Как я встретил своего маньяка

**** – Ты… просто извращенец. И я всегда это знал. «…в конце концов, твой член в моём заду – и это уже по всем нормальным меркам то ещё извращение…» – рождается в голове. – «Но что делать, если мне нравится это извращение?» Алекс сильнее сжимает скомкавшееся покрывало и подаётся бёдрами вверх, глубже насаживаясь на знакомый член и, несмотря на гладкий и скользкий презерватив, чувствуя на нём каждый выступ. Давление с плеча тут же пропадает – видимо, Максим поднимает голову, но Алекс не останавливается, и насадившись один раз, уже снова прижимается животом к кровати, почти соскальзывая с члена, но только для того, чтобы через мгновение вновь резко податься ему навстречу. Максим приподнимается на руках выше, оставляя Алексу больше места для манёвра. Его дыхание становится более хриплым и рваным. И вот он уже не выдерживает – вступает в игру сам, и по комнате начинает разноситься звонкое шлёпанье. Какое-то время Алекс ещё продолжает отчаянно двигаться ему навстречу, пытаясь успеть, подстроиться под всё нарастающий темп, но Максим с таким напором таранит его бёдра, что очень скоро Алексу остаётся только замереть, принимая на себя и в себя его вновь проснувшуюся ярость. Впрочем, эти ощущения довольно знакомы, как и эти запахи и эти звуки. Так что не удивительно, что и привычная реакция не заставляет себя ждать: член Алекса мгновенно наполняется горячей кровью, а по мускулам уже во всю разбегаются будоражащие волны, накапливая напряжение… Только вот почему-то он не чувствует приближения оргазма. «В чём дело? Это потому что мне до этого было больно? Или…» Подсунув руку под живот, Алекс сжимает свой член. Он так давно его не касался, что кажется, даже забыл, как и что там нужно делать – но пальцы начинают действовать раньше, чем мозг успевает отдать им чёткий приказ. И всё же ожидаемого накала ощущений достигнуть сразу не удаётся… Нет, ему приятно и даже очень, но… «…тц, неудобно.» Максим продолжает вдалбливать его в кровать, пыль с покрывала забивает рот и нос, а на ногу давит не вытащенный из кармана телефон. Шлёп-шлёп-шлёп. И вдруг до Алекса доходит, что проблемы, кажется, не у него одного: Максим вроде бы очень старается… но Алекс уже научился различать, когда тот специально сдерживается, стремясь помучить его, а когда «выходит на финишную прямую» – и сейчас он делает именно это: двигается резко и быстро, совершенно не боясь случайно сорваться и кончить раньше времени. – М-м-может, сменим позу? Не успевает Алекс произнести это до конца, а Максим уже отталкивается от кровати и спрыгивает на пол. В тусклом свете ночника мелькает полоска голой кожи на его бедре, и вот уже Алекса подтаскивают к краю, грубовато вынуждая ещё больше выпятить зад – и входят снова. «Он так и не разделся… и я тоже…» Какие только мысли не лезут в голову… но почувствовав себя чем-то вроде неодушевлённой игрушки для секса, Алекс неожиданно оказывается под властью так не хватавшего настроя: глубоко в душе рождается стыд и позыв свести ноги, закрыться. Только вот сильная рука крепко сжимает бедро, не давая сдвинуться даже на миллиметр. Беспомощность. И покорность. Они захватывают тело, сливаясь с потоком расплывшегося по мышцам напряжения, стягивая его к низу живота и заставляя одеревенеть, запульсировать член. – Ты- Максим не договаривает и просто замирает, пережидая оргазм Алекса. А потом возобновляет своё безжалостное долбление. – Может, тебе помочь? – осмеливается опять сделать предложение Алекс. – Кхм… Обернувшись через плечо, он смотрит на виднеющийся из-за расстёгнутой рубашки пресс Максима: выпуклый и неожиданно чёткий для того, кто давненько не появлялся в спортзале – Максим же буравит взглядом собственный член, то появляющийся, то скрывающийся в заглатывающем его целиком отверстии. Но кажется, смазки на презервативе уже почти не осталось, так что входит член практически на сухую. Вдруг Максим замирает, вытаскивает член и одним движением стаскивает с него презерватив. Алекс полностью разворачивается и принимает этот член в рот, покрывая его скопившейся под языком слюной. Он не успел спустить ноги на пол, просто опёрся на руки, а теперь прижавшаяся к затылку рука не даёт ему отстраниться. Член запихивается глубже, в самое горло. И конечно же, рвотный позыв не заставляет себя долго ждать. Только вот Алекс уже научился справляться с такого рода проблемами. Как и делать минет. По крайней мере, так ему кажется… Но Максим сейчас не в том настроении, чтобы позволять облизывать и дразнить свой член, нет, он начинает трахать Алекса в рот с тем же остервенением, с которым только то долбил его в зад. У Алекса кружится голова, слезятся глаза, лёгкие содрогаются от нехватки кислорода… но он продолжает цепляться за край кровати, даже не пытаясь вырваться. Если честно… Алекс сам не знает, от чего кайфует больше – когда Максим сжимает его бёдра, трахая в зад, или когда вот так вот фиксирует голову, совсем не стесняясь использовать его рот, губы, язык и горло для своего удовольствия. Однако похоже, что сегодня достичь этого удовольствия у Максима почему-то не получается. «Что не так? Виной всему алкоголь? Но он выпил не то чтобы много… Или дело во мне? Я плохо стараюсь?» Член продолжает без перерыва врываться в рот. Шея постепенно немеет вместе с гортанью. Немного поколебавшись, Алекс всё же решается и, улучив момент, расправляет язык, до этого спрятанный, чтобы не мешаться. И хоть немного защитить горло. Но теперь Алекс оказывается полностью раскрыт и беззащитен – Максим тут же использует эту возможность, чтобы скользнуть членом вдоль его языка и проникнуть глубже, полностью перекрывая дыхательное горло. – Х-ха… Сквозь шум в ушах Алекс улавливает резкий выдох. Через миг Максим замирает. Его член набух и уже во всю пульсирует прямо в горле – и вот горячая струя выстреливает, заставляя Алекса начать судорожно сглатывать: один раз, второй, третий… пока пальцы на его затылке не соскальзывают на шею, сжимая её, а с губ Максима снова не срывается судорожный полу-стон, полу-вздох. После чего он вытаскивает член и даже не натянув спущенные на бёдра брюки и трусы, оседает на пол. Его лоб упирается Алексу в плечо. Они оба тяжело дышат. А у Алекса при этом ещё и дико дрожат руки. Отстранившись первым, он заваливается на спину и наконец-то освобождает карман от телефона, доставившего немало неприятных ощущений и точно оставившего на бедре приличный синяк. К сожалению, ранее у Алекса не было возможности достать его. – Тут есть ванная? – выдыхает он устало. И не сразу узнаёт собственный севший голос. – Нет, – отзывается Максим не менее устало. – Только раковина… Двигаться Алексу не хочется совершенно. Но с другой стороны, между его ног так липко и противно, что душа зовёт поскорее подмыться, да и обтереться полностью тоже будет не лишним – Алекс ненавидит чувствовать себя потным… но он так устал, так устал… – Лучше не засыпай, – вновь подаёт голос Максим. – Я снял комнату только на час, так что… – А продлить?.. – Не-а. – Почему? – Потому что комнат мало, а желающих уединиться – много. – Кхм, – Алекс заставляет свои мозги собраться в кучку, – но с математической точки зрения же получается то же самое… – Подумай сам… что лучше: шесть довольных клиентов, снявших все комнаты на ночь, или шестьдесят удовлетворённых, снявших каждую на час? – спрашивает Максим, поднимаясь с пола и глядя на растянувшегося на постели Алекса. – Сюда приходят в основном, чтобы выпить и, если получится, быстренько перепихнуться. – А зачем сюда пришёл ты? Не то чтобы Алекс собирался поднимать эту тему, но вопрос вырвался сам собой. – …не знаю, – после некоторого колебания всё же отвечает Максим. – Я просто свернул сюда по привычке… Но если хочешь, можем выпить, а потом снять кого-нибудь. На последних словах его губы изображают что-то вроде улыбки. Алекс же свои губы плотно сжимает, а потом решительно мотает головой: – Только через мой труп. – Тц! – неловко застёгивая брюки одной рукой, Максим уводит взгляд и вздыхает, словно сильно разочаровавшись. – Тц-тц-тц… – Ну сам посуди, – рассудительно добавляет Алекс, тоже предпринимая попытку натянуть джинсы, при этом не вставая с кровати. – Если нас будет трое, этот третий точно захочет потрогать меня… или что-то в меня засунуть… ты ему это позволишь? И даже ничего ему не сломаешь? Челюсть Максима немного выдвигается вперёд, сжав пальцами подбородок, тот пару секунд задумчиво смотрит на Алекса, потом согласно выдыхает: – Ты прав, мелкий. И направляется в сторону двери, не забыв захватить свои часы с тумбочки. – Ты куда? Или час уже прошёл? – Похоже, прошёл – слышишь эти шаги? Алекс ничего не слышит, но подрывается с кровати, не забыв снова сунуть в карман телефон. Максим пропускает его вперёд, но в коридоре тут же прикрывает собой от взглядов только что поднявшихся по лестнице мужчин: их двое плюс тот парень в байкерском прикиде, в чьей компании Алекс, собственно, и застал Максима чуть больше часа назад. Молча передав им ключи, Максим мельком бросает взгляд на захлопнувшуюся дверь с серебряным черепом, после чего оборачивается и кивает на конец коридора: – Ты, кажется, хотел в душ? Раковину можно найти во-о-он там… – Даже так?.. – Ага. «Точно, в комнате ведь не было никаких других дверей… значит, санузел один на весь этаж? Жёстко.» Добравшись до узкой кафельной комнаты и уставившись в зеркало, Алекс вспоминает реакцию Максима на свой отказ несколько минут назад. Отказ от групповухи. Честно говоря, он тогда затаил дыхание, боясь заметить на его лице след реального разочарования – но похоже, Максим и правда не собирается ни с кем делить своего любовника. Но ведь он сам признался, что завёлся от мысли о том, что мог делать Григорий с телом Алекса… Быть может… Да, скорее всего, у него та же ситуация, что и у Алекса: в мыслях представляется многое, и это многое возбуждает, но как доходит до практики… «Мне нравится подчинение. Мне нравится, когда он не даёт мне сопротивляться и полностью подавляет… А вот с Григорием я не чувствовал даже сотой части настоящего возбуждения… Да, мне нравится, только когда это делает Максим! Может, я немного и мазохист, но никаких приключений мне и даром не надо!» Закончив со своими делами, Алекс не обнаруживает Максима в коридоре. Но зато находит за барной стойкой. Спустившись по лестнице до конца и неловко забравшись на высокий табурет рядом с ним, Алекс прикрывает рот, скрывая зевок. – Что будешь пить? – косится на него Максим, уже выложивший перед собой на стойку портмоне. – Всё, что угодно… – Тогда ему колу со льдом. Мне то же самое, только с ромом. – О'кей, – мгновенно отзывается крутой мужик по ту сторону бара. – Вы понимаете по-русски? – удивляется Алекс. – Только немного… Несмотря на сильный акцент, Алекс разобрал ответ. И ему тут же стало стыдно. Пусть это другая страна и тут другие нравы, но сидеть как ни в чём не бывало перед кем-то, кто прекрасно знает, что тебя только что выебали, и при этом ещё и говорит на одном с тобой языке… Алекс сглатывает саднящим горлом обильную слюну и махом опустошает поставленный перед ним стакан, проигнорировав трубочку. От холода колы внутренности тут же цепенеют. Вырвавшийся кашель заставляет Алекса сморщится от боли в горле. И снова запить всё это холодной колой. Только теперь осторожней, чтобы не пойти по второму кругу мучений. Максим хлопает его по спине, потом берёт свой бокал с более прозрачной жидкостью и отпивает. Взгляд его при этом поднимается над головой бармена к подвешенному под потолком телевизору. Сейчас там показывают какую-то таблицу – то ли курс валют, то ли результаты скачек – Алексу это не интересно. Обняв свой бокал, он кладёт локоть на стойку, а на него уже пристраивает голову. – Хочешь спать? – Хочу. – Тогда спи. – А ты? Вместо ответа Максим неопределённо пожимает плечом и косится в сторону лестницы. – Только попробуй, – недобро шипит Алекс. – Шучу-шучу… Максим снова отпивает из бокала, а Алекс, вздохнув, поднимает взгляд к телевизору. Там какие-то новости. Но слов диктора не слышно из-за музыки. Кстати, это не рок, скорее что-то из транса… по крайней мере, Алексу от него ещё больше начинает хотеться спать – однако он мужественно терпит. Не потому, что не доверяет Максиму, а просто… ну это же тупо – уснуть в баре, не выпив ни капли спиртного? – Повтори, – раздаётся голос Максима, и бармен уже доливает в его бокал из высокой бутылки. Глаза закрываются. Музыка проникает в вены и течёт вместе с кровью. Сознания касается тонкий запах сигарет, ещё чьи-то голоса, но рядом оказывается надёжный тёплый бок, и Алекс решает никак не реагировать на внешние раздражители. **** Будят его осторожно. Максим слегка похлопывает Алекса по плечу. – А? Э… уже утро? – вокруг темнота. – А где… – Ещё не совсем, – доносится откуда-то сверху терпеливый голос, – но бар уже закрывается. Щурясь, Алекс поднимается с чего-то мягкого и обнаруживает перед собой стол. А за ним ещё несколько. И только где-то далеко – святящееся пятно с знакомыми очертаниями барной стойки. Получается, пока он спал, Максим переместился вместе с ним на один из диванов у стены? Сколько прошло времени? Мотнув головой, Алекс заставляет себя быстрее проснуться – но от Максима тянет таким душистым облаком перегара, что он тут же пьянеет. И даже отвернувшись, не находит спасения. – Мне… надо на свежий воздух. – Пошли. Задев по дороге пару столов, Алекс первым толкает дверь на улицу – но оказывается всего лишь в переулке, всё ещё наполненном паром. Но этот пар подсвечен рассеянными солнечными лучами раннего утра. Пробившись сквозь него, Алекс наконец-то вдыхает воздух полной грудью. И шмыгает носом. – Так… куда нам? – М-м-м… – Максим не выглядит пьяным, однако взгляд его не то чтобы сфокусирован. – Вроде бы туда? Вопросительный тон и направленный по другую сторону улицу указательный палец подсказывают Алексу, что надеяться сейчас он может только на себя. – Хмн… я шёл с тобой оттуда и до… ага, вон перекрёсток! Значит, нам в обратную сторону… Максим, похоже, решает не спорить. Кивнув и вздохнув, он закидывает руку Алексу на плечи, то ли обнимая, то ли облокачиваясь на него, и пускается в обозначенном направлении. Улица пуста – нет ни одного прохожего, и всё же Алексом завладевает неуверенное чувство дискомфорта, заставляя ускорить шаг. Ему хочется быстрее вернуться в дом, ставший его временным пристанищем. Но при свете дня всё выглядит так незнакомо… им точно нужно свернуть с этой главной улицы, однако вот развилка – и она не вызывает никакой реакции в памяти. А вот вторая, третья… Алекс едва не проходит мимо очередного поворота – но Максим вдруг разворачивает их обоих, увлекая на сузившийся тротуар, и взгляду предстаёт знакомая улица со стоящими впритык друг к другу одинаковыми двухэтажными домиками. – Похоже, в тебя встроен автопилот, – одобрительно качает головой Алекс. – Просто я сто раз тут ходил… На пороге их встречает Надежда. Честно говоря, Алекс так и не посмотрел на часы, чтобы узнать, сколько времени, но если Надежда ещё не ушла – значит, пока действительно раннее утро. – Явились? Её тон точно не вызывает у Максима тёплых чувств. Молча обойдя женщину, он направляется в комнату и падает на кровать, Алекс же доходит только до дверного проёма, но потом разворачивается и виновато опускает взгляд. – Если тебя это ещё интересует… – начинает Надежда казалось бы индифферентным тоном, однако за ним легко угадывается осуждение, – твоей маме вчера сделали операцию. Она явно не обратила внимания на реакцию Максима, вместо этого вернулась к зеркалу и принялась расчёсывать волосы. – Вчера? Значит, мне можно сегодня с т- …с вами? – Нет. Сейчас нельзя. Может быть, вечером. Я позвоню. – Как… – у Алекса всё ещё болит горло, но не договаривает он от волнения, пробует заново: – Как прошла операция? – Нормально. Не «хорошо» и не «прекрасно», а просто «нормально»… Видимо, заметив его смятение, Надежда немного смягчается: – Твоя мама не так молода, ты же понимаешь… но врачи тут хорошие, поэтому не переживай раньше времени. Собрав волосы в хвост, она достаёт из сумочки помаду и начинает красить губы, а Алекс решается задать ещё один вопрос: – А где… Григорий? В ответ Надежда только пожимает плечами. – В смысле? – Ушёл, – закончив вести красную линию по нижней губе, женщина переключается на верхнюю. – А ему не надо… к врачу? – Хочешь, чтобы он засвидетельствовал побои? У Максима нет местного гражданства, так что его могут депортировать прямо сегодня, если кому-то вдруг захочется раздуть это дело. Больше Алекс вопросов не задаёт. Однако это не значит, что он успокаивается. Зайдя в комнату и не обнаружив вещей Григория, он садится на кровать рядом с Максимом. Потом решительно переворачивает его на спину и начинает снимать с него брюки – тот вяло пытается отбрыкнуться, но Алекс непривычно настойчив. – Оставь… потом сниму… – Ты знаешь, что тебя могут депортировать? – А… знаю… – Может, найти Григория?.. Позвонить ему? Не то чтобы Алексу хочется снова видеть этого хмыря, но что, если тот натворит дел, пытаясь отомстить Максиму? – Не… не надо, – Максим пытается накрыться тонким покрывалом с головой, пока Алекс продолжает тянуть с него брюки. – А вдруг он… – Пусть только попробует… Избавив Максима от нижней части одежды, Алекс решает не трогать верхнюю – вряд ли ему удастся легко стащить рукав с гипса, так что Максиму позволяется спать в рубашке. Вдруг хлопает входная дверь. Надежда ушла? Алекс выглядывает в пустой коридор, а потом поднимается на второй этаж. Принимает душ. Снова спускается и заходит на кухню, обнаруживает остатки вчерашней пиццы, заботливо убранные в холодильник, набивает ею желудок и заваливается спать рядом с Максимом. Пусть он и поспал в баре, но совершенно не выспался. На этот раз его будит трель телефона: – Если хочешь повидаться с мамой, приезжай к шести часам. Надежда сбрасывает звонок, Алекс же ещё несколько секунд продолжает держать смартфон, прижатым к уху. Сквозь окна льётся солнечный свет, но не очень яркий – наверное, уже скоро вечер. Только вот когда он ложился спать, свет был точно таким же… Очень странное ощущение: кажется, что прошёл ещё один день, а на самом деле этот даже не кончился. – Максим? Не обнаружив сопящего тела рядом с собой, Алекс выглядывает из комнаты. – Проснулся? – тот показывается наверху лестницы в синих джинсах и в синей же рубашке с короткими рукавами, на фоне которой чёрный бандаж сильно бросается в глаза, и начинает спускаться. – Куда хочешь отправиться сегодня? – В больницу, – Алекс возвращается в комнату и вытаскивает из сумки свежую футболку, пусть и слегка мятую. – Поедешь со мной? Маме сделали операцию… – Конечно, поеду. Они добираются до входа в корпус за полчаса. До шести вечера остаётся ещё пятнадцать минут, но внутрь их всё-таки пропускают. Надежда. Бахилы. Лифт. Алекс почти не обращает внимания на окружение, его взгляд скользит по номерам палат, пока наконец Надежда не останавливается напротив одной из дверей. Внутри оказывается три секции, разделённые непрозрачными ширмами. И в одной из них, ближайшей к двери, на узкой кровати Алекс видит мать… точнее, женщину, чем-то похожую на неё… и впервые в жизни в его голове всплывает сравнение: «краше в гроб кладут» – то есть, он слышал это выражение не раз, но сам применяет к кому-то впервые. И не просто к «кому-то»… Первое, что бросается в глаза – многочисленные трубки. Второе – бледность кожи и тёмные круги под глазами. Лицо… кажется, что это просто череп, обтянутый кожей. Взгляд светлых глаз замутнён, но при виде Алекса мама слегка улыбается. Её тёмно-синие, до черноты, губы пугают больше всего… Только вот ему нельзя сейчас показывать свой испуг. Подойдя к кровати, Алекс опускается на колени и берёт её невесомую ладонь в руки. Сжимает несильно. И эта ладонь реагирует, тоже пытаясь сжаться. – Прилетел? – достигает слуха слабый, еле живой голос. – Прилетел… Как ты? Тебе где-нибудь больно? – Нет… нет-нет… всё нормально… Где ты остановился? Чем питаешься? Вдруг взгляд матери поднимается выше и немного темнеет. Оглянувшись, Алекс видит заставшего на пороге Максима. Он, не подумав, взял его с собой… а ведь мама до сих не одобрила их отношения… – Вот как, значит, – тем временем произносит она, прикрывая глаза. – Хорошо… ладно… посмотрим, что из этого… выйдет… Её глаза больше не открываются, голос затихает. Вскочив, Алекс беспомощно оглядывается на дверь, но на этот раз видит перед собой откуда-то взявшуюся медсестру. Без всякой паники та оттесняет Алекса от кровати, склоняется над ней, потом подкручивает что-то на трубках, меняет пакет в капельнице, касается экрана с жизненными показателями, что-то вводит – и только тут до Алекса доходит, что мама просто заснула… На ватных ногах он выходит из палаты и приваливается к стене. Стоящая там же Надежда наоборот заходит в палату и перекидывается парой слов с медсестрой. Вроде бы на иврите. После чего возвращается к Алексу: – Её перевели из реанимации час назад. Состояние стабилизировалось, но чтобы прийти в норму, понадобится ещё какое-то время… несколько дней. Врач обещал, что уже через неделю она сможет встать сама. – Уже через неделю? Алекс боится заглядывать снова в палату, перед его глазами всё ещё стоит болезненно-бледное, почти серое лицо матери. – Да. Но ей нужна поддержка. Хорошо, что ты приехал. В конце концов, ты её смысл жизни. Что он должен на это ответить? Кивнув, Алекс вздыхает и переводит взгляд на Максима. Тот не выглядит шокированным. Но очень задумчивым, полностью погружённым в себя. Или это его реакция на такое количество женщин поблизости? – Макс? – М-м? – тут же откликается тот. – Ты в порядке? – Эм… я? А что со мной? – он неуверенно улыбается. – С твоей мамой всё будет хорошо. Врачи не дают напрасных прогнозов. – Гмн… Выйдя из больницы, Алекс всё ещё замечает странную задумчивость Максима, однако тот ничего не говорит. С одной стороны, Алексу есть о чём поволноваться и без этого, однако его мозг почему-то концентрируется именно на поведение Максима. Возможно потому, что если Алекс начнёт думать о маме, в его голову полезут только самые страшные мысли… оптимистичный прогноз врачей – это, конечно, здорово, но вид матери напугал его просто до чёртиков. Солнце начинает клониться к закату. Вызванное такси увозит их снова на море, но Алекс замечает, что они едут куда-то не туда, только когда за окном пропадают многоэтажки и появляются поля и небольшие коттеджи. И вот машина тормозит у почти знакомой заасфальтированной площадки… однако Максим вдруг произносит несколько слов на иврите, и такси вновь трогается с места. Но увозит их не так уж и далеко, даже не понятно, зачем нужно было проезжать эти два или три лишних километра, потому что вид вокруг ничем не отличается от предыдущего места остановки. Но выбравшись наружу, Алекс не спрашивает ни о чём и молча следует за таким же немногословным Максимом до самого моря, и только дойдя до обрыва, понимает, что это не пляж – внизу нет полоски песка, волны бьются об острые камни под самым склоном. Максим опускается на пожухлую от жары траву, Алекс садится рядом. Не то чтобы он не заметил величаво застывшего на горизонте солнца, уже начавшего погружаться в море, но красота и даже какая-то торжественность этой картины проникают в его душу не сразу – однако чем дольше Алекс смотрит на садящееся солнце, тем в большее спокойствие приходят его мысли. И хотя Максим продолжает о чём-то думать, Алекс терпеливо ждёт, когда тот сам решится заговорить. Ведь им совершенно некуда торопиться. Но постепенно всякая мелочь, заползающая на руки и под штанины, а так же жужжащая мошкара отвлекают Алекса от огромного оранжевого солнца, кажущегося раскалённым металлическим диском, уже наполовину погрузившимся в потемневшие воды и будто бы начавшим в них растворяться. Когда Алекс убивает на себе уже десятого комара, Максим вдруг произносит: – Мне надо будет уехать. «Что?.. Зачем?!» – вроде бы установившееся в душе спокойствие тут же взрывается под напором панических мыслей. – «Так он меня не простил? И хочет расстаться? Или найти Григория и проучить? Или вид мамы так его напугал, что он…» Как вдруг неожиданная догадка снисходит на Алекса, подобно гениальному озарению: – Ты вспомнил о своей маме? В ответ Максим опускает голову, глядя на маленькую божью коровку, старательно карабкающуюся по чёрной сетке его бандажа. – Прошло… сколько? Двадцать лет? – продолжает Алекс тише. – Больше, – Максим вздыхает. – Где-то двадцать семь или восемь лет она уже в психушке. – Ты навещал её? Я имею в виду, после того раза, когда отец отвёз тебя к ней? – М-м… Неопределённое мычание, не похожее на отрицание, но и не слишком уверенное для утвердительного ответа. – Хочешь её забрать? В этот раз Максим кивает. Букашка уже почти забралась под его бандаж, так что он перегораживает ей путь пальцем, а когда красно-чёрный жучок перебирается на внезапно возникшее препятствие, вытягивает руку, словно указывая на солнце. Божья коровка некоторое время думает, прежде чем расправить крылья и улететь, а в голове Алекса тем временем со скоростью света проносятся самые разные мысли: от полного отрицания, до осознания себя настоящим убожеством. Ведь если бы речь шла о маме самого Алекса… – Мне придётся ненадолго вернуться в Москву, – снова заговаривает Максим. – Но если хочешь, я могу дождаться, когда твоя мама поправиться, и вы с ней вернётесь в Россию… – Не надо, – взяв себя в руки, Алекс мотает головой. – Ты не должен из-за нас откладывать свои дела. В ответ Максим снова вздыхает. Но тяжелее, чем до этого. Алекс даже представить не может, что именно тот сейчас чувствует, однако… – Да уж… я столько раз уже откладывал… – Всё будет хорошо, – Алекс возвращает Максиму слова, сказанные им недавно. Ещё какое-то время они сидят в закатных лучах, пока солнце окончательно не скрывается из вида, оставив лишь горящую огненную полосу на самой кромке горизонта. Потом возвращаются к дороге и дожидаются автобус. Добравшись до города, Максим проводит Алекса по многочисленным, ещё открытым лавкам уличного питания, практически заставляя его попробовать то странное мороженое, то какую-то выпечку, то снова хрустящие шарики… а потом увозит домой. Никакого секса на прощание, никаких обещаний перед расставанием – пусть и на время. Максим не берёт с собой сумку, только достаёт из неё документы. – Я провожу? Алексу хочется побыть с ним хотя бы до утра. И в то же время он понимает, что Максиму нелегко далось его решение… и если тот задержится, то всё равно мыслями будет где-то далеко. – Не надо… кто знает, какие неприятности ты подцепишь по дороге из аэропорта? – Максим явно заставляет себя ухмыльнуться. – И правда, – Алекс не спорит. И просто закрывает за ним дверь. Проходит всего двадцать часов, когда его телефон вдруг оживает, и на экране высвечивается: «Max Last». – Как дела? Как мама? – голос Максима немного заглушён, и всё же кажется совершенно бесцветным. – Получше, а как твоя? Алекс готовится услышать любой ответ. Но только не тот, который слышит на самом деле: – Моя… моя умерла. Джеф, она умерла двадцать пять лет назад!