Длинноногий дядюшка

Компьютерный класс, который обычно забит под завязку после занятий, сегодня в это дождливое утро пустой. Только высветленная макушка, что отдает рыжим, торчит за одним из столов, нарушая тишину кликами компьютерной мышки. Парень бегает взглядом по экрану, прикусывая кожу возле ногтя большого пальца, и совершенно не слышит, как его зовут. — Чон Чонгук! Он подскакивает на месте и сгрызает с пальца больше, чем планировал. Оторвавшись от экрана, встречается взглядом с учителем и оседает на стуле, понимая, что попался. — Молодой человек, занятия уже час как идут. Женщина звучит строго, под стать своему внешнему виду, но вместо того, чтобы выпроваживать Гука, садится на соседний стул и прищуривается, чтобы разобрать текст на экране. — Опять? — Дядя не отвечает уже почти месяц. Учительница вздыхает, пряча бирку гуковой футболки под воротник, и подпирает голову рукой, когда парень снова утыкается в монитор. — Он занятой человек, Чонгук. Ты же знаешь. Ответит, как только сможет. Он будет недоволен, если узнает, что ты пропускаешь уроки. У тебя же выпу… — Выпускной класс, да. Я знаю. — Раз знаешь, то иди в класс. И никаких побегов, понял? — Он никогда не задерживался с ответом более, чем на пару дней. Что-то не так. С этими словами он поднимается с места и идет к выходу, на скучный урок истории, на котором обычно засыпает моментально. Уходя, он не видит разочарованного лица женщины, что с долей грусти закрывает почту Гука и выключает компьютер. Она уже знает, что дядя Чонгуку больше не напишет. Дни продолжают сменять друг друга, и поведение Гука тоже стремительно меняется. За последнюю неделю он уже второй раз сбегает из интерната, пробираясь обратно уже глубоко за полночь. И никто с этим ничего не может поделать. На Чонгука ничего не действует. Ни просьбы, ни приказы, ни наказания вроде уборки классов или работы в саду. Словно Гук назло ведет себя максимально отвратительно, чтобы на него скорее пожаловались. Но жаловаться уже некому. Юнги каждое утро просыпается с одним и тем же застрявшим в голове вопросом: «Как мне поступить?» «Я организую вам встречу с куратором Чонгука. Скажите, как будете готовы», — сказал несколько дней назад адвокат дяди, когда передавал Мину все необходимые документы. Те до сих пор так и лежат в большом бумажном пакете в углу комнаты, в ожидании, когда Юн к ним прикоснется или хотя бы просто посмотрит в их сторону. Но тот упорно их игнорирует и делает вид, что они не существуют. Пытается работать и поддерживать прежний ритм жизни, пока адвокат снова не звонит через неделю. — Вы сказали, что будете ждать звонка. — Я понимаю, но Чонгуку нужно сообщить о том, что председатель умер. — Так дерзайте. Очень красноречивое молчание в трубке раздражает Юнги до желания оборвать звонок. — Я сам должен это сделать? Мужчина на том конце провода подтверждает и сообщает, что у Юнги есть еще пару дней. Если бы не дом, если бы не раздражающие родственники и их жажда расправы, Юнги бы не пришлось разбираться со всем этим дерьмом. Но он просто не может отказаться. Потому сам звонит в контору на следующий день. — Я согласен. — Отлично! Я велю выслать тебе всю оставшуюся информацию. Банковскую карту доставят в течение недели на твой адрес. Все остальное есть в бумагах и письмах. — В письмах, да… — повторяет разбито Юнги и косится на пакет. — В какой день ты сможешь отправиться в интернат? — В любой. — В таком случае, адрес и время пришлю в смс чуть позже. И… Удачи тебе. Это пожелание звучит для Юнги словно насмешка. Парень убирает мобильный и наконец берется за пакет, который хочется просто выкинуть в мусорку. Он вываливает содержимое на пол возле дивана и сам падает к образовавшейся куче, даже не зная, с чего вообще начать. Тут-то и привлекает к себе внимание коробка с письмами, на которой приклеен стикер с электронной почтой Чонгука. Юнги рассматривает связку конвертов, что сложены в хронологическом порядке, и рвет веревку, рассыпая и их тоже. «20 февраля 2009 года. Сегодня нам завезли спортивный инвентарь. Из-за одного велотренажера даже чуть не началась драка! Этих ребят заставили сидеть в кабинете труда и оттирать испачканный краской пол, хах. А мне больше понравилась беговая дорожка. Ею почти никто не пользуется. Никто не любит бегать. Последнюю стометровку я пробежал за 13,2 секунд! Быстрее остальных! Физрук сказал, что я еще вытянусь и тогда время значительно сократится…» Юнги бегло читает письмо за письмом, иногда не замечая, как слегка улыбается чужим каракулям. Видимо, Чонгук выкладывал на бумаге все, что только находилось в его голове. И было этого немало, потому что еще ни одно письмо не было менее трех страниц. За пролистыванием всех этих писем Юнги не замечает, как на город опускается ночь. И то, что ежедневная доставка еды сегодня задерживается. Пока он набирает номер для уточнения своего заказа, включает ноутбук и, «ломая» ноги, устраивается в большом мягком кресле. Ему обещают доставить еду в течение получаса, так что он открывает почту и форму для отправки письма. — И что я, блять, должен сказать? В голове такая пустота. Никаких идей. Словно это вовсе не Юнги, не автор песен, не книжный червь и не музыкант со стажем. «Твой дядя умер. Теперь я за него», — набирает он от собственной беспомощности, но, тут же стирая, начинает сначала. «Привет, Чонгук. Можешь называть меня хеном. Я не мастер писать письма, и чувствую себя немного стремно, но я должен тебе сообщить, что дядя умер пару недель назад. Как я понял, ты не знал, что у него был рак. Так вот… Короче, он просил приглядывать за тобой, и если будут вопросы или тебе что-то будет нужно, то пиши на этот адрес. Отвечу, как смогу.» Это все, на что хватает Юнги. Он даже не перечитывает сообщение и кидает его на полученный от юриста адрес. Ему легче написать одну-две песни, чем какое-то письмо неизвестному мальчишке. С облегчением, чувством выполненного долга и страшного голода, он забирает в дверях свой наконец доставленный ужин и заваливается перед телевизором, включая очередной старинный черно-белый фильм. Когда вся эта непривычная суета забывается, к еде он добавляет пару банок пива и вообще теряет связь с реальностью. Идет вторая неделя, как Чонгук совершенно не сосредоточен на занятиях. Он сильно отстает от остальных и, хоть и понимает, что это плохо, но все равно не спешит исправляться. Он видит, как учителя о чем-то переговариваются, увидев его, а остальные ребята постоянно шушукаются, давно невзлюбив из-за особенного отношения старших, но лицемерят и делают вид, что претензий никаких не имеют и вообще, все круто, а Гук классный парень. Все это давит на парня очень давно, и он однажды даже делился этим в письме с дядей, который извинился перед Чоном и просил не обращать внимания. Он всегда говорил, что Чонгук найдет тех, с кем сможет быть открытым, кому сможет довериться. «Сейчас я могу доверять только вам», — ответил Гук тогда отдельным письмом, получив на это благодарность от старика за поднятое в миг настроение. Чонгук за столько лет привык к этой таинственности, скрытым перепискам и инкогнито дяди. Он даже фамилии его не знал, до тех пор, пока случайно не подслушал разговор куратора с кем-то по телефону. Но себя не выдавал, потому что старшему бы это точно не понравилось. А сейчас, когда он уже не знает, что сделать и как поступить, напрямую спрашивает учительницу про господина Чхве. — Где ты услышал эту фамилию? — требует объяснения женщина, отложив журнал посещаемости и развернувшись к парню. — Какая разница? Вы точно что-то знаете, а мне не говорите. — Чонгук, перестань вести себя, как ребенок! Ты хоть знаешь, сколько ты пропустил? У тебя полно работы, а ты продолжаешь сбегать! Мне что, охрану для тебя нанимать, чтобы сторожили день и ночь? — А разве тех денег, которые Вы получаете от дяди, недостаточно, чтобы это сделать? — язвит спонтанно Гук, резко разворачиваясь и покидая учительскую под громкие возмущения женщины, которая не может ничего толкового сказать в ответ. Она не считает себя врагом Чонгука. Забота о нем не является для нее каким-то принуждением или вынужденной мерой. Она часто вмешивается в разговоры других преподавателей, чтобы оборвать очередную цепь сплетен, когда те разговаривают о Гуке и его великом покровителе. С удовольствием наблюдая за успехами и с грустью за неудачами Гука, всегда старается его поддержать или направить. И не потому, что за это в ее кошелек падает приличная сумма. Она надеялась, что парень это сам знает и понимает. Слова Гука о деньгах неприятно оседают где-то в районе груди, зарождая тихую обиду. Но ей хватает пары минут, чтобы прийти в себя и подумать о том, что сказал он это не со зла и как сам может переживать в настоящий момент. «Ему тоже нелегко», — проговаривает про себя женщина и, глубоко вздохнув, поднимается с места, чтобы все же найти Гука. В любом случае, он должен вернуться в класс. Чонгук резко останавливается за дверью в учительскую и матерится себе под нос, уронив вперед голову. Он точно не хотел говорить всего этого учителю Ким, зная, что все сказанное — полный бред. Но не может заставить себя вернуться, а лишь бежит в сторону компьютерного класса снова попытать удачу. Очевидно, что с минуты на минуту его найдут и за шкирку отправят на уроки, поэтому он максимально спешит, чтобы проверить почту. Но удача подводит его. Письма от дяди единственные, что поступали на этот адрес, поэтому, видя сообщение от другого, Чонгук заметно напрягается и не сразу кликает, чтобы прочесть его. Когда все же решается, он медленно вчитывается в каждое слово и, не поверив своим глазам, перечитывает еще несколько раз. Все они молчали. Знали, что это произошло и молчали. Единственного человека, который всегда был на стороне Чонгука, больше нет. Он больше никогда не напишет, не скажет, что у Гука все получится, что все в порядке, что он справится. Парень слышит стук каблуков учительницы и поднимает на нее свой растерянный взгляд, когда та оказывается совсем близко. По его глазам она сразу понимает, что правда наконец раскрыта. — Мне очень жаль, Чонгук… Парень кивает женщине и отворачивается обратно к тексту. — Ага. — Я хотела тебе рассказать, но он взял с меня обещание молчать. Я не думала, что тебе сообщат так поздно, и… — Сонсенним*, я понял. Не надо. Женщина снова садится возле Чонгука и действительно опасается сказать что-то еще. Он уже большой, чтобы пытаться его как-то утешить, чтобы говорить ему о том, что такое случается, что это и есть жизнь. Этот парень и так прекрасно все знает, ведь давным-давно уже терял все, что имел. — Мне нельзя побывать на его могиле? Этот вопрос застает учительницу врасплох. Естественно, Гук не должен был знать, кем был его опекун. Как при его жизни, так и после смерти. Так что она сомневается, что это возможно, и сообщает об этом Гуку. — Ясно. Чонгук поднимается с места под громкое молчание куратора, но тут же садится на место и что-то быстро печатает, совсем тихо шмыгая носом. «Тебе тоже заплатили за это, хен? Мне ничего не нужно. Спасибо.», — все, что отправляет Гук в ответ на письмо, после чего снова поднимается и молча уходит из кабинета в другой, где все еще идут занятия у его класса. Было в этом вежливом сообщении что-то колкое, что полностью отображало отношение Гука ко всей этой ситуации. В тот момент, когда Чонгук закрывает за собой дверь в класс, мобильный учителя вибрирует в кармане кардигана. — Да, я слушаю. Новый опекун? Да… Да, я поняла. Она поднимает влажный от подступающих слез взгляд, медленно вчитывается в короткую переписку и понимает, что речь как раз о том самом отправителе. — Буду его ждать, до свидания.