Как я встретил своего маньяка

**** Брызги. Смех. Влажные шлепки плоти о плоть. Звон стекла – это дно пивной бутылки встречается с кафелем. По самые лопатки погружённое в воду тощее тело хватают за волосы и заставляют вынырнуть, при этом так прогнувшись в пояснице, что остаётся только удивляться, как та не ломается – а всё потому, что один из веселящихся в ванной закинул на неё ноги, словно на скамейку, а другой – не перестаёт долбиться в истерзанный зад жертвы. Жертва, как и насильники, мужского пола, так что количество дырок, в которые, собственно, можно долбиться, ограничено. Но даже так рот парнишки свободен – во-первых, пристроиться к нему с противоположенной стороны ванны мешает стена, а во-вторых, когда голова парня погружена в воду, и потроха конвульсивно содрогаются от страха и недостатка кислорода – вбитый глубоко в растянутое очко член насильника сжимается так, словно это не вытраханый до самого желудка зад, а узкая девственная дырка. Снова звон. Но на этот раз громче и звонче – бутылка разбита. Вспененные остатки пива вместе с осколками дождём проливаются на покрытую синяками и кровоподтёками спину. Что касается пены – она стекает и остаётся на поверхности воды, осколки же присоединяются к сотням уже усеявшим дно ванны, и вот оттуда уже поднимается свежее облачко красной мути – это жертва неосторожно соскальзывает руками по битому стеклу. Воняет. Ванная совмещена с туалетом, в унитазе плавают следы какого-то салата, сейчас щедро поливаемого содержимом мочевого пузыря одного из участников вечеринки. Но запах мочи вообще не ощутим на фоне смрада от никотинового дыма, разлитого алкоголя, рвоты и протухших остатков еды, уже несколько дней скапливающихся по углам крайне скудно обставленной хаты. Хаты, используемой исключительно для затяжных вечеринок. Но участники веселья явно не страдают от скопившихся ароматов, и только один из них сейчас стоит у открытого окна единственной комнаты и курит. Правда, холодный осенний ветер не только загоняет весь дым обратно в помещение, но и приносит с собой непередаваемое амбре от стихийной помойки под окнами и от десятка гаражей, забитых отнюдь не ягурами или феррари, а престарелыми отпрысками отечественного автопрома, которым уже прямая дорога в утиль… Ржавое старьё… и всё же с высоты второго этажа тут и там можно заметить окопавшихся в гаражах мужичков, измазанных в масле и пропитавшихся скипидаром, то ли и правда надеющихся реанимировать своих механических питомцев, то ли просто использовавших благовидный предлог, чтобы сбежать от ворчливых жён-старух и прибухнуть в компании таких же, как они сами, неудачников. Подумать только – настолько жалкий пейзаж имеет место быть всего лишь в трёх часах езды от центра Москвы. Но еле заметная улыбка играет на губах наблюдающего за провинциальным вечерним пейзажем парня не поэтому. Просто он представляет себе, как бы исказились одутловатые хари доморощенных механиков, узнай они, что за оргия проходит всего в сотне метров от них. Быть может, кто-то из этих мужичков даже живёт за соседней дверью… или на смежном этаже. Неожиданно за спиной раздаётся громкий стук. Обернувшись, парень замечает, что единственный оставшийся в живых стул отправлен пинком другого находящегося в комнате человека в сторону своих уже необратимо искорёженных собратьев. Таким образом последним выжившим из более или менее чистых и пригодных для пристройки зада предметов мебели оказывается облезлый и покосившийся диван посреди комнаты. – Сдаёшься? – Да пошёл ты! – пнувший стул парень обходит серую коробку на полу и звонко шлёпает ладонью по чёрно-белому телевизору с выпуклым кинескопом. – Как ты вообще различаешь что-то на такой скорости? Его бровь, губа и язык проколоты и украшены серьгами в виде колец. За эти кольца так и хочется дёрнуть. – Как?.. – Максим пожимает плечами. – Не знаю. Может, просто потому что я – это я? Выбросив сигарету в окно, он занимает продавленное место на диване и берёт в руки пульт. Пульт от денди. Честно говоря, Максим понятия не имеет, как зовут чела, с котором он с полудня соревнуется, проходя Марио на максимальной скорости, впрочем, как и зачем это делает… Вообще, в последнее время такие вопросы, как: «почему?» и «зачем?» – перестали что-то для него значить. А ведь Максиму всего двадцать два – и тем не менее, жизнь уже успела преподнести ему тонну сюрпризов. А потом надоесть. У него даже появилось желание, чтобы всё это оказалось игрой с доступной кнопкой «ВЫХОД». Но раз такой нет… можно попробовать дисконектнуться и своими силами – только вот, что если второй попытки не будет? И вообще больше ничего и никогда? – Х-ха-а-а… – проносится по комнате посторонний вздох. – Может, тёлок вызовем? – Чем тебе в ванной не тёлка? – Пф! Пирсингованый косится на проём двери, из-за которого доносятся звуки веселья и траха, потом возвращается к дивану и плюхается рядом с Максом, вытянув длинные ноги и закинув руки за голову. – Что, уже надоело? – даже не глядя на него, спрашивает Максим, продолжая мягко, но быстро и точно нажимать на гладкие, чуть вогнутые кнопки джойстика. – Хочу жаренной курочки, – жалобно отзывается пирсингованый, наблюдая за его игрой. – Горячей, сочной, визжащей, и чтобы жарить её, и жарить, и жарить… м-м-м… Он даже губы облизывает. Как раз прошедший до конца уровень, Максим окидывает его с ног до головы равнодушным взглядом: – Сходи и купи. – У меня денег нет… займи, а? – С фига ли? – Ну тебе жалко, что ли, Максон? Всё равно папочка отстегнёт, сколько попросишь… Улыбка возвращается на губы Максима. Склонив голову к плечу, он ещё раз, уже внимательнее, осматривает парня, чьего имени так не смог вспомнить. И останавливает взгляд на кольце в его нижней губе. – Отсосёшь? – М-м-м… э-э-э… – пирсингованая бровь выгибается самым жалким образом. – Разве мы не друзья? – Хм-м… так, значит, отсосёшь? Максим повторят вопрос, не меняя тона, только на этот раз что-то в его лице вынуждает попрошайку вскочить с дивана. – Хей, ты за кого меня принимаешь, Максон? Я нормальный! – А ты меня за кого? За дойную корову? – Э-э-э, нет… конечно, нет! Просто я подумал, что раз уж ты был так щедр в последние дни, от одной курочки у тебя в кошельке не сильно убудет… – Щедр? Я? Взгляд всё нерешительно пятящегося парня прилипает к башне из ящиков, заполненных пустыми пивными бутылками, а после снова переносится к дверному проёму. – Ах, это… У Максима нет слов: это на какой же помойке надо родиться, чтобы принять настолько незначительные траты за «щедрость»? Да, он прикупил им жратвы, бухла и дури, но вовсе не для того, чтобы взять на вечное иждивение. Впрочем, веселье тянется уже несколько дней… пора с ним заканчивать. Когда Максим поднимается с дивана, пирсингованый вздрагивает, но тут же замирает под его взглядом. И без того бледный и осунувшийся, он ещё больше бледнеет… хотя, учитывая преобладающий оттенок в цвете лица, скорее «сереет». Максим проходит мимо него. И заглядывает в ванную. Тут во всю развлекаются ещё трое. Сыро и душно… На полке под зеркалом и в раковине – скопление тонких шприцов и пока не подошедший к концу запас кристаллического порошка – «винта». Именно из-за него эти объебосы и способны часами растрахивать зад уже очумевшего от бесконечного «марафона» дрыща, не зная усталости и даже не нуждаясь во сне. Но на долго ли их ещё хватит? На сутки? Пару часов? Сами они вряд ли осознают, насколько истощены, чтобы остановиться, а возиться с вызовом скорой для кучки обдолбавшегося мусора хочется не особо. Самое время поставить жирную точку в затянувшемся веселье. Максим неспешно натягивает презерватив. И пристраивается к торчку, неистово долбящемуся в дрыща в ванной. Естественно, торчок пытается возразить, но поднятая с пола и приставленная к рёбрам розочка от разбитой бутылки заставляет его как минимум задуматься о своём поведении. На самом деле, Максиму не составило бы труда удержать этого торчка силой, даже не будь тот уже на последнем издыхании от «марафона», но зато теперь у парочки его дружков, ждущих своей очереди и ещё ничего не заметивших, получается заподозрить что-то неладное: по крайней мере, один из них – тот, что сложил ноги на костлявую спину жертвы утех – понемногу перестаёт ржать, с удивлением разглядывая Максима и своего друга, каким-то образом оказавшегося в роли бутербродной начинки. – Максон? – тупо спрашивает он, пытаясь встать. …и тут же поднимает кучу брызг, съезжая в воду по горло. При этом снося нижнюю часть «бутерброда» к покатому концу ванны. И буквально насаживая своего другана на стеклянную розочку. Не поверни Максим запястье – на пояснице прогнувшегося под ним парня остался бы отнюдь не порез. Но зато именно в этот момент ему удаётся до конца пропихнуть свой член в его вдруг раскрывшееся очко. – Какого хуя?… Что ты, блять, творишь?! Третий отталкивается от стены и забыв о своей прямой обязанности – следить, чтобы дрыщ не утоп – с угрожающим видом почти налетает на Максима… но в последний момент поскальзывается на мокром полу. Вероятно, благодаря чьей-то подножке. Причём этот кто-то поднимает ногу и с размаха опускает пятку шлёпнувшемуся на рёбра. «О, так даже удобнее!» Приятная неожиданность – случайно найти такой кайфовый угол входа! Максим выкидывает «розочку» и ускоряется, втрахивая торчка в зад нижнего элемента их инсталляции… кстати, уже довольно долго погружённого в грязную воду. Но никому нет до него дела, пока один объебавшийся «винтом» марафонец сжимается под Максимом, второй никак не может выбраться из скользкой ванной, а третий корчится на полу в роли подставки для ноги. Однако Максим быстро кончает. Даже слишком быстро. А всё потому, что сам он уже давно не принимал никакой дури, и его ощущения от проникновения в сжатый зад ничем не приукрашены и не замутнены, к тому же… да, он заранее немного завёлся. Иначе зачем бы вообще стал снимать штаны? Высвободив член и брезгливо стащив презерватив, метким броском Максим отправляет его в унитаз, переступает через торчка на полу, на этот раз как следует наступив на него, и наконец-то выдёргивает из воды двух всё ещё сцепленных парней, нижний из которых уже не подаёт признаков жизни, а другой первым делом хватается за свою спину, размазывая кровь. – Му-му-му-му-му-му-муд… У заики никак не получается произнести слово до конца. Кажется, это слово: «мудила». Максим хмыкает и отступает назад в коридор. Торчок-заика порывается кинуться за ним, но небрежный пинок в живот, больше похожий на лёгкий толчок, уже отправляет возмущённого объебоса искупаться. Его едва успевший вылезти из ванны друг зачем-то бросается к раковине… и вот уже идёт на Максима с окровавленным осколком стекла. Этот парень чем-то даже смахивает на зомби: синюшная кожа, безумный взгляд, крупные мурашки по всему телу от купания в холодной воде и стучащие зубы… – Поранишься, – предупреждает его Максим. И вдруг чувствует движение за спиной. Оборачивается. Склонив голову, он пытается понять, что именно собирался сделать пирсингованый, подняв руки. Схватить его? Правда? – Уверен, что хватит сил? В этот момент нарик с «розочкой» приближается достаточно, чтобы даже выброшенный вслепую локоть уверенно попал в его солнечное сплетение и заставил согнуться пополам. Аккуратно забрав из ослабевших пальцев опасный осколок, Максим кивает вглубь коридора. – Выметайтесь. Пирсингованый понуро опускает руки. – Что случилось, Максон? Ведь всё так хорошо шло… – Может, в другой раз продолжим, – хмыкает Макс, игнорируя более злобные взгляды со стороны оставшихся троих. Их зубы стучат, ноги еле держат, но в глаза светится обещание скорой расправы. Однако… да, уже через несколько дней они снова будут лебезить и стелиться, стоит только поманить бухлом и дешёвой дурью. И судя по тому, как один за другим торчки направляются в сторону выхода – они и сами это прекрасно понимают, даже своими окисленными мозгами. «Отбросы». Скоро хлопает дверь, и в провонявшей квартире становится уже не так многолюдно. Максим заходит в комнату, подходит к всё ещё открытому настежь окну и срывает каким-то чудом дожившую до этого дня плотную штору, потом возвращается в ванную и помогает дрыщу принять сидячее положение. Коврик на полу давно промок насквозь и смялся, но сидеть на нём всё же удобнее, чем на голом кафеле… а из шторы получается весьма дерьмовое полотенце. Однако дрыщ благодарно укутывается в неё. – Спасибо… – Доволен? Максим тоже сидит на полу, чувствуя, как с каждым мгновением его брюки и трусы промокают всё больше. – Хха-а… Кажется, у дрыща недостаточно сил для разговора. – Хочешь есть? Тот вяло мотает головой и еле заметно указывает подбородком на раковину. Максим вздыхает и поднимается. Умело готовит дозу. Вену на руке находит со второго раза – благо, они (вены) у дрыща ещё не все успели омертветь, и до всяких извращений, типа уколов в пяточную кость, далеко. Впрочем, не факт, этот дрыщ проживёт достаточно долго, чтобы столкнуться с проблемой поиска вен. Но это не то, что должно волновать кого-то, вроде Максима. Он просто даёт ему то, чего парень хочет сам. Естественно, не безвозмездно – на его долю тоже хватает если не «веселья», то по крайней мере «не-совсем-скуки». После инъекции дрыщ расслаблено откидывается затылком на край ванны. Его ладони изрезаны стеклом и кровоточат, тонкие губы сморщены, под нижними веками залегли сизые тени, мокрые волосы почти прозрачны, а светло-розовая радужка глаз кажется болезненно мутной. Альбинос. С детства не способный похвастаться крепким здоровьем, но зачем-то ступивший на короткую дорожку. Его зовут Ринат. – Какое сегодня число?.. – Тридцатое. – Ноября? – Ага. – Скоро экзамены… слушай, когда ты в последний раз был на парах? Внезапный вопрос ставит Максима в тупик. Почесав подбородок, он неуверенно отвечает: – В прошлом году?.. – Учебном? – дрыщ уже успел закрыть глаза, но теперь снова их открывает, с тревогой всматриваясь в перегородивший проём двери силуэт. – Тебя что, отчислили? – Ну я же не ты. – А… ну да… Ринат снова устало закрывает глаза. Наркотик должен был взбодрить его, однако, похоже, он слишком для этого истощён. – Засыпаешь? – Не-а… Тяжело вздохнув, Максим снова поднимается на ноги и несколько секунд смотрит на закутанное в штору костлявое тело… а потом относит его в комнату и укладывает на диван. Здесь меньше воняет и больше свежего воздуха. Зубы Рината тут же принимаются отбивать стаккато, однако лицо немного розовеет. – С-спасибо… – Не благодари, – Максим снова закуривает и отходит к окну. – Ты прекрасно знаешь, почему я это делаю. – З-знаю… у н-нас д-договор… я не сдохну и н-не пов-вешу на т-тебя т-труп… – Мы договаривались не только об этом. В комнате повисает тишина, лишь с улицы долетают металлические скрипы и кашель отказывающихся заводиться кляч. Наконец Ринат очень тихо спрашивает: – Ч-что ты имеешь в виду? – Что мне нет никакого интереса наблюдать за бревном. В этот раз молчание длится значительно дольше – Максим успевает выкурить две сигареты подряд. Вернувшись к дивану и убедившись, что Ринат смотрит широко открытыми глазами в подрагивающую чёрно-белую заставку «Марио» в телевизоре, он садится на край, подтыкает штору под белоснежные ступни и снова берётся за джойстик. – Ты собираешься меня бросить? – через какое-то время раздаётся в комнате слабый голос. – А зачем я тебе? – маленький человечек на экране вяло перескакивает с одной трубы на другую. – Не думаю, что тебе так уж нужна моя помощь в поиске мусора вроде тех ребят. Они бы согласились трахнуть тебя и без дури, а может даже сами угостили бы дозой. До Максима доносится шуршание ткани, только не понятно, кивает Ринат или наоборот – мотает головой. – С тобой безопасно. «Безопасно?» Почему-то это слово врезается в мозг, словно острая бритва, а перед глазами начинают мелькать многочисленные марафоны, в которых Рината рвали, ломали рёбра, выворачивали суставы, заставляли выблёвывать желудок и задыхаться от удавок и запихнутых слишком глубоко и надолго хуев, кормили сутками одной только спермой и не давали испражняться, резали и мочились на раны, выкидывали посреди ночи на улицу голышом или заставляли вылизывать себя и… «Безопасно?» – Ха-ха… Ха-ха-ха-ха! Максим не может ничего с собой поделать – смех рвётся из него, словно рвота. Бедного «Марио» сжигает очередной дракон в очередном замке. Ринат отворачивается к спинке дивана и укрывается с головой. Через некоторое время Максим устаёт смеяться. Игра ему тоже надоедает. Из-под шторы не доносится больше ни звука, но потёртая, когда-то блестящая, коричневая ткань еле заметно вздымается в довольно размеренном ритме. Понаблюдав за этим немного, Максим аккуратно встаёт с дивана и выходит в коридор, обувается, накидывает куртку и покидает квартиру. Его путь лежит в ближайшую аптеку, а потом в магазин. Но до магазина Максим не доходит, остановившись напротив витрины и уставившись на своё отражение, он долго стоит, рассматривая тёмную фигуру. «Ринату нужна психиатрическая помощь… Почему я позволяю ему падать всё глубже? Почему позволяю падать себе? Ведь всё, что от меня требуется – это сообщить, куда следует, да отсыпать деньжат… и можно будет назваться добропорядочным человеком. Но я продолжаю, словно гиена, следовать за ним, дожидаясь неизвестно чего и лишь подталкивая к неизбежному концу…» «Я не хочу признавать, что он болен?» «Или не хочу признавать, что болен я?» В отражении витрины прямо за спиной Максима проносятся машины, но вот одна вдруг притормаживает и подъезжает к краю дороги. Это такси. Из него выходит женщина лет пятидесяти с маленьким мальчиком, наверное, внуком… или она поздно родила? Такси почему-то не торопится уезжать, а женщина тем временем старательно застёгивает курточку ребёнка. Максим считает до десяти. Авто остаётся на месте. И тогда он сминает декоративный пакет с только что купленными лекарствами и отправляет его карман куртки, а сам подходит к машине и без спроса ныряет на заднее сиденье. – Куда? – «Зелёный бор». Водила достаёт путеводитель, Максим же не торопится ему помогать. Он ещё колеблется. Он ещё не уверен. На часах почти шесть вечера, а значит, даже если он туда поедет – его могут банально не пустить. И всё же… всё же… – А! Нашёл! Таксист очень рад. Потому что ехать далеко, а пассажир уже протягивает ему деньги. Он едет не первый раз и знает, сколько это будет примерно стоить. Даже с учётом вечерних пробок. Спустя два часа они выезжают за пределы Москвы. Спустя ещё полчаса подъезжают к закрытому посёлку, целиком принадлежащему частной психиатрической клинике. – Подождите меня. – Долго? – немного настороженно уточняет таксист. На что Максим пожимает плечам: – Ночевать я тут точно не собираюсь. – Я не буду выключать счётчик. – Как угодно. Ворота – большие, чугунные. Охранник. На часах почти девять, но его всё же пускают. Знакомая дорожка из красно-синей плитки… номера на заборах… за ними аккуратные кустики, подстриженные лужайки и маленькие домики – все одинаковые, словно из игрушечного набора. А вот и тот, что ему нужно. В круглой беседке кто-то есть. Женщина в халате. Там горит уличный светильник, но Максиму не видно её лица… однако сердце пускается в пляс. Он ненавидит эту женщину. И боится. Непрошеные воспоминания вторгаются в разум, сбивая дыхание, в горле словно сама по себе образуется пробка. У Максима даже не хватает воли, чтобы протянуть руку к калитке. Так он и стоит за забором, глядя поверх полутораметровой ограды сквозь давно сгустившиеся сумерки. «Блеск железной линейки. Яркий свет настольной лампы. Раскрытые учебники и тетради. Поверх всего этого дневник, с нестерпимо бросающейся в глаза огромной оценкой: "4-". – Раздвинь ноги! Не закрывайся! Жарко, несмотря на то, что в комнате стоит колотун, а на Максиме одета только рубашка. Хлёсткий удар линейкой заставляет его сильнее сжать зубы – потому что плакать нельзя и кричать тоже. Линейка оставляет кровавые борозды на тонкой коже бёдер и живота, а иногда даже задевает тот орган, который он использует, чтобы писать… а порой – украдкой по ночам или заперевшись в ванной – получать странное, пока ещё непонятное удовольствие. Но сейчас ему только безумно больно и страшно. Снова. Он привык. Почти привык к этому. Но так и не смог понять и смириться. Поэтому вместо слёз с каждым ударом в нём рождается новая порция злости. Злости, которой пока некуда деться…» Два часа спустя такси возвращает Максима в Москву. Он заходит в облезлый подъезд и поднимается на второй этаж. В убитой квартире установилась почти такая же температура, как на улице, и тельце, завёрнутое в штору, уже должно быть продрогло до костей. Набросив на свёрнутый кокон только что купленное одеяло, Максим дёргает спинку дивана на себя и раскладывает его. Теперь тут есть место для двоих. – Тебя долго не было. Хриплый голос Рината помогает определить, где прячется его голова. Сунув в том направление коробочку питьевого йогурта с уже вставленной в дырку трубочкой, Максим вытягивается на диване. Правда, тот для него недостаточно длинный – и ступни остаются свисать с края. А под одеялом начинают раздаваться сосущие звуки. А ещё через какое-то время оттуда доносится чуть окрепший голос: – Я думал, ты меня бросил. – Я думал тебя бросить. – Ты злой. – Я знаю. – Если заведёшь себе игрушку после меня… будь к ней добрее. – Хорошо. Непременно.