Как я встретил своего маньяка

**** Почему-то под взглядом Надежды неожиданно начинает ныть рука. Алекс почти успел забыть про свой сломанный палец, к тому же ему сделали обезболивающий укол… но сейчас под слоем гипса вдруг просыпается тупая резь и пульсация. Женщина же продолжает молчать и испытывающе глядеть прямо перед собой, словно специально играясь с его нервами. Пока вдруг не спрашивает: – Хочешь, расскажу одну историю? Алекс напряжённо кивает и подтягивает загипсованную кисть ближе к себе. Надежда же, вздохнув, возвращает блокнот в сумочку, закидывает ногу на ногу и обнимает колено сплетёнными пальцами. И только после этого начинает рассказ: – Во время стажировки у Зотова между мной и Григорием были разделены обязанности по урегулированию различного рода проблем, вызываемых его сыном. Ты, наверное, знаешь, что в подростковые годы тот был тем ещё… м-м… как бы это помягче… «засранцем»? Хотя, не то чтобы он сейчас сильно изменился – но речь не о нём, а о его сестре. Дело в том, что я успела побыть нянькой Максима всего пару недель, потом меня неожиданно перекинули на Ирину… – Она тоже создавала проблемы? – Нет, – нахмуренный взгляд Надежды прозрачно намекает Алексу, что паузу она сделала, чтобы перевести дух, а не для того, чтобы кто-то вклинивался в её рассказ с вопросами. – Ну или если точнее – Ирина не сама была источником своих проблем… В отличие от взрывного старшего брата, заводившего сомнительных друзей и постоянно сбегавшего из дома, она наоборот стремилась отгородиться от мира. Вероятно, эта девочка боялась, что кто-то узнает о её матери, поэтому ни с кем не сближалась: ни со сверстниками, ни со старшими. Но рано или поздно кто-то всё равно узнавал – кажется, впервые это случилось ещё в детском саду, и тогда же она впервые подверглась травле… Последние два слова Надежда произносит немного замедленно, но вдруг решительно вскидывает подбородок, словно очнувшись, и продолжает уже более твёрдым тоном: – В общем, как бы там ни было, когда Юрий Васильевич поручил мне Ирину, она уже пару недель не ходила в школу, поэтому требовалось уладить проблему с её посещаемостью. Когда я сообщила школьному руководству, что девочка перешла на домашнее обучение, никто даже не удивился. Мол, «дети есть дети» и «будь у Ирочки более дружелюбный характер, возможно, её и не стали бы так дразнить»… лишь спросили, не собирается ли отец перевести её в другую школу! Неожиданно оборвав себя на высокой ноте, женщина вскакивает с кушетки, быстро подходит к миниатюрному аппарату с водой за спиной Алекса и подставляет под прозрачную струю жидкости бумажный стаканчик – ну или он только кажется сделанным из бумаги, потому что пока женщина не спеша пьёт, тот совершенно не успевает промокнуть, а потом, уже безжалостно смятый, отправляется в мусорку – проследив его дугообразную траекторию полёта, Алекс поднимает взгляд на всё ещё стоящую рядом Надежду. И видит её нахмуренные брови. Женщина очень недоброжелательно смотрит на аппарат с водой, словно тот её чем-то обидел… Она снова погрузилась в воспоминания? Алекс тоже невольно припоминает кое-какие события из своего школьного прошлого. Хотя откровенной травли он никогда не подвергался, но о том, чтобы просто взять и бросить ходить в школу, думал не раз. И самое неприятное во всём этом было – равнодушие других одноклассников и учителей. Поэтому видя, как кто-то переживает о проблемах совершенно чужого ребёнка, пусть и давно уже успевшего повзрослеть, Алекс не может не испытывать симпатию. Однако он всё ещё не понимает, какое именно отношение вся эта история имеет к Максиму. – Ладно, не суть… – вздыхает тем временем Надежда. Качает головой. И обходит Алекса вместе со столом, падая в кресло напротив. – Так или иначе, мне было поручено не только объяснить всё школе, но и сопроводить девочку в Штаты. Юрий Васильевич выбрал кардинальное решение проблемы: отправить дочь учиться заграницу, где слухи её точно не достанут – от меня же требовалось лишь передать Ирину на руки деду и получить от него несколько официальных бумаг… Однако тот отказался брать внучку под опеку. И всего пару дней спустя заявив, что был рад познакомиться с внучкой, уже отправил нас восвояси. Резко замолчав и скривив губы, Надежда упирает локти в стол и сплетает перед собой пальцы. Судя по началу рассказа, Алекс ожидал услышать больше подробностей… но конец оказался лаконичен и сжат. И довольно безэмоционален, даже несмотря на не самый красивый поступок дедушки (похоже, отец Максима именно от него перенял трепетное отношение к родственным узам), тот вряд ли вызывал одобрение у женщины. Но сейчас её взгляд, направленный на Алекса, не замутнён тенями прошлого, а ясен и знакомо строг. А ещё он словно сообщает, что Надежда уже рассказала всё, что собиралась. Но это же невозможно. Причём тут деньги? И смерть мамы Максима? Алекс тоже кладёт руки на стол. Задев край уже давно затвердевшим гипсом и поморщившись, он снова поднимает взгляд на Надежду, и замечает, что её глаза чего-то ждут. От него. Возможно, вопроса. Возможно, женщине ещё есть, что рассказать, но по каким-то причинам она не хочет этого делать… Но ведь зачем-то она вспомнила про Ирину? Наверное, спрашивать прямо не стоит – Алекс уже пытался, но в ответ получил лишь никак не отвечающую на вопрос историю. Но даже если эта история не отвечает прямо, возможно, всё же содержит в себе какие-то подсказки? – Неужели дедушка никак не объяснил свой отказ? – Нет, – следует безжалостно лаконичный ответ. Однако в светло-карих глазах Надежды проскальзывает что-то похожее на одобрение. И спустя миг она добавляет: – Однако он просил передать кое-что Юрию Васильевичу на словах: «Я не изменю завещание». – Завещание? Женщина просто кивает. Чем-то вся эта ситуация сейчас напоминает Алексу игру, где вместо прямых, легко проскипываемых диалогов, в разговорах с НПС приходится мучиться с выбором ответов и вопросов из предлагаемых вариантов, и стоит выбрать не тот – всё, получить нужную информацию уже не получится. Такой алгоритм ещё используется в симуляторах свиданий… «Что за чушь? Что за игры? Неужели так трудно просто мне всё рассказать?!» Но едва вспыхнув, злость быстро затухает. Глядя на Надежду, вспоминая, как много она сделала для него и его мамы, Алекс качает головой. Он понимает, что женщина и так уже идёт на большую уступку, а добиться от неё ответов ему мешает лишь собственное тугодумие. «Блин, у меня нет даже вариантов, чтобы выбрать…» Завещание… Завещание… Дочь… Максим… Психушка… Деньги, много денег… Но завещание не имеет смысла, пока завещающий ещё жив… А когда мама Максима умерла… от кого старик хотел скрыть её смерть? От сына? Общества? Или тестя? Возможно, её жизнь была условием чего-то важного… Нет, прежде всего, что именно мог завещать дед Максима? И кому? Он ведь не хило разбогател, прежде чем сменить страну проживания, даже на прицеп из родственников хватило… – Юрий Зотов же юрист? – задумавшись, Алекс спрашивает вслух. Не то чтобы на этот вопрос нужен ответ, однако Надежда кивает, продолжая внимательно смотреть на него. – …он стал таким богатым благодаря своей профессии? Снова кивок. Но теперь Надежда дополняет его словами: – Я всегда уважала Юрия Васильевича за то, что он не смирился с ролью карманной собачки Изельштейна, а пошёл своим путём. «Изельштейна?» – новая, незнакомая фамилия совершенно сбивает Алекса с толка. Но вместо того, чтобы продолжить пытать Надежду вопросами, он достаёт из кармана телефон и кладёт перед собой на стол. Конечно, планшет был бы намного удобнее, да и симка там, похоже, безлимитная, однако Алексу нужен ответ здесь и сейчас. И пусть даже он толком не знает, что хочет найти, но почему-то уверен – за этой фамилией скрыто многое. Гугл по запросу «Изельштейн» первой строкой выдаёт статью на Википедии. Фотография… годы жизни… учредитель фонда… акционерное общество… строительные подряды… кинотеатр «Олимпус», гостиница «Метрополь», сеть магазинов одежды «Шик»… глаза скользят по мелким буквам на узком экране, вспотевший палец левой руки листает страницу всё выше и выше… – «Семейный фонд»? – Алекс никогда не учился в универе, поэтому он может только представить, что чувствуют студенты во время экзамена, однако сейчас ему кажется, что он сам проходит этот самый экзамен. Но по взгляду экзаменатора пока совершенно не понятно, светит ему «неуд» или ещё есть надежда. Дело в том, что женщина не улыбается, но и не хмурится. Скорее у неё снова задумчивый и рассеянный вид. Подавшись вперёд и сложив грудь на свои руки и стол, она смотрит на телефон Алекса, но кажется, что совершенно ничего не видит, полностью погружённая в свои мысли. Развернув и подтолкнув смартфон ближе к ней, Алекс уточняет свой вопрос: – Изельштейн основал «Семейный фонд», так? А потом переехал в Америку? Он хотел оставить его своему зятю, Юрию Зотову, но тот отказался? Предположение кажется диким, но иначе почему Надежда сказала, что старик «пошёл своим путём»? – Не совсем, – мотает та головой, продолжая смотреть на пустое место перед Алексом, где ранее лежал телефон. – Насколько я знаю, Юрию Васильевичу было сделано два предложения перед приездом в Москву: первое – жениться на дочери Изельштейна (это был уговор между их родителями или что-то в этом роде), а второе – поступить на юридический факультет. Похоже, что Изельштейн тогда очень боялся, что его предадут нанятые юристы и мечтал завести своего собственного, вхожего в семью. Карманного. Это как раз было время, когда основанный им благотворительный фонд должен был переродиться как акционерное общество с аналогичным названием: «Семейный фонд». Оставить же его он планировал своей дочери… Но случилось то, что случилось… и покинув страну, Изельштейн поручил присмотр за «Фондом» зятю, но с условием, что как только его дочь вернётся в общество, тот всё ей передаст. Естественно, всё было юридически закреплено в доверенности. И эта доверенность стала цепью, приковавшей Юрия Васильевича к акционерному обществу и его совету директоров: с одной стороны, у него не было права принимать важные решения и полноценно участвовать в управлении, с другой – он должен был регулярно отчитываться перед тестем о финансовой деятельности «Фонда» и помогать юротделу улаживать возможные проблемы. Конечно же, получая определённую долю от прибыли за свою работу. А так же средства на воспитание детей и лечение своей жены… Но Юрий Васильевич был способен на большее. И он совместил эту работу с открытием собственного юридического агенства, которое и сделало его знаменитым и востребованным, а потом и вовсе подарило звание «Адвоката номер один». Несмотря на восхваляющий смысл, тон, которым Надежда заканчивает свой монолог, ничем не отличается от того, которым она его начинала: бесцветным и отрешённым. Алекс же извлекает из услышанного ответ на волнующий вопрос: почему Григорий заикнулся о больших деньгах? Конечно, Алекс даже отдалённо не может себе представить, о какой именно сумме идёт речь, но одних названий организаций, перечисленных в Википедии и находящихся в полном или частичном владении «Семейного фонда», хватает, чтобы натолкнуть на мысль о миллиардах. Но зачем всё-таки Зотов скрыл смерть своей жены? Ведь больше не скованный доверенностью, он мог стать настоящим руководителем «Фонда» и прибрать всё богатство к рукам… Или нет? «Так вот почему она упомянула про завещание… старик хотел, чтобы тесть изменил его… а значит, там было что-то, что не устраивало Зотова… и что заставляло его думать, что смерть жены только ухудшит его положение!» – Кого Изельштейн видел своим наследником, кроме дочери? Надежда наконец отрывает взгляд от стола. Теперь она смотрит на Алекса с изумлением. – А так не понятно? Алекс поджимает губы. – Смотри, – продолжает Надежда. – Судя по тому, что тот не доверил всю власть над «Фондом» Юрию Васильевичу, он продолжал надеяться, что его дочь сможет вернуться в общество. С самого начала зять для Изельштейна мало что значил. Возможно… Юрий Васильевич отправил к нему Ирину, чтобы возродить в дедушке трогательные воспоминания о дочери и склонить его переписать завещание, а значит, внучка вряд ли уже была упомянута в качестве наследницы… Таким образом у нас остаётся всего один вероятный кандидат. – Максим? – Максим. Неожиданно в голову Алекса приходит пугающая мысль: а что, если старик пытался представить своего сына психом не для того, чтобы контролировать его или иметь какое-то оправдание на случай, соверши тот серьёзное преступление… а чтобы заставить тестя разочароваться во внуке и не оставить ему другого выбора, кроме как сделать наследником себя? Алекса окатывает волной жара, а потом холода. К горлу подкатывает тошнота. Поднявшись со стула, он молча выходит из кабинета. После яркого света темнота коридора кажется непроницаемой, но Алекс помнит, что тот совершенно прямой, так что от него требуется только идти вперёд… уже через несколько шагов зрение немного проясняется, становится видно стены. А вот и дверь. Влажный воздух комком забивается в лёгкие. На улице идёт дождь. Солнца не видно – то ли уже село, то ли скрылось за плотными тучами. В любом случае, Алекс смотрит на собравшуюся на асфальте лужу. Прямо за порогом. Потом вступает в неё обоими ногами. Почти босиком, так как шлёпки не приспособлены защищать ступни от воды… – Поедешь домой? – раздаётся за спиной голос. – Или сначала позвонишь Максиму? «Да, надо позвонить…» Алекс, забывшись, суёт руки в карманы в поисках телефона, и тут же едва не рвёт правый гипсом. И вспоминает, что забыл телефон на столе. Оборачивается. Надежда протягивает ему смартфон. Она снова собрана и деловита, даже голос её уже звучит как обычно: резко и немного агрессивно. – Спасибо, – Алекс заходит в последние вызовы. Проматывает на один вниз. Но так и не нажимает. – Не за что, – тем временем отвечает Надежда, обходя его, и перешагнув лужу, вступает в пелену дождя. Но она не успевает отойти далеко. – Извините! – спрятав телефон в карман, Алекс уже бежит следом. – Вы ведь отчитываетесь перед Зотовым о том, что здесь происходит? – В каком смысле? – обернувшись, она почти кричит, придерживая над головой свою небольшую сумочку. – Ну… как проходит лечение мамы, сколько денег на это уходит и всё такое? Из-за шума дождя им обоим приходится напрягать голос. – И? – Вы не могли бы связаться с ним и узнать, что там с Максимом? Как-нибудь аккуратно? Поджав губы, Надежда решительно направляется обратно под свод небольшого козырька. Достав свой телефон, старенькую раскладушку, она не глядя прижимает её к уху. Со стороны даже может показаться, но женщина только делает вид, что звонит, но когда Алекс тоже заходит под козырёк, она чуть сдвигает телефон, и становится видно светящийся экран и крутящуюся иконку идущего вызова. И эта иконка всё продолжает и продолжает крутиться. Пока не исчезает вместе с внезапно потухшим экраном. – Чёрт, батарея… – скривившись, Надежда убирает раскладушку обратно в сумку. – Извини. Я попытаюсь позже ещё раз позвонить. – Тут есть, где зарядить телефон? – Есть, конечно. Это же больница. – А, ну да… – Ещё что-нибудь? – Нет, спасибо… – Ну тогда я вернусь к твоей маме. Думаю, ей пока не стоит рассказывать про твою руку? – М-м… угу. Глядя на исчезающею за серой пеленой женскую фигуру, Алекс в очередной раз достаёт свой смартфон. Он всё ещё колеблется: звонить или не звонить. Вдруг его звонок застанет Максима посреди важного разговора? К тому же… тот ведь обещал позвонить сам… а значит, пока или не может или не хочет этого делать. Так что разумнее не дёргаться и просто подождать. Но Алекс больше не чувствует в себе сил сдерживаться. Ему плохо. Его всё ещё тошнит. Он должен сделать хоть что-то! В конце концов, после непродолжительных колебаний Алекс переходит в раздел смс. И отправляет короткое сообщение: «Ты должен рассказать деду о том, что случилось». Кому-то такой совет может показаться излишним, ведь это логично – сообщать родственникам о смерти близкого им человека – но Алекс верит, что Максим поймёт: дело не в этикете. Хотя, возможно, тот и так уже всё давно понял? Не проходит и тридцати секунд, как на экране появляется уведомление о новом смс. И только потом телефон издаёт негромкий зудящий сигнал. Чтобы прочесть сообщение, Алексу не обязательно открывать его – оно и так целиком поместилось на превью: «И рад бы. Но он давно умер.»