитектор пытался равномерно заполнить огромное пустое пространство, но безуспешно. Почти такая же картина наблюдается и за следующей дверью – но на этот раз вина явно лежит на владельце квартиры, поместившем в огромную комнату только чёрный диван и десяток колонок, расставленных и развешанных вокруг него. Уставившись на необъятный монитор у стены, Алекс решает, что попал в крутой домашний кинотеатр. Или это и есть «зал»? «Интересно, сколько тут вообще комнат? Пять? Шесть?» Вдруг позади, в коридоре, раздаётся звук щёлкнувшей дверной ручки – и Алекс, пятясь, переступает порог обратно. И упирается взглядом в кубики пресса и светлую дорожку волос, уходящие под белое махровое полотенце. Григорий стоит в полосе яркого света, картинно разведя руки в стороны и нахально улыбаясь из-под упавших на лицо влажных прядей. Словно артист в луче прожектора в ожидании оваций. Только вот единственный зритель не спешит пускаться в рукоплескания. Хотя ярко освещённая фигура вполне достойна восхищения – не зря Алексу показалось, что телосложение Максима и Григория похожи. Но если забыть про одинаковую ширину плеч и рост, Григорий – более мускулистый. И чем-то даже смахивает на античную статую, только с полотенцем вместо фигового листа. Он старше и словно тяжелее. Но главное отличие – это расслабленность и непринуждённость, всегда неотступно сопровождающие любое его действие. И особенно они заметны сейчас, когда Алекс стоит, не смея пошевелиться под насмешливым взглядом, не чувствуя в нём ни грамма волнения или сомнений. Только замечает, что вышел мужчина не из ванной, а из обычной комнаты. «Собирался одеться, но передумал?.. Похоже, не одному Максиму нравится шокировать людей.» – Э-э-эх… Неужели ничего не скажешь? – немного разочарованно вздыхает Григорий, опускает руки и встряхивает головой, сбрасывая с глаз мокрую чёлку. – И даже не убежишь? «Позёр…» – В чужой монастырь со своим уставом не лезут, – вздохнув и взяв себя в руки, почти спокойно парирует Алекс. – Если вы считаете приличным принимать гостей в одном полотенце… то кто вам судья? – Действительно, – хмыкает хозяин квартиры и разворачивается, касаясь переключателя на стене. Свет в комнате позади него гаснет. – Пошли. Если бы не тусклый светильник в прихожей, коридор погрузился бы в темноту, а так Алекс видит, как Григорий толкает одну из дверей и скрывается за ней. Остаётся только последовать за ним. И внезапно оказаться в заставленной свечами комнате, пропахшей краской. Несколько мольбертов в углах, тюбики, кисточки… распахнутое окно под потолком… большая квадратная кровать без спинок и, кажется, без ножек, затянута белоснежной простынёй… и огни, множество огней – на полу вдоль стен, на низеньких табуретках, на подоконнике… В памяти невольно всплывает та ночь на съемной квартире, когда Максим усыпал всё лепестками роз и тоже зажёг кучу свечей. Это приятное воспоминание. Но сейчас от него во рту появляется горький привкус. Что если Григорий и Максим занимались сексом в точности такой же обстановке? – Это зал?.. – немного охрипшим голосом спрашивает Алекс, наблюдая, как хозяин квартиры разливает вино по округлым бокалам. – Нет, это мастерская, – всё ещё насмешливо отвечает тот, отходя от круглого столика с фруктами и протягивая Алексу тёмно-бордовую жидкость, заполнившую бокал меньше, чем на сантиметр. – А это безалкогольный глинтвейн. Пил когда-нибудь такой? И снова неприятное покалывание в груди и горчичный привкус на корне языка. Свечи и сладкий глинтвейн… – Извините, но я пришёл сюда не пить. – Я знаю, – Григорий мягко улыбается. И продолжает протягивать бокал. – Но раз уж ты пришёл, составь мне компанию. Иначе у меня может пропасть настроение что-либо рассказывать. Алекс прикусывает губу изнутри и бросает взгляд на кровать. Потом на столик с фруктами. – Тогда… может, хотя бы пойдём в зал? – М-м-м, – Григорий мотает головой. – Я хотел, чтобы ты меня там подождал, а потом всё равно собирался привести сюда. Это моя любимая комната. Бокал в протянутой руке приподнимается, и Алексу приходится взять его. Честно говоря, он немного проголодался, так что совсем не отказался бы от чего-то посущественнее… поэтому обходит Григория и направляется к столику, где кроме нескольких яблок и нарезанной дыни обнаруживается деревянная доска с крупным куском сыра, от которого уже отрезали несколько ломтиков. Бесцеремонно отправив их все разом в рот и запив глинтвейном, Алекс разворачивается обратно к хозяину квартиры. – Итак, ваше хобби – рисование? – Живопись, – почти ласково поправляет Григорий, и выглядит он сейчас почему-то ещё довольнее и более расслабленным, чем минуту назад. – Разве это не одно и то же? – растягивает губы в улыбке Алекс, прекрасно осознавая, что художнику вряд ли приятно слышать подобное, да ещё и произнесённое настолько саркастически. Но взгляд сам собой возвращается к мольбертам. Однако они пусты. И лишь на одном белеет чистый лист. – Когда я звонил, вы сказали, что испачкались… неужели не умеете рисовать аккуратно? Григорий отставляет бокал на табурет с парой свечей. Улыбка на его лице сменяется задумчивым, но не раздражённым выражением. Алекс сам не знает, зачем пытался его уязвить – в этой обстановке ему сложно сохранять спокойствие и трезво мыслить. Странность витает в воздухе. Но кажется наигранной и показушной, как и маска хозяина квартиры. – Судя по неспешному темпу беседы, заданному тобой… – наконец, тихо произносит Григорий, уронив взгляд себе под ноги, – ты никуда не торопишься… и у нас вся ночь впереди? Алекс тоже опускает взгляд на местами заляпанный краской, а местами чуть вздувшийся паркет. И мотает головой. – Нет. – Тогда почему бы тебе не начать задавать свои вопросы? Приподняв бровь, Григорий подходит к кровати и садится на неё, явно позируя. Словно из них двоих художник – Алекс, а он – всего лишь модель. Белизна полотенца и простыни оттеняет позолоченную светом сотен маленьких огней кожу и хищно перекатывающиеся под ней рельефные мышцы. И до Алекса наконец-то доходит, что это всё ему напоминает. Банальное соблазнение. Только в роли шикарной полуодетой красотки выступает шикарный полуодетый мужик. Это льстит. Нет, правда. Алекс даже вполне искренне усмехается, прислоняясь поясницей к столику и снова отпивая из бокала. – Расскажите мне, как вы познакомились? – С Максимкой? – Григорий прищуривается, чуть дальше отставляя руку, скользя ладонью по простыни и уводя взгляд в сторону. Вздыхает. И вновь возвращает его к Алексу. – Я уже говорил, что мы с Надеждой стажировались у Юрия Васильевича? Алекс кивает. – …в то время Макс учился в старшей школе. Точно не скажу – девятый или десятый класс – но не выпускной. Мы узнали о его существовании уже в первую неделю стажировки, когда Юрий Васильевич отправил Надежду забрать своего сына из участка – паршивец сбежал из дома и с компанией ниферов решил повеселиться у стен Кремля. – Так он правда был хулиганом? Снова вздохнув, Григорий неопределённо пожимает плечом и вдруг укладывается на кровать, подперев голову рукой. И продолжает с ещё более задумчивым взглядом, направленным куда-то сквозь Алекса: – Он был словно щенок, озлобленный на весь мир. Нет, даже волчонок. Непримиримый, агрессивный и отказывающийся кого-либо слушать. Знаешь, обычно подростки выбирают себе кого-то авторитетом, и даже самые отвязные из них так или иначе кого-то уважают. Будь то крутоны с района или кумиры-звёзды… а этот паршивец плевать хотел на всех и вся. Я ни разу не слышал, чтобы ему нравилась какая-то музыка или фильм, или кем бы он хотел стать. И даже когда мелкий поганец на неделю пропал, а потом оказалось, что он увязался с бандой байкеров в заезд по Золотому кольцу… даже тогда причина была не в том, что его привлекают мотоциклы или романтика вечной дороги. Нет. Он просто в очередной раз решил проверить этот мир на прочность. Ну или нервы своего отца – тут как посмотреть. Конечно, трудным подросткам свойственно творить что-то безумное, на своей шкуре выясняя границы дозволенного… но Макс… казалось, он уже давно выяснил, где они, однако упёрто продолжал снова и снова их нарушать… И естественно, очень скоро и мне и моей девушке надоело мотаться по области, вытаскивая его из участков, всякого рода притонов или просто из подворотен. – Девушке? – Да, мы с Надеждой тогда встречались и даже собирались пожениться после окончания стажировки. Алекс удивлённо приподнимает брови. Точнее, они залезают на лоб сами. Чтобы скрыть замешательство, он снова разворачивается к столу и отрезает себе приличный кусок сыра. И пожёвывая его, пытается припомнить все взгляды и недомолвки адвокатши. Её явная антипатия к Григорию с самого начала казалась подозрительной и смахивала на ревность… – Вы расстались из-за Максима? – не оборачиваясь, спрашивает Алекс. И залпом допивает глинтвейн. После сыра во рту почему-то немного сухо. – Признайся честно, – доносится из-за спины ленивый голос. – Ведь на самом деле тебя больше интересует не Максим, а я? – Бред! Алекс собирался резко повернуться, но неожиданная слабость в ногах заставляет ухватиться за край стола. – Что за… Григорий вскакивает и подхватывает его за плечи. И уже накренившийся стол так и не успевает опрокинуться. Алекс чувствует, как его усаживают на что-то мягкое. Кровать. «Я точно не пьян… Какого хрена?!» – Когда ты в последний раз нормально спал? – звучит в ушах обеспокоенный голос. Но не слишком. Нет, скорее лишь немного взволнованный. – Или нормально ел? Поддерживающие руки холодны, словно лёд. Алекс ёжится… и вдруг оказывается уложенным на спину. Попытка отпихнуть от себя склонившегося сверху мужчину оборачивается ничем. Руки и ноги почему-то отказываются повиноваться. Словно их отключили за неуплату. Даже губы не желают шевелиться и что-либо произносить. С ужасом глядя в голубые, внимательно рассматривающие его глаза, Алекс медленно осознаёт: это всё было ловушкой – и предложение ответить на любые вопросы, и непринуждённый, якобы незаинтересованный тон… и показушная несерьёзность. «Он что-то добавил в сыр?.. Нет, скорее в вино…» – М-м-м, – Григорий закусывает губу. – Слишком быстро… Малыш, не бойся, это всего лишь мышечный релаксант. Но судя по скорости, с которой он подействовал, ты совсем себя измотал, – квадратное лицо сочувственно улыбается и вдруг исчезает из поля зрения. – Или это Максим так и не научился обуздывать свои аппетиты? И выкачал из тебя все силы? «Мерзавец… что ты собираешься со мной делать?!» Ни звука не слетает с губ. Как Алекс не старается, он даже моргнуть не в силах. Или перевести взгляд. А вот чувствительность никуда не делась, и если верить ощущениям – его сейчас бессовестно раздевают. «Сукин ты сын! Тварь! Подонок! Чёрт бы тебя побрал с твоими улыбочками!» – У тебя красивое тело, ты знаешь? – доносится снизу. – Только очень худое. В армию, наверное, не взяли по недовесу? Прохладный воздух щекочет обнажённую кожу. Очень прохладный. Наверное, из-за открытого окна. Да ещё и ледяные ладони скользят по бёдрам, прижимаются к животу и подбираются к подмышкам. Умелые пальцы нажимают тут и там, надавливают то сильно, то еле-еле – и в глубине Алекса рождается зуд. Противный, нежеланный, отвратительный. И страшный. Почему тело так легко реагирует? Почему смеет возбуждаться? Разве это вообще возможно, когда его касается кто-то другой, а не Максим?! Или всё дело в этих самых прикосновениях? Немного знакомых, но более умелых и точных? Григорий настраивает его словно инструмент. – Ты не подумай, – вдруг произносит мужчина, дыша немного тяжелее, чем обычно. – Я не насильник. Но это ведь справедливо – получить что-то взамен за свои ответы? К тому же… ну не убудет же с тебя с одного раза? А если переживаешь насчёт измены… Максим не узнает, если ты ему не расскажешь. Да и что плохого в том, чтобы получить немного удовольствия на стороне? А заодно – и немного опыта? Поверь мне, это привнесёт в ваши отношения больше страсти… Постепенно теряющий мягкость и становящийся всё более прерывистым и бархатистым голос звучит гипнотизирующе. Скользящие по телу руки вроде бы теплеют. И вдруг одна ладонь появляется прямо над уже начавшими воспаляться глазами и заставляет веки Алекса опуститься. – Помнишь, ты упрекнул меня в неаккуратном обращении с красками?.. – снова вторгается в уши взволнованный голос. – Видишь ли, в этом вся суть моего творчества. Я не рассчитывал, что ты придёшь ко мне сегодня, поэтому уже немного развлёкся кое с кем… но поверь, сил на тебя у меня ещё хватит. Неожиданно влажное и маслянистое прикосновение возле пупка заставляет Алекса вздрогнуть. Но только мысленно. – …правда, обычно мои партнёры уступают мне добровольно, но с тобой… да, так даже лучше. Ведь нет ничего прекраснее, чем чистый и неподвижный холст. Кисть щекочет и будоражит ставшую слишком чувствительной кожу. И пусть краска холодна, от скользящих прикосновений по венам растекается жар, которым совсем не хочется наслаждаться. Всё существо Алекса противится и пытается абстрагироваться от ощущений. Но когда масляный след приближается к низу живота, из уголка левого глаза вытекает горячая слеза. Опалив висок, она теряется в волосах. И где-то рядом раздаётся приглушённый вздох. – Не надо так грустить, малыш. Ничего плохого ведь не происходит? Тебе же нравится? Или ты так любишь Максима, что тебе больно от одной только мысли, что это не он, а я дарю тебе эти чудесные ощущения? «Заткнись… заткнись, ради бога…» К нему не впервые прикасаются так нагло и против воли. Но сейчас его не пытаются унизить. Или причинить боль. И Алекс почему-то не чувствует злости – если только на себя и свою наивность. – Верно, ты сам сюда пришёл, – вторит мыслям низкий голос, уже немного охрипший. – И даже увидев меня в полотенце, согласился выпить вина в комнате с чистой застеленной кроватью. Признайся, ты хочешь меня. Того меня, который трахал твоего дорогого Максима дольше полугода… «Так это правда? Они были вместе… и Григорий был сверху? Но как? Как он…» – Ах, да, я же не дорассказал, – снова мысли Алекса будто бы прочитали. – На самом деле, я планировал закончить к тому моменту, когда подействует релаксант, но не рассчитал по времени. Но ничего, ты можешь послушать меня и сейчас, не так ли? Голос Григория снова доносится издалека. Время от времени тот отходит, наверное, за новой порцией краски, а когда возвращается, неумолимые прикосновения кисти принимаются вновь будоражить нервы Алекса, словно смычок, терзающий натянутые до болезненного звона струны. И хотя Григорий ещё ни разу не притронулся к его члену – тот давно уже прижался истекающей головкой к пупку, чутко реагируя на малейшие щекочущие касания. – Знаешь, мне стоило больших усилий приручить того гадёныша. Я даже был готов сдаться, когда вдруг узнал, что он пристрастился к незаконным препаратам… так что немного совместного кайфа плюс подогретое любопытство таки заставили упрямца упасть в мои объятия. И хотя я опасался, что подростковый максимализм и гипертрофированная гордость станут непреодолимым препятствием для продолжения наших развлечений… оказалось, что мальцу плевать на себя. Распробовав что-то новое, да ещё и запретное, прекрасно понимая, что известие о нашей связи приведёт его отца в бешенство… знаешь, я даже не знаю, кто из нас кого больше использовал… Я его, чтобы облегчить себе стажировку? Или он меня, чтобы ещё сильнее досадить отцу? Алекс пытается вслушиваться и даже почти всё понимает, но сознание так и норовит ускользнуть. В темноте, едва различая тени отблесков, просвечивающие сквозь веки, всё больше и больше погружаясь в омут ощущений, он смутно припоминает свой первый раз. Максим тогда тоже закрыл ему глаза и практически лишил подвижности, но сейчас всё ещё хуже. Алекс не в силах напрячь ни один мускул. И даже уже почти забыл, как это делается. Но тело продолжает жить своей жизнью и посылать сигналы в мозг, от которых никуда не сбежать и нигде не укрыться. Беспомощность… Растекающийся под кожей огонь, неотрывно следующий за скользящей кистью… Словно оживший кошмар. Нет. Эротическая фантазия. Только вот Алекс наотрез отказывается ей поддаться. Потому что второй её участник – неправильный. На месте Григория должен быть Максим. И пусть тот не умеет орудовать кистью, пусть его прикосновения не настолько профессионально умелы, а сам он иногда слишком спешит – всё это теряется перед неповторимым чувством законченности и полноты, неизменно овладевающим Алексом каждый раз, когда он с Максимом. Сейчас же… сейчас Алекс действительно всего лишь холст. И пусть он чувствует ласку и даже какое-то восхищение собой, душа молчит. Ей нечем ответить. И остаётся только терпеть и ждать, когда же это всё наконец-то закончится. – М-м-м… Вроде бы вышло неплохо. Яркая вспышка по ту сторону век может означать лишь одно – его только что сфотографировали. За первой вспышкой следует вторая, но уже с другого края. «Зачем он это делает? Чтобы запечатлеть своё творение?.. Или…» – А теперь приступим к завершающей фазе. Почему-то от этой фразы, произнесённой более напряжённо, чем всё сказанное Григорием ранее, сердце пропускает удар. Алекс мысленно сжимает губы, и когда его ноги вдруг запрокидывают, прижимая коленями к животу – издаёт мысленный же возмущённый рёв. И дело не в том, что поза знакома – просто он уже успел себя убедить, что Григорий обойдётся одним только рисованием. «Гандон… не насильник, он, ага, как же!» Чем-то смазанные пальцы касаются промежности и легко проникают внутрь отверстия, неспособного оказать сопротивление. Но внезапно замирают. – Ты… почему такой узкий? Если бы Алекс мог, он бы сейчас усмехнулся. А потом плюнул бы в голубоглазую рожу. – Нет, серьёзно… малыш, разве твой любовник не имеет тебя и в хвост и в гриву?.. Или… Нет, только не говори мне, что у Максима хватило терпения не трогать тебя две недели? Пальцы выскальзывают обратно. Но колени остаются прижатыми к животу, а зад – задранным к потолку. Однако нерешительность Григория длится недолго, и Алекс едва не задыхается, когда его член вдруг обхватывают и сильно сжимают. И уже в который раз удивляется – если бы этот орган так же сжали в невозбуждённом состоянии, это наверняка привело бы к импотенции, не иначе, но сейчас, хоть и немного болезненно, стон удовольствия вырывается сам собой. «Стоп! Я застонал!?» Ошарашенный, после некоторых усилий Алекс всё же умудряется приоткрыть глаза. И увидеть довольную ухмылку на квадратном, немного измазанном краской лице. К сожалению, полностью рассмотреть своё тело не получается – шея не двигается – но скосив взгляд вниз, он замечает на внутренней стороне бёдер зеленые листья и крупные красные цветы с множеством тонких, тщательно выписанных лепестков. Однако Григорий уже подаётся вперёд и прижимает член к члену Алекса. Это только ощущения, но судя по ним – не такой уж и большой у него агрегат. Впрочем, значение сейчас имеют только умелые пальцы, продолжающие творить своё тёмное дело. Головка горит. Ствол пульсирует. Мысли снова уплывают за горизонт – и Алекс не держит их. Ему хочется побыстрей разрядиться, а не наслаждаться всем этим кошмаром. Поэтому он снова закрывает глаза. И всё же – это даже пугает. Насколько похожи действия Григория и Максима. И если представить, что там, внизу, к нему прижимается именно Максим… если по-настоящему забыться и отдаться ощущениям… то можно сойти с ума. А Григорий тем временем заваливается на бок и увлекает его за собой. А потом закидывает ногу Алекса себе на бедро, продолжая потирать и сжимать оба члена, сведённые вместе. Но при этом двигается и сам. Алекс чувствует, как между телами размазывается краска. Его вжимают лбом куда-то в ключицу, потом заставляют откинуться назад. Пока одна рука Григория неистово дёргает внизу, другая скользит по груди, прямо по масляной краске. И подбирается к горлу. Когда пальцы сжимаются на гортани, Алекс пытается отстраниться, но его конечности всё ещё отказываются повиноваться. Зато широко распахнувшиеся глаза отчётливо видят исказившееся в экстазе лицо Григория. Сейчас похожее на лик сумасшедшего или блаженного. Мужчина кончает первым. И ещё сильнее сжимает стальные пальцы на члене и на его горле. Алекс хрипит. Кажется, ему сейчас вырвут кадык. И вдруг член отпускают. В расширившихся зрачках Григория мелькает что-то осознанное. Искривлённые губы смягчаются, на них возвращается что-то похожее на улыбку и на оскал одновременно – и горячие пальцы проскальзывают между ног Алекса, вновь грубо вторгаясь в лишь слегка смазанное отверстие. Больно. Унизительно. Гадко. Но всего несколько движений внутри – и позвоночник пронзает жаркая волна. Она же подбирается к низу живота, собираясь в жгучий шар, который тут же взрывается. Сквозь искры в глазах Алекс видит расплывающуюся по лицу Григория довольную ухмылку. Магическим образом она становится всё более ласковой и тёплой, теряя острые и даже жестокие углы. И наконец горло отпускают. Григорий скатывается с кровати, весь измазанный краской, и блаженно потягивается. – Как насчёт принять душ вместе? – Пошёл ты…