Длинноногий дядюшка

Steve Gibbs – Low Light Юнги с трудом переставляет по ступенькам ноги, что такие тяжелые, неприподъемные, словно бетоном залитые. Он продолжает сомневаться, чувствуя какое-то зудящее раздражение к самому себе. Из-за своей неуверенности, глупости и непосредственности. Еще несколько шагов, и Чонгук машет ему, такой чистый и невинный, не подозревающий ничего, абсолютно счастливый. Пока что счастливый. Мину и думать не хочется о том, как будет чувствовать себя этот мальчишка, когда поймет, что его оставили. Снова. Не хочет об этом думать, но Юнги он слишком дорог, чтобы постараться хотя бы притвориться безразличным. — Хен! Чонгук каждый раз обнимает, словно в первый или в последний раз, крепко и искренне. И сейчас висит на плечах Юнги, вынуждая просто забыть обо всем несправедливом, хотя бы на несколько секунд. И старшему трудно сохранять лицо, прежнюю мнимую невозмутимость. Он не оттягивает его за куртку, не пихает в грудь, не ворчит и вообще не шевелится практически, словно не хочет спугнуть. А когда тот сам отстраняется, то чуть ли не тянется следом. Полный провал. — Давно ждешь? Юнги прокашливается и пытается ощутить твердый пол под ногами, хотя словно на вату наступает. Или на чужое сердце. На что-то такое похоже. — Я вышел пораньше. Не думал даже, что так быстро доберусь. Гук обхватывает руку старшего и тянет к эскалатору, рассекая толпу, желая скорее начать их вечер. А Мин даже не думает сопротивляться, про слежку и про все важное, на самом деле, забывая. Билеты, попкорн, кола одна на двоих, пустой в будни небольшой зал. Все так идеально. Фильм хорош, несомненно. Юнги знал бы точно, если бы смотрел на большой экран, а не на профиль справа, что гораздо интереснее всякой компьютерной фантастики. Чонгук в ведро за попкорном, в этот раз сладким, тянется и еще несогревшейся руки хена касается слегка. Но вместо того, чтобы взять одну-две кукурузины, дотрагивается уже наверняка и замирает на пару секунд, как бы незаметно, но Юнги такое упустить сложно. Чонгук портит. Портит всю, пусть и сомнительную, решимость старшего одним этим чертовым касанием. Они на последнем ряду, так выбрал младший, и оставалось только согласиться. А как иначе? Словно и это специально, чтобы Юнги продолжил совершать ошибки, но не мог злиться на априори наивного Гука, который таковым себя совсем не считает. Парнишка жил в своем маленьком мире в пределах интерната и действительно мало чего испытывал и пробовал, но он не затворник и книги любит читать. А в них вся жизнь, такая, какая есть, может, и с долей выдумки, но пишут их тоже какие-то люди, которые в работу свою частичку себя обязательно вкладывают. А читатель впитывает, анализирует волей-неволей, и что-то для себя внутри сохраняет. Ситуация с Юнги очень похожа на чертов флирт, и эти их постоянные переглядки и игры в прятки, в которых младший проигрывает, потому что хен бессовестно не отводит взгляд, не давая Гуку и шанса. Последний все равно улыбается и совсем не из-за шуток в увлекательном фильме, к которому потерял интерес еще до входа в зал. На экране идут титры, а часть присутствующих не спешат покинуть помещение, что очень злит Юнги. Еще злит и дополнительная сцена, о которой никто не просил, но Чонгуку якобы интересно, и приходится терпеть. Свет наконец загорается, такие лишние сейчас люди расходятся, а Юнги показательно остается на месте, провожая всех недовольным взглядом. Чонгук не успевает подняться, как рука старшего тут же тянет его обратно на место. Остается только послушаться и тихо допивать остаток колы, быстро соображая, куда они еще могут пойти. — Мы можем просто погулять сегодня? Вроде, не так холодно. Юнги не отвечает, все еще глядя не туда, куда нужно, продолжая держать младшего за рукав. Цепляется, словно тот может тотчас исчезнуть. Но он все же, наконец, поворачивается и пальцы, побелевшие от натуги, разжимает. Его тяжелый вздох не нравится Чонгуку по разным причинам, он не предвещает ничего хорошего. — Сегодня не получится. — А куда тогда? — Никуда, Чонгук. Младший оставляет в покое пустой стаканчик, слепо опуская его в подстаканник, и действительно с тревогой смотрит. — Хен, но время еще даже не… Чонгук не договаривает, потому что выражение чужого лица не отражает ничего, кроме непреклонности. Было ошибкой полагать, что между ним что-то там искрится и трепещет. Хотя Юнги так не думает от слова совсем. Не то, чтобы искрится, у него в груди настоящий тайфун, который ломает его окончательно. Ведро с остатками попкорна летит на пол, когда Мин тянется в сторону и к себе навстречу тащит младшего за воротник. Тот еще не осознает и только успевает воскликнуть что-то на устроенный вокруг них беспорядок, как сухие искусанные губы хена припечатываются к его, все еще липким от сладкого. Гук словно перестает функционировать и только руки в кулак сжимает, упираясь предплечьями в чужую грудь. Не отталкивая и ни в коем случае не сопротивляясь, он даже прикрывает глаза и обмякает на месте, из-за чего старшему приходится (с удовольствием) опустить ладонь куда-то в районе его лопатки и не дать ускользнуть хотя бы еще немного. И, может, Юнги даже слишком увлекается, не осознавая того, как ему хорошо здесь и сейчас, потому что Гук отвечает или пытается, со своей неопытностью, но Мину более, чем достаточно. На языке легкий привкус карамели, отдает химозным напитком, а в нос бьет все та же хвоя, идеально подходящая к этому времени года. Кончик носа жмется к заалевшей щеке младшего, который, кажется, задыхается. Он тихо мычит, так осторожно, словно зверя спугнуть не хочет. И доводит до того, что с губ настойчивых соскальзывает и, словно астматик, воздух заглатывает, отстраняясь и на спинку кресла падая, все еще держа руки на плечах старшего. Их губы блестят в приглушенном свете зала, а на экране исчезают последние строки титров. Как Чонгуку не хочется продолжить, скорее отдышавшись, Юнги успевает проанализировать то, что он творит. Он поднимается на ноги слишком резко, под ботинками хрустит несчастный попкорн, а в глазах какой-то пугающий младшего блеск. — Это было… Гуку хочется свести все к забавной случайности, чтобы не дать накалить возникшую обстановку, поэтому пытается улыбаться и, дернув плечами и поправив смятую куртку, в которой невыносимо жарко сейчас, опускается на корточки, чтобы собрать мусор, хотя самого его заметно потряхивает. — Я знаю, что это было, хен. — Ни черта не знаешь. Чонгук только видит, как носки черных пыльных ботинок старшего отворачиваются, хрустя раздавленной кукурузой, и как тот уходит из зала, чуть не сбивая спешащего к работе уборщика. А Гук остается, не поднимая головы, не зная, что и думать. Он собирает все, что находит на полу, в пустое ведерко и извиняется перед мужчиной с компактным пылесосом в руке, отдавая ему мусор и облизывая свои пульсирующие после первого поцелуя губы. Парень выходит из зала и немного растерянно осматривается, потому что не видит хена. Он ускоряется, заглядывает в туалет, добегает до касс в зал ожидания и нигде его не находит. Его просто нет. Сложно назвать то чувство, что сейчас поглощает Чонгука, обидой. Ему кажется, что это как-то несправедливо. Весь сегодняшний вечер какой-то неправильный, другой, словно не их и вообще ненастоящий. Но все и правда случилось. Чонгук один, среди сотни прогуливающихся по торговому центру и, вероятно, ни один из них уже не хен. «У главного выхода, такси 7034.» Чонгук недовольно хмурится, но с места подрывается, без лифта спускается вниз и, забыв про холод, с распахнутой курткой, ищет авто с нужным номером. Пару шагов в его сторону, и парень понимает, что внутри кроме водителя никого нет. Юнги там нет. Руку свою парень, словно от накаленной, от ручки двери одергивает и назад пару шагов делает. — Ну ты чего? Залезай, поехали! Таксист кричит, опустив чуть запотевшее окно дверки, но Гук не слушает. Он отворачивается и, быстро нацепив на макушку шапку, идет в сторону забитой остановки, чтобы дождаться автобуса №4, который не хуже такси доставит его домой. «Кому из нас 17, хен?» В голову не приходит ничего, кроме колкого и неприятного, но это максимум, что он может из себя выдавить. «Хен!» Но ответа нет ни через 5 минут, ни через час, когда удивленный ранним появлением охранник пропускает Чонгука на территорию. — Чего такой кислый? Мальчишка мотает головой и не находит сил даже вежливо улыбнуться. «Я дома.» «Так и будешь молчать?» «Объяснить не хочешь?» «Хен! Это нечестно!» Еще несколько отклоненных хеном звонков, и вишенка на этом торте в виде единственной от него смс: «Извини, давай забудем.» И на это Гук не отвечает, потому что, пораженный, не может даже придумать, что вообще стоит сказать. Такого в книгах он еще не читал. Если бы чувства можно было контролировать, Юнги ни за что не влюбился бы в мальчишку, за которым должен был просто тихо присматривать пару лет. Нужно просто подождать, когда он вырастет и оба получат то, что должны. Только теперь Мин сомневается, что все это ему вообще нужно. Сомневается, что это все настолько важно, как сам Чонгук. Юнги действительно чувствует себя незрело, разбито, настоящим подонком. Он не справляется со своим эгоизмом, поддаваясь слабости, которой доселе у него никогда не было. Ему впервые страшно, его пугает то, что может произойти в будущем, их с Гуком, поэтому трусливо решает это будущее уничтожить. И дело совсем не в том, что Гук несовершеннолетний. Каждое сообщение от младшего отзывается острой болью в районе ребер, хотя очевидно, что больно не только Юнги. Мин звонит Бому, тому самому знакомому из бара, и просит встретить его у входа, через который вышел пару часов назад. А после, за стойкой нажирается дешевым алкоголем до состояния комы, что даже не помнит о том, что попросил в пьяном угаре у Чонгука. О том, на что не хватило смелости у него трезвого. — Солнце уже высоко, пьяница. Юнги хрипит и стонет от дикого гула в ушах, когда некто по имени Хосок треплет его за плечо. В комнате слишком светло, чтобы открыть отекшие глаза. Без зеркала ясно, что выглядит Мин кошмарно. Но друг не упускает возможности об этом напомнить. — Ну и что за повод развлекаться без лучшего друга? Голос парня уже звучит как-то тише, и Мин понимает, что тот вопит уже из соседней комнаты. — Дам тебе опохмелиться, если расскажешь. Он еще что-то напевает себе под нос, словно специально пытается вывести Юнги из себя. — Я поцеловал Чонгука. Хосок этого не слышит совершенно, поэтому с чистой неосведомленностью на лице и с банкой пива в руке возвращается в гостиную и садится на стол возле разбитого во всех смыслах друга. — Ну и? Юнги кряхтит, переворачиваясь на спину. Во рту страшная помойка, а перед глазами, только ему видимые, скачут солнечные зайчики. — Ты вроде собирался прогуляться с мелким. Его не потерял случайно? — Потерял. Хосок убирает пиво в сторону и складывает руки под грудью, думая, как правильно на это реагировать. — Не понял? Это не есть хорошо, дружище. — Я не о том. Юнги находит в себе крупицы сил открыть глаза и оглянуться. — Забудь. Это слово, как подсказка в каких-нибудь игровых квестах, возвращает Юнги утерянные воспоминания, заставляя чувствовать себя еще более жалким. — У тебя тут уйма уведомлений. Хосок бросает на перетянутый футболкой живот Юнги телефон и снова уходит на кухню, чтобы закончить с очень поздним завтраком. Мин вздыхает, предвидя несчетное количество смс от младшего, но не обнаруживает ни одного. Кроме весточки от куратора Ким. «С Чонгуком что-то не так. Вчера ничего не произошло?» Юнги помнит теплые сладкие губы младшего, его трясущиеся веки и красные от смущения щеки. Такого очаровательного, какого хотелось бы видеть круглые сутки и до конца жизни. Помнит, как тот пытался не выглядеть шокировано, но для обоих, так или иначе, это было ударом. «Мы не сможем с ним видеться. Есть некоторые проблемы. Думаю, что он это понял. Извините.» Юнги хочется просить прощения у всех, просто потому, что чувствует огромный груз вины. Но почему-то именно Чонгуку сказать это простое «извини» невыносимо. — Поднимайся уже. У меня вечером свидание, а еще поработать нужно. Хосок кричит с кухни, не замечая, как Юнги волочит ноги и оказывается позади за столом. — Не кричи. Сейчас уйду. Друг на секунду оборачивается и языком неодобрительно цокает, перекрывая газ. Он ставит перед другом тарелку с глазуньей, овощами и парой сосисок, тут же дублируя порцию для себя. — Может умоешься? Он не настаивает, тихо садится напротив и закидывает немного схватившихся на гриле овощей в рот. Мин смотрит в тарелку, словно содержимое ему незнакомо. А потом поднимает на друга потерянный взгляд, что тут же прячет за ладонями с тихим стоном. — Да что случилось то? — Вчера я, как чертов шпион, перебежками добирался до кинотеатра, мы смотрели с Чонгуком тупое кино, а во время титров я поцеловал его. И тут же кинул, знаешь? Сбежал, вызвав ему такси. — Стоп, стоп, стоп! Притормози, извращенец! — А потом сказал ему забыть, словно на отъебись. Хосоку не нравится смех Юнги. Тихий, натянутый и какой-то страдальческий. Он слышал его от силы никогда, и он пугает. И друг, и его жуткое хихиканье. — Зачем? — Мы больше не увидимся. — Ха! Ну ты и придурок! — А есть выражение пообиднее этого? — Ты и сам знаешь. Друзья забывают про еду, а Хосоку немного некомфортно из-за ранее упомянутого свидания. — Ты можешь и дальше брать мою тачку. Мин лишь мотает головой и морщится с откусанного куска красного перца. Для него сейчас все на вкус, как отрава. — Они уже знают про интернат. Дело времени, когда доберутся до Гука. — Ты, конечно, в полной заднице, но… — с сомнением тянет Чон. — Но за паренька обидно. — Да. —Слушай, если чем-то могу помочь… — Я знаю. Спасибо. Но тут уже ничем… Блять, где пиво? Хосок с грустью наблюдает за метаниями друга и без сожаления выбрасывает почти нетронутую еду в мусорку. — Поехали в студию. Попробуешь отвлечься. Но оба понимают, что ни работой, ни алкоголем делу не поможешь.