Длинноногий дядюшка

Чонгуку сложно собраться и взять себя в руки, когда в голове вертится лишь одно. Ему в ту же ночь даже снится их последняя с Юнги встреча, во время которой они провели жирную черту на пути друг к другу. Даже, скорее, они возвели стену, ветхую, из старых кирпичей. Такую, на скорую руку и просто потому что. Чонгук устает спрашивать и Юнги, и себя, почему все так получается. Чон был полон решимости отказаться от марафона и даже чуть не сорвался на тренера, который просто подошел парня искренне поздравить, но теперь, утром, он не находит в своем маленьком восстании никакого смысла. Он уже согласился на участие и, черт побери, даже победил в соревнованиях, так что быть таким безответственным сейчас определенно не стоит. Да и бег всегда помогал парню прийти в себя и, хоть немного, но успокоиться. Тренер не успевает зайти в номер, как Гук встречает его в дверях, в полной боевой готовности. — Я уж думал, что ты сбежишь. В голосе учителя нет ни нотки недовольства или намека на него из-за вчерашнего одностороннего конфликта, потому-то чего парню вдвойне некомфортно. — Тренер, я… — Идем, все уже собираются. — Извините! — Да-да, только шнурки завяжи. Мужчина с усмешкой бурчит и забирает у школьника сумку с дополнительной сменкой и прочим необходимым. — И помни, что я тебе сказал. — Не беситься на старте и экономить силы, — повторяет Гук словно мантру, опускаясь на корточки. Где-то в подсознании мелькает хен и их вчерашняя встреча, накрывая, словно покрывалом, неизбежной грустью, но пара вдохов и шлепки по собственным щекам, пусть на немного, но возвращают парня в реальное время. На марафон и дополнительные развлекательные мероприятия отведен целый день, но Гук, уже на финише, когда без сожалений приходит третьим, загорается желанием скорее вернуться домой. Он знает, что где бы он не был, везде ощущать будет одно и то же. Горечь и тоска по Юнги вряд ли отпустит. Но в своей комнате или в тренажерном зале приюта грустить гораздо комфортней. — Точно не хочешь остаться? Познакомился бы с кем-нибудь. Нечасто за пределами интерната бываешь. Оба понимают, что мужчина упускает те нескончаемые моменты, когда Гук сбегал к Юнги. — Не хочу я ни с кем знакомиться. Тренер кивает, не думая спорить, отправляет парнишку в душ, а сам идет до ближайшего магазинчика, чтобы прикупить перекус в дорогу. Они возвращаются в Сеул ближе к вечеру, когда уроки уже закончились, а большая часть преподавателей и воспитателей расходятся по домам. Тренер высаживает Гука у ворот и с некоторым сомнением смотрит на него. — Что? — Прямиком внутрь, да? Чонгук совсем тихо отвечает, избавляясь от широкого ремня безопасности у себя на груди, и прощается дважды, потому что в первый раз он забывает свою сумку на заднем сидении авто. Если бы Чонгук действительно хотел, то он бы давно нашел друзей и не шел бы сейчас мимо других ребят, не обращая на тех никакого внимания. Он идет прямиком в свою комнату, но буквально у порога осознает, что он, стоит ему запереться внутри, тут же расплачется, потому что уже сейчас горло тянет, а глаза неприятно покалывает. — Чего застыл, чемпион? Эти слова, как спасательный круг, помогают Гуку выбраться из темноты. Он сам не понимает, как натягивает тяжелую улыбку и разворачивается к учителю. — Заходи и показывай свою медаль. Куратор Ким проходит в комнату первая, тоже выглядя подозрительно воодушевленно, и тормозит, когда Чонгук не заходит следом. — Я потерял ее. — Чонгук! Женщина пораженно охает и падает в мягкое кресло, закатывая глаза. Почему-то именно в компании Гука она чувствует себя комфортнее. Что-то семейное и уютное, что ей самой трудно разобрать. Но это определенно нравится. Как не посмотри, этот мальчишка волей-неволей является для нее кем-то особенным. — Как ты умудрился? Тебе вообще все равно? — Но я и без нее все равно победитель. — Твоя правда. Миен внимательно смотрит на воспитанника, который как ни в чем не бывало суетится по комнате, разбирая свои вещи, словно присутствие учителя вполне себе естественно, и подмечает все же некоторые особенности. А еще то, что не так ведут себя победители, и Чонгук не исключение. — Поздравляю. Ты молодец, Гук-а. Парень мгновенно замирает, стоя возле своей кровати и спиной к учителю, и, кажется, снова возвращается в состояние страшной апатии. Это те слова, которые он хотел услышать прежде всего от другого человека, который вместо поздравлений, просто снова бросил его как ненужную вещь. Обидно. И знала бы Миен, что произошло с Чонгуком в Пусане, то вряд ли бы стала так торопиться с серьезным разговором. Ей кажется, что сейчас подходящий момент показать Чонгуку буклет спортивной школы. — Чонгук, я хотела с тобой поговорить… Но если ты устал, мы можем и завтра. — Нет, сэм. Все нормально. Вы опять про универ? Чонгук тихо устраивается на стуле, лицом к спинке, на которой складывает руки, и глубоко вздыхает. Ему нужно еще что-то, что заставит внутренние слезы, наконец, раствориться. Пусть это что-то и будет очередным наставлением. Еще одна бесполезная минута ожиданий, во время которой одна чаша весов в голове женщины с кричащим «пора» сильно перевешивает другую с осторожным «еще не время». Она достает из кармана брюк сложенный вдвое буклет, смотрит на него, каждый раз как в первый, и, наконец, протягивает пеструю бумажку воспитаннику. — Хотела показать тебе вот это. Чонгук разворачивает рекламку и не сразу понимает, что там все на английском. — Очередной универ? Он поднимает глаза на учителя, не понимая, что в этом такого особенного. — Это спортивная школа, Чонгук. — Ммм, здорово. Но тут не на корейском. Он не вглядывается в текст, хоть и может разобрать его, если захочет. — Да, потому что эта школа в Англии. Чонгук тихо усмехается, вертя в руке бумажку, как какую-то диковинку, и не сразу понимает, что все это взаправду. — Вы шутите? Женщина мотает головой и чуть наклоняется вперед, упираясь локтями в колени и укладывая подбородок на сомкнутые ладони. Она внимательно смотрит за реакцией Гука и даже слегка тревожится с обилия эмоций на молодом лице. Что-то не так. — У тебя есть возможность учиться там, но если ты не хочешь, то никто тебя не заставляет, слышишь? Чонгук не слышит, потому что догадывается о самом неприятном. Зато весь прошлый сумбур медленно обретает смысл. — Это идея хена? — Что? — Это Юнги-хен прислал? Миен совсем не нравится эта интонация, а те весы в ее голове моментально ломаются из-за резкого противоположного перевеса. — Чонгук, что… — Вот и ответ. Гук улыбается, вымученно и побежденно, роняет руки с буклетом на колени и следом за ними первые слезы. Миен быстро поднимается с места и через пару шагов оказывается рядом, тут же опускаясь на корточки, пытаясь поймать застеленный влагой взгляд. — Гук-а, в чем дело? Что случилось? Она забирает несчастную бумажку и выкидывает в сторону, будто это как-то может помочь. И, кажется, это второй раз, когда она видит, как этот мальчик по-настоящему плачет. Градом из слез, с тяжелыми всхлипами и глухим хрипом. Миен обнимает его за плечи, крепко прижимая к себе, хотя у самой руки заметно трясутся. И все же она держится, водит ладонью по спутанным волосам Гука и его горячей спине, и молчит, не желая сделать еще хуже своими неуместными расспросами. Она не ощущает, как ее ноги постепенно затекают, не может думать ни о чем, кроме того, как же привести Чонгука в чувства. Зато понимает, какая неприязнь закрадывается внутри к Мин Юнги и к самой себе из-за того, что они все делают неправильно. Миен удается отправить Гука в постель, она накрывает его одеялом и даже мысли не допускает о том, чтобы сейчас оставить одного. Спустя какое-то время, слезы все же останавливаются, а всхлипы пробивают до дрожи все реже. Ладонь женщины все еще на чужой макушке, сама она, скинув обувь, забирается на постель и садится у спинки так, чтобы Гук мог устроить голову на ее бедрах, и все так же молчит, готовая тут хоть ночь ночевать, но дождаться, когда они, наконец, поговорят. Чонгук прячет отекшее от слез лицо под одеялом, и так чувствуя себя слишком беззащитно, но все равно не заставляет учителя долго ждать. — Сэм, я поеду. Миен абсолютно точно слышит каждую букву, но не хочет верить, что это правда. — Чонгук, тебе не нужно так… Об этом нужно серьезно подумать. Ты можешь учиться и здесь, никто тебя не ограничивает. Все будет так, как сам решишь! — Нет. — Что нет? — Все уже решено. — Ничего не… — Сэм, включите какую-нибудь музыку? Чонгук не дает продолжить, вполне ощутимо сжимая в руке ткань тонких безвозвратно измятых брюк Миен, и все же немного выныривает из убежища, обнажив покрасневший нос. Женщине ничего не остается, кроме как достать свой мобильный и включить первое, что оказывается в ее плейлисте, который перемешивает по пути на работу и обратно каждый день. Она убавляет звук до минимума, чтобы не привлекать лишнего внимания, роняет голову назад, упираясь головой в увешанную пестрыми плакатами стенку, и прикрывает глаза, стараясь не думать о том, как ей будет сложно сдерживаться во время обязательно предстоящего разговора с Юнги. Миен оставляет Чонгука только спустя пару часов, когда тот, стерев глаза до красноты, крепко засыпает и перекатывается к стене. Она поправляет одеяло, прикрывая торчащее покрасневшее от волнения ушко мальчишки, и выключает музыку на телефоне, который то и дело напоминает о малом количестве заряда. Через пару минут куратор находит и мобильный Гука, который вообще отключает, не желая, чтобы тот помешал его крепкому сну. Женщина заторможенно добирается до учительской, чтобы забрать свои вещи и двинуться к дому, но ее останавливает незаконченное дело. Она разматывает провод зарядки, подсоединяет его к голодному мобильному и, переведя дыхание, на самом деле не желая скандалить, находит в контактах номер Юнги. Ей не приходится ждать, потому что спустя пару гудков она слышит знакомый и именно сейчас такой неприятный для нее голос. — Надеюсь, я вас не отвлекаю. Миен говорит это с некоторой нервозностью, которую так или иначе не может сдержать. —Все в порядке? «Нет, не в порядке.» — Чонгук согласился. — Что? — Это был… — тянет учитель, даже просто вспоминая произошедшее с болью. — Необдуманный ответ, и я поговорю с ним снова, но он согласился уехать. — Вот как. — Я думала, что это хорошая для вас новость. — В каком-то смысле. Миен правда сдерживается, свободной рукой чуть ли не ломая бедный карандаш, за который ухватилась сразу, как на ее вызов ответили. — Знаете, я планирую отговорить его. — Что? Зачем? Вы же… — Если бы он решил это для себя, то я бы не была против. Но он делает это для вас, что меня очень смущает. — Вы сказали, что это от меня? — Мне не пришлось. Он сам это понял. И я не знаю, что произошло в Пусане, но он вернулся крайне подавленным, хоть и победил. — Кое-что произошло… — Очевидно, но я не хочу этого знать. Миен не желает слушать ни оправданий, ни объяснения, и мнение Юнги ее вообще мало сейчас волнует. — Я не знаю, о чем вас просил председатель Чхве, но мне он дал четкое указание. И это не помощь вам. — Куратор Ким, я знаю! Я все прекрасно знаю. Но Чонгук должен уехать… Я уже объяснял вам причину. Миен пораженно хмыкает, закатывая глаза, и неожиданно понимает, что тут вообще происходит. — Я сомневаюсь, что это все действительно ради Чонгука. Вы просто нашли самый легкий способ со всем разобраться. Она не дает Юнги вступить, желая скорее закончить этот диалог и просто привести свои мысли в порядок. — Я буду отговаривать его, но если он меня не послушает, то так тому и быть. Но я просто хочу сказать кое-что, что вы или забыли, или не хотите понять. Чонгук ни вам, ни председателю ничего не должен. К вашей семье он никакого отношения не имеет. Он обычный ребенок, который страдает из-за ваших семейных баталий. Не находите это несправедливым? В любом случае… Женщина, измотанная всей этой ситуацией, поднимается со стула, выдергивает провод и неаккуратно заталкивает его в сумку, тяжело вздыхая. — Я позвоню вам еще раз, когда Чонгук спокойно все обдумает. Доброй ночи. Сейчас Миен, как и Чонгуку, нужно хорошенько поспать, чтобы не рубить с плеча. *** Только покинув парковочное место у стадиона легкой атлетики в Пусане, отъехав на пару километров, Юнги съезжает на обочину и бросает руль, только затормозив. Руки валятся, как у безвольной куклы, а взгляд не может поймать ни одну из мимо проносящихся машин. Он буквально боится повернуть голову к соседнему сидению, чтобы увидеть ту медаль, что Чонгук наигранно безразлично вручил ему только что. Та совсем новенькая, раздражающе сияет и, что еще хуже, возвращает Юнги на несколько мгновений назад, на парковку, к разочарованному лицу младшего и к их несуразному прощанию. Он причиняет Гуку боль, и та бумерангом возвращается, ударяя с двойной силой прямо под солнечное сплетение. Все это так неправильно. Ему трудно даются часы в дороге, и еще тяжелее морально угнетающие и нескончаемые дома, наедине с собственным одиночеством. Он не жалеет себя, а только ненавидит. За собственную трусость, которой, как он всегда ошибочно полагал, не обладал. Он не спит всю ночь, снова налегая на спиртное, которое, на самом деле, делает только хуже. Но он все равно заливает в себя эту бесполезную дрянь, с которой проводит почти сутки. Он выключается только к обеду следующего дня, прямо на полу захламленной гостиной, пока трель мобильного, что оказывается прямо под его измотанным телом, не заставляет открыть глаза. И сложно передать те чувства, которые он испытывает после неприятного разговора с учителем Ким. Она сбрасывает звонок, не дав Юнги и шанса оправдаться, хоть тому и так совсем нечего сказать. Ким целиком и полностью права, и самое ужасное, что Юнги это прекрасно понимает, но в голову не приходит ничего умнее, чем снова протянуть руку к недопитой бутылке. Жалкий зверь внутри него борется сам с собой, и в результате этой никчемной борьбы страдает лишь мобильный, с которого тот чуть не отправляет смс Гуку и который с жутким треском тут же разбивается о стену. Просто настоящий сюжет трагикомедии, которую Юнги никогда бы в жизни не посмотрел. Следующие долгие и мучительные дни он продолжает заниматься самобичеванием, что даже доходит до того, что в хмельном угаре занимается рисованием. Выписывает позорные каракули прямо на аккуратно оформленных письмах Чонгука дяде, которые так и валяются с тех самых пор на столике, будто обязательная часть интерьера. Он бы продолжал убиваться и дальше, если бы тревогу не забил Хосок, которому давно посчастливилось получить пароль от апартаментов Мина. Хосок, прикрываясь от резко ударившего в нос аромата алкоголя и сигарет, пробирается сквозь стену дыма внутрь. На дворе ясный день, а в комнату и луча не проникает через плотные задернутые шторы. Чону приходится включить свет, чтобы разобрать что и где, и под какими завалами Юнги. Тот, беззаботно сопя, лежит на теплом полу, покрытый, вместо одеяла, глянцевым музыкальным журналом прошлых годов, и что-то бормочет во сне под нос. С расстегнутой ширинкой, задранной и совсем уже не белой футболкой, без одного носка и, для полноты кошмарной картины, пустой бутылкой банального Дэниелса в руке. — Твою мать, чувак. Хосок первым делом открывает окна, сдвигает пропахшие куревом шторы и идет в ванную, чтобы набрать теплой воды для несчастного друга. Тот не особо ценит такую заботу, лишь фырчит и матерится, но сил сопротивляться не находит, поэтому позволяет стащить с себя шмотки и окунуть в чуть отрезвляющую жидкость. Он бултыхается в ванной, даже не стараясь не спать, так что Хосок предусмотрительно заглядывает каждые пять минут, чтобы вытянуть этот бракованный поплавок обратно на поверхность. Молча абсолютно, потому что говорить что-то бестолку. Лучший друг, заслуживающий награду за генеральную уборку и отправку в утиль все выпитое, и даже просто початое, закутывает Мина в халат и доводит до постели, в которую тот с удовольствием ныряет, будто не лежал в ней никогда. — Ты все еще пьян? Хо сидит на краю постели, успев подобрать разбитый мобильник, что вертит сейчас в руке, понимая, что тот нуждается в серьезном ремонте. А Юнги лежит к нему спиной, но глаза открыты. Он не отвечает, потому что сам уже ничего не понимает. — Из-за твоих привычек я бы и дальше не искал тебя, думая, что ты в работе, если бы мне не позвонил тот мужик. Адвокат твой. — Он не мой адвокат… Погоди, что? Юнги находит силы подняться и повернуться к другу, что убирает осколки устройства на прикроватный столик. — Зачем он звонил? — Он не мог дозвониться до тебя почти неделю. И в итоге откопал мой номер. —Чего он хотел? — Я не особо шарю, что там у вас за дела, но скажу одно. Чонгук уехал. — Что? Куда? Очень глупый вопрос, ответ на который Мин и сам прекрасно знает. Он выбирается из одеяла и, путаясь в полах махрового халата и в собственных ногах, плетется к шкафу. — Эй, приятель. Тебя ноги не держат. Куда ласты начистил? — Как уехал? Когда? Какого черта? Юнги роняет голову, упираясь макушкой в стеклянную дверцу и рукой ударяет по ней же, понимая, что уже ничего не исправить. — Почему так быстро? — заканчивает почти шепотом. Чонгук исчез из поля зрения, не сказав даже простого «пока». Хотя, Мин именно тот, кто не сказал этого. Тот, кого Чонгук наверняка до последнего искал взглядом в толпе пассажиров и провожающих, но так и не нашел. Все, как Юнги и просил. Все, как он хотел. Но хотел ли? Он поднимает голову и смотрит на свое отекшее, такое неприятное сейчас отражение, наконец, понимая то, что он Чонгука просто элементарно не заслуживает.