Как я встретил своего маньяка

**** Телефонный звонок застал Алекса посреди изучения карты города и транспортных линий. Сегодня, в отличие от предыдущих дней, он решил добраться до больницы на автобусе: во-первых, так дешевле, а во-вторых… у него всё равно не получится расплатиться с такси. Днём Алекс обошёл шесть обменных пунктов – и ни в одном его рубли почему-то не пожелали обменять на шекели. Доллары – другой разговор. Но где их возьмёшь, когда и с рублями-то напряжёнка? К сожалению, вчера ему даже в голову не пришло попросить денег у Макса. Хорошо, что Надежда с утра оставила у зеркала несколько красных бумажек, оказавшихся какими-то «новыми израильскими» шекелями. Но всего несколько. Которые Алекс мысленно пообещал вернуть, как только найдёт, куда пристроить свои жалкие деревянные. И всё же, похоже, ему придётся попросить Надежду взять их общее пропитания на себя… «Чёрт…» Сидеть на шее у постороннего человека никогда не было пределом его мечтаний. Поэтому увидев высветившееся на дисплее смартфона имя, Алекс на миг замер, борясь с самим с собой… Попросить у Макса или не попросить? Но ведь у кого-то просить всё равно придётся, даже если очень стыдно это делать. Так что вопрос скорее в том, перед кем ему будет стыдно меньше? Вздохнув, Алекс отвечает на звонок, а параллельно начинает прикидывать, как лучше сформулировать просьбу: «Привет, слушай, ты не пришлёшь мне немного…» Нет, не так. «…ты не мог бы одолжить мне…» Как вдруг: – …Джеф, она умерла двадцать пять лет назад! – Умерла? Двадцать пять? Смысл услышанного доходит до него постепенно. Максим же почему-то не отвечает. – Макс? – Алекс чувствует, как его голова начинает трещать. – Ты в порядке? Что случилось? Я не понимаю… как «двадцать пять лет назад»? Ведь отец возил тебя к ней? И платил все эти годы за её содержание, так? Более того, неужели её больше никто не навещал? Та же Ирина, сестра Максима? Другие родственники? Алекс не задаёт все эти вопросы, потому что в них нет смысла. Вряд ли Макс уже не задал их себе сам. Вдруг в трубке раздаётся смешок. Не совсем здоровый. Можно даже подумать, что Максим пьян или под кайфом… но его речь только что звучала довольно чётко. – От… от чего она умерла? – тихо спрашивает Алекс, нарушая вновь повисшую в трубке тишину… и где-то в глубине души надеясь, что понятие «смерть» Максим использовал иносказательно. Но реальность разрушает эту надежду. – Самоубийство. Теперь настаёт черёд Алекса замолчать. – Когда родилась Иринка, – тем временем продолжает Максим, – отец забрал у неё младенца насильно, хоть врачи и предупреждали, что такой поступок отрицательно скажется на психике мамы… но его это не остановило. А на следующий день её нашли в петле. – С- «-оболезную», – едва начав произносить слово, Алекс осекается. Слишком уж сухо и официально оно звучит. Так что он подбирает другой вариант: – Мне очень жаль. В трубке снова раздаётся смешок. – Мне тоже! А знаешь, что забавно? Если бы я так и не решился зайти за калитку, её бы ещё хрен знает сколько времени считали живой! «За калитку?..» Сидя посреди комнаты на разложенной карте, тупо пялясь на небольшой планшет с уменьшенной копией этой карты, Алекс встряхивает головой, заставляя себя сосредоточиться на более важном. – Так, значит, больница скрывала её смерть? Чтобы вытянуть побольше денег из твоего отца? – Ха-ха! – Что? – Зачем им так рисковать? Голос Максима становится всё веселей, только эта весёлость пропитана горечью. – Хочешь сказать… – внезапное головокружение вынуждает Алекса упереться в пол рукой, – …что твой отец обо всём знал? И сознательно платил им двадцать пять лет за молчание, считая, что из-за своей фобии ты никогда не сможешь «зайти за калитку» и узнать правду?.. Но как же твоя сестра? Другие родственники? – Пф!.. Насчёт Иринки – точно не знаю, это её дело… но я всегда думал, что хотя бы из интереса она захочет повидать мать-психичку… даже если стыдится её… А другие родственники… хм-м… Слышал, мой дедушка возлагал большие надежды на дочь, но когда та оказалась в психушке – просто вычеркнул её из своей жизни… и уехал в Америку. Тогда было много эмигрантов. Все ближайшие родственники, которым удалось к нему подлизаться, отправились за ним следом, остальным же осталось только подлизываться уже к моему отцу… «В Америку? Так сначала эта семья перебралась в столицу, там разбогатела, а потом укатила за границу?» – …только вот он уже не спешил кого-то поддерживать, – продолжает Максим почти равнодушно, посреди рассказа растеряв всю свою наигранную весёлость. – С самого детства я только и слышал про «троглодитов» и «пиявок» из глубинки… Моему отцу никогда не было дела ни до моей матери, ни меня, ни до Ирки, ни даже до своих родителей – ведь это они вынудили его жениться по расчёту – что уж говорить о более дальних родственниках? – Но… – эти странные семейные взаимоотношения как-то не очень укладываются в голове у Алекса. – Твой отец… зачем ему было скрывать смерть жены? Может, он не хотел травмировать тебя и делать сиротой так рано? Снова смешок. Потом хохот – от него звенит в ушах. Как вдруг звук прерывается. Алекс ошеломлённо вслушивается в тишину, как вдруг телефон оживает звонкой трелью, заставив его подпрыгнуть на месте. – Прости, случайно не туда нажал, – объясняет Максим. – Джеф, тебе всё-таки не мешает научиться снимать розовые очки. Хотя бы на время. Алекс кусает губы и смотрит на карту перед собой: линии, точки, значки – все они сливаются в замысловатый узор, который, однако, кажется совершенно бессмысленным. Алекс знает, что Максиму сейчас тяжело, но вместо слов утешения у него почему-то вырываются одни лишь бесчувственные вопросы, попытка же найти оправдание действиям Юрия Васильевича – только ещё больше рассмешила Максима. Поэтому Алекс не знает, что ещё он может сказать. – Я сейчас еду на встречу к отцу, – доносится из трубки уже серьёзнее. – Хочу выяснить кое-что, прежде чем поднимать шум… – Шум? Ты хочешь… посадить его в тюрьму? – Я? «Первого адвоката всея Руси»? – на этот раз Максим только тихо хмыкает. – Нет, я даже не уверен, что смогу привлечь к ответственности психушку… У Алекса сжимается сердце. До него только сейчас доходит, что во всей этой ситуации может быть замешано слишком много влиятельных людей… – Тебе ведь… ничего не сделают? – М-м-м… даже не знаю. Будем надеяться, что нет? Снова этот весёлый тон! Как легкомысленно! Алексу страшно. Но он чувствует, что не имеет права останавливать Макса. Однако неприятное предчувствие всё глубже проникает в грудную клетку и наполняет рот горькой слюной. Хочется бросить всё и сорваться, полететь в Москву, поймать этого отчаянного парня, встряхнуть его, посмотреть в глаза… – Эй… я ведь ещё увижу тебя? – Не дрейфь. Они были слишком спокойны для тех, кого поймали на жаренном. Даже показали мне документы двадцатипятилетней давности – заключение о смерти и всё в этом роде. А на такие вопросы, как: «Почему об этом заключении никому не известно?» или «С какой стати кто-то платил вам за мёртвого пациента?» – думаю, моему отцу не сложно будет придумать правдоподобные ответы. Перед лицом закона. Только вот на меня эти отмазки не подействуют. – А если ты попытаешься поднять шум? Внезапное молчание Максима заставляет Алекса изо всех сил закусить губу. Наконец по ту сторону трубки резко выдыхают: – Тц! Всё-таки мне надо было пройти независимого психиатра… Сглотнув комок в горле, Алекс кивает. Кивает сам для себя. – Не делай глупостей. – Хорошо… так, мы уже подъезжаем… я потом тебе ещё позвоню, передавай привет маме. Завершившийся звонок оставляет после себя привкус металла во рту и тяжесть в груди. Алекс продолжает тупо смотреть на карту, уже забыв, зачем вообще её разложил. И лишь взгляд на часы напоминает ему, что уже пора выходить из дома. И Алекс выходит, захватив планшет. Неизвестно, сколько ещё осталось денег на вставленной в него симке, но как бы не был дорог мобильный интернет в роуминге, на поиск подходящего маршрута должно хватить – в конце концов, Алексу нужен только список автобусных номеров. Однако, ещё даже не переступив порог, он сталкивается с проблемой иного рода: плохо работающая голова. Иначе как объяснить тот факт, что Алекс решил отправиться в путь босиком? Да и автобусную остановку ему удаётся найти, только скорректировав своё движение с интерактивной картой. А найдя, приходится озадаченно остановиться у пешеходного перехода, пытаясь понять, остановка на какой именно стороне дороге ему нужна. Но так или иначе, Алексу всё же удаётся добраться до больницы, пусть и на полчаса позже, чем планировалось. Надежда проводит его до палаты, никак не прокомментировав такую задержку, и впервые знакомит Алекса с врачом. Причём этот врач оказывается довольно привлекательным мужчиной лет пятидесяти – не красивым, но явно следящим за собой: начиная с тщательно выбритого подбородка и аккуратной стрижки до новенького халата и начищенных кончиков ботинок – во всём чувствуется нескрываемый лоск. Пока мужчина что-то говорит, а Надежда переводит, Алекс рассеянно наблюдает за обоими. Конечно, он слушает. Точнее – старается слушать. Но сознание упорно не желает извлекать смысл из слов, вливающихся в одно ухо и выливающихся из другого. Да, информация несомненно важная, ведь касается его матери, только вот половину сказанного Алекс просто не способен понять, как бы не пытался – используемые термины ему не знакомы: «коронарная артерия»? Что это? «Аорта»? «Желудочки»? Разве операция была не на сердце? К тому же, в его голове не перестают крутиться разные отвлечённые мысли, вроде того, как и о чём сейчас разговаривает Максим со своим отцом. Однако подвести итог словам врача Алекс всё же способен: ещё рано окончательно делать какие-то выводы, но в целом операцию можно считать удачной, и теперь его маме нужно только время и уход, чтобы восстановиться. И полный душевный покой. – Спасибо. Я понял… – Пойдешь к ней? – спрашивает Надежда, когда врач уходит. – Конечно, – кивает Алекс, косясь на её накрашенные губы. Помада не яркая, но явно свежая. Женщина не обменивалась с врачом никакими странными или многозначительными взглядами, однако эти двое держались рядом друг с другом очень свободно. Алекс бы даже сказал, что они стояли слишком близко… И опять его мысли утекают куда-то не туда. Мотнув головой, Алекс заходит в палату. Надежда остаётся снаружи. Точнее, стоит ему переступить порог, как из коридора доносится удаляющийся стук каблуков. Однако всё внимание Алекса уже переключилось на его маму. Зайдя за ширму, он приседает у медицинской кровати. – Пришёл? Сегодня мама выглядит значительно лучше. Кожа порозовела, к глазам вернулся не то чтобы блеск, но хоть какая-то ясность. – Угу. Из трубок осталась только одна – она идёт от вставленного в запястье катетера к подвешенному над кроватью прозрачному пакету. Похоже, здесь пациентам не ковыряют вены каждый раз, когда надо сделать инъекцию или поставить капельницу… да и вообще очень многое отличается от того, что Алекс видел в российских больницах. Взять ту же кровать, напичканную какими-то кнопками, или приборы рядом с ней… а ведь это даже не vip-палата на одного пациента – у мамы два соседа – но даже так их заботливо разделили непроницаемыми ширмами, а напротив кроватей повесили по телевизору. Правда, смотреть их, похоже, можно только в наушниках – вон в тех, висящих на спинке кровати. – А где?.. Заметив, что взгляд матери направлен ему за спину, Алекс оглядывается, но конечно же, ничего не видит, кроме двери. – М-м-м, ты про Макса? Он… вернулся в Россию… – заметив набежавшую на лицо мамы тень, Алекс поспешно добавляет: – Всё хорошо. Но он сам не знает, что означает это его «хорошо». Но не может же Алекс сказать: «Нет, мы не поругались и не расстались»? Ведь скорее всего, маму такая новость совсем не обрадует. И уж тем более, ему никак нельзя заикаться о том, что он сегодня узнал. – Как у вас… дела? – Мам, тебе нельзя волноваться. – Ерунда… зачем вообще тогда надо было делать эту операцию, если я не могу спросить у собственного сына, как у него развиваются отношения? Она пытается улыбнуться. Точнее, улыбается, стараясь придать этой улыбке налёт лёгкости и непринуждённости. «Храбрится.» – Всё хорошо, – повторяет Алекс – больше ему на ум ничего не приходит. – И как долго… вы планируете всё это продолжать? Снова. Разве она уже не спрашивала об этом около месяца назад? В последнее время столько всего произошло, что Алексу кажется, он встретил Максима уже целую вечность назад, а на деле… Вздохнув, Алекс поджимает губы и встаёт. – Ты действительно хочешь об этом поговорить? Сейчас? Мама тоже вздыхает. Выражение её лица почти не меняется, но почему-то теперь на нём становится отчётливо видно сожаление. – И почему у меня не дочь? – внезапно спрашивает она. – Эм… ну извини. – Ничего, иди сюда. Мама манит его рукой, прося снова опуститься вниз. А когда Алекс опять приседает, тянется к его голове. Ему приходится податься макушкой вперёд и подставиться под её ладонь. Щека ложится на одеяло. Оно приятно пахнет какими-то луговыми цветами… – Тебе нужно искать работу. Алекс дёргается, но пальцы матери пытаются удержать его голову, так что он снова послушно опускает её на одеяло. – И дело не только в деньгах, – продолжает она, – хотя, конечно, они тоже важны, но сев на шею богатому «папику», ты скоро обнаружишь, что полностью от него зависишь. Он же будет уверен, что ты никуда от него не денешься. А это расслабляет мужчин. Может быть, сейчас Максим тобой дорожит, но пройдёт время, интерес ослабеет, и что тогда останется? Никогда они не говорили на подобные темы. Теперь уже Алекс не смеет поднять голову и показать своё покрасневшее лицо. Ему очень неудобно… но и обрывать маму тоже кажется не самой хорошей идеей. – …видишь ли, отношения – это то, что создают оба партнёра, – тем временем продолжает та. – Вы оба должны развиваться, меняться, удивлять друг друга… ведь совместная жизнь не состоит из одного только секса. Да и самый разнообразный секс с одним и тем же человеком рано или поздно наскучит, если в этом человеке больше нет ничего особенного. «Ёбаный стыд! Мама, прошу тебя, замолчи…» – Поэтому вам обоим надо найти, чем заняться в жизни. Разные интересы дадут больше тем для разговоров и больше уверенности в себе. Поэтому… даже если собираешься стать домохозяйкой, хотя бы увлекательное хобби тебе необходимо. – Мам… – Молчи. Я делаю вид, что у меня дочь, а не сын. «Может, её во время операции случайно задели по голове? Или это так наркоз повлиял?» – Алекс косится на капельницу. – «Её же не пичкают тут никакой наркотой?» – Ты вообще слушаешь? – Да-да… – Ещё вам не стоит слишком часто заниматься анальным сексом. Я погуглила и… «МАМ!» – Алекс про себя начинает рыдать. Но больше он ничего не может поделать. Только надеяться, что тихий мамин голос не слышен тому, кто лежит за соседней ширмой. Лишь около восьми вечера Алекс наконец-то возвращается домой. Он много раз навещал маму, когда та лежала в больнице Ярославля, но никогда не думал, что подобное посещение способно настолько его измотать. Лекция длилась почти час, хоть и с перерывами, когда маме хотелось попить или медсестра приходила, чтобы сделать ей укол или сменить капельницу. И всё же Алексу пришлось дослушать наставления до конца. Это не было похоже на то тяжёлое прощание в холле больницы, когда у мамы случился приступ из-за бывшего мэра. Но сегодня она превзошла саму себя. «Всё дело в лекарствах, в лекарствах…» Ещё не отошедший от шока, но морально вымотанный сверх всякой меры, Алекс подходит к дому, служащему ему временным пристанищем, достаёт из кармана ключи, выданные Надеждой… и вдруг замечает человека, сидящего на корточках под окном кухни. Человек этот беззастенчиво дымит сигаретой. Его светлые волосы выглядят так, словно их расчёсывали в последний раз лет десять назад, под глазом чернеет синяк, челюсть тоже кажется немного припухшей, нижняя губа заклеена узким пластырем, из-под которого виднеется тонкий стежок медицинского шва… И этот человек смотрит прямо на Алекса. Вяло, совершенно без интереса, но смотрит. – Зачем ты вернулся? Алекс прячет ключи обратно в карман. Пусть он и подтупливает в последнее время, но не до такой же степени, чтобы впускать Григория в дом, когда рядом никого нет. Конечно, можно попытаться быстренько проскользнуть за дверь… но не будет ли это слишком трусливо? Как вдруг второй раз за вечер оживает его телефон. «Макс?»