Длинноногий дядюшка

— Чонгук… Юнги сам не верит, что произносит это имя по той самой причине, что младший стоит всего в метре от него. Хосок, быстро сообразив масштабы происшествия, не влезая в чужой, еще не начавшийся, разговор больше, быстро исчезает из студии, от легкого шока даже не прикрывая за собой дверь. Чонгука он видит впервые, и это не тот славный мальчуган, о котором твердит Юнги от случая к случаю, а вполне себе взрослый парень, соблазнительный, к слову. То и неудивительно. Сколько лет прошло? Три года. Откуда Хосоку знать? Юнги не устает напоминать и об этом. В студии воцаряется гробовая тишина и пока никто не решается начать разговор. Они просто смотрят друг на друга полными вопросов глазами. Первым их опускает Юнги, не выдерживая такого напора. Он даже забывают мелодию, которая совсем недавно родилась в его голове. Она кажется совсем пустой и бессмысленной, как и время без Гука. — Что ты здесь делаешь? Ему приходится задать этот вопрос, потому что молчание лишь нагнетает и так давящую обстановку. А еще для того, чтобы не сойти с ума от счастья, потому что это встреча, о которой он запрещал себе мечтать. Чонгуку не нравится тональность чужого голоса. Юнги не рад. — Хотел увидеться. Я прилетел вчера. — Я не знал. — Никто не в курсе. Разговор быстро заходит в тупик. Юнги хочется получше рассмотреть Чонгука. То, как он изменился, как подрос, как возмужал, убедиться, что темный цвет волос ему правда безумно идет, что сережка в ухе так притягательно поблескивает. Хочется докопаться до каждой мелочи. Юнги выдыхает, поднимаясь с кресла и делая пару шагов к полке с кофеваркой. — Будешь? — Я не пью кофе. Юнги знает и это. — И что дальше? Он не наливает и половины в кружку и подносит к губам, делая вид, что отпивает. Напиток такой холодный, что просто остается в целости, служа лишь убогим прикрытием. — Что? — Ты узнал этот адрес и приехал. Что дальше? Чонгук пока не понимает, что ощущает в данный момент. Заново растущая обида уже не так травмирует его, но почему-то безумно страшно и хочется закончить разговор, чтобы не разочароваться еще больше. Но он устал просто делать то, что скажут. Поэтому переступает через себя. — Это правда то, что хочешь узнать? — А должно быть что-то еще? Конечно, должно, но Юнги уже все знает. Он так много знает, что неловко признаваться самому себе в этом. Но он не дает младшему вступить и, наконец, взгляд поднимает, ловя чужой и блестящий недоверием. Такой пронизывающий. — Слушай. Много времени прошло, и ничего не изменилось. Мне кажется, мы все решили еще тогда. — Что решили? — поражается Гук, считая себя единственным, кто понятия не имеет об этом вот «всем». — Только ты все решил. — Пусть так. — Хен! Юнги уже представляет, как Чонгук, поджав покрасневшие губы, уходит, даже не хлопая дверью, снова пережевывая боль внутри. Юнги пользовался его безотказностью раньше, не упускает момента и сейчас. — Тебе нельзя было сюда приходить. — Кто так сказал? Кто бы мог подумать, что Чонгуку уже не 17 и у него могут быть вопросы и свое мнение. — Я! Этого мало? — немного растерянно и даже чуть повысив голос. Юнги пытается выкрутиться, убирая кружку в сторону, попутно глядя, как покрасневшие от волнения руки Гука прячутся в карманы пальто. — Мало! Простого «нельзя» недостаточно, хен. Юнги хмыкает, не зная, на самом деле, что делать дальше и как отмахнуться от чувства, что такой Чонгук нравится ему еще больше. — Хватит, Гук. Мне надо работать. Старший отворачивается, пытаясь сесть, все еще надеясь, что парень, который так ломает его сердце, наконец, уйдет, но не успевает и стул обойти, как слышит раздражённый смешок и громкий треск чего-то стеклянного. Обычно Чонгук выплескивает свою злость на спортивной площадке, до состояния выплюнутых легких, но и такой способ сойдет. Он тихо шипит матом, сметая с ближайшей полки все, что там до раздражения аккуратно стоит. Статуэтки, виниловые пластинки и что-то из аппаратуры, наверняка дорогостоящей. Все летит на пол и в стену, моментально превращаясь в мусор. — Меня не было три года, а все, что ты мне можешь сказать, так что у тебя много работы? Я даже сраного разговора не стою? Алая ладонь зачесывает спущенную на глаза челку назад, путая пряди. Желваки на молодом лице пляшут, как сумасшедшие. Гук сдерживает слезы, потому что осознает собственный же провал. Он понимает, что решение отступить — полная чушь. Что он просто не может это принять и отпустить. Как и эту зависимость от старшего, который молча смотрит на устроенный вокруг погром, куда угодно, лишь бы избежать зрительного контакта. — Я сломаю все, что здесь есть, если ты не обратишь на меня внимания! Его крик мешается с хрипом, разъяренный и полный отчаяния. Мину хочется обнять Чонгука, извиниться миллион раз, зная, что не должен быть прощен, стереть эту ненависть с любимого лица, но лишь берет ключи от машины со стола и тянется к куртке на спинке теперь захламленного дивана. — Где ты живешь? Я отвезу тебя… Он не договаривает, оказываясь совсем рядом с Гуком, и протягивает руку к приоткрытой двери. Слышит чужие шаги за ней и тихие разговоры. У него правда есть работа, но все это полнейшая ерунда, на самом деле. И в грезах — доказать это младшему, который отпихивает хена в плечо и выбивает из рук брелок, наконец, поймав нужный и наполненный верными эмоциями взгляд. Но Гуку мало и этого. — Небольшая новость, хен. Я не всегда буду делать то, что ты скажешь. — Хватит! Юнги теряет терпение, силы и волю, все, что он пытался взрастить в себе в последние годы. Чонгук, как ураган, все безвозвратно уничтожает. — А то что? Они слишком близко, чтобы не чувствовать горячего дыхания друг друга. Шаги за дверью все четче и громче, но Юнги просто прижимает к ней в момент пораженного Чонгука, упираясь ладонью в его горло и предплечьем в грудь, свободной рукой вслепую находя на панели кнопку блокировки. — Хотел меня разозлить? — шепчет в приоткрытые губы младшего, ловя скачущие блики освещения в глубоких темных и покрытых мокрой пленкой глазах. — Пусть будет по-твоему. Давай сделаем так, чтобы ты окончательно меня возненавидел и, наконец, блядь, от-ва-лил. В дверь стучат, но они, запертые внутри комнаты, внутри друг друга, ничего не слышат, оглушенные воем своего собственного мира. Кажется, будто Юнги готов съесть младшего, так жадно впивается в его влажные и неровные губы, все еще пережимая ладонью горло. Тому трудно дышать, но, вопреки всему, принимает этот грязный поцелуй, или хотя бы пытается, упираясь трясущимися ладонями в грудь старшего. У Гука хватило бы сил оттолкнуть и не позволить случиться продолжению, если бы эти самые силы вообще остались. А еще он не может, потому что, наконец, получает нужное внимание. Не тем образом, что хотел или представлял, но. Он пытается не думать о сказанном Юнги, о ненависти, о том, что это финал. Он дает стянуть с себя пальто, не сопротивляется совершенно и на легкую боль в затылке внимания тоже не обращает, то и дело прикладываясь им к двери. Юнги ошибочно полагает, что может сохранять самообладание, что получится все контролировать, но этот назойливый запах хвои все еще под кожу проникает, словно кислотный ожог разъедает. Он чувствует отчаянные попытки младшего повернуть в нужную сторону, ощущает его ошпаренные руки на свой шее и лопатках, и то, как эти его прикосновения отличаются от тех, что он получает сам в ответ. Мин понимает, что план, тупой до безумия с самого начала, заведомо обреченный, рушится. Как эффект йо-йо, та же несчастная ошибка, только с помноженными на бесконечность последствиями. Гук упирается лбом в чужой и безумно горячий, когда Юнги на мгновение теряет надуманную бдительность. — Хен… Хрипло, тихо и слишком развратно, а пальцы цепляются за тонкую ткань футболки Юнги, который не желает знать, когда и с кем он этому научился. Так не пойдет. Юнги дергает Гука, резко разворачивая лицом к двери, абсолютно молча, не желая полностью обнажать собственное желание, которое наверняка так же отразится в его голосе. — Подожди… Но хен не ждет, не слушает, хоть и слышит. И просто затыкает рот младшего двумя пальцами, давя на влажный язык, вжимая всем телом в вертикальную поверхность. Острые клыки скребутся по грубой коже пальцев, а слюна лениво стекает к костяшкам. — Сказал, что не будешь слушаться, а что в итоге? — прорезается голос Юнги, что пытается сгенерировать что-то максимально обидное. Рукой проводит по крепкому торсу и грубо хватается за пояс джинс, дергает за него резко, наблюдая верную ответную реакцию: громкий сорванный стон и зажмуренные глаза. — Тебя это еще и возбуждает? — действительно удивляется Юнги, хотя пытается понять и собственное тело, которое реагирует болезненным стояком на все происходящее сплошное недоразумение. — Где же твое чувство собственного достоинства, Гук-а? Юнги или увлекается, или совсем слетает с катушек, как вагончик с рельс американских горок, потому что все заходит слишком далеко. Туда, откуда обоим не выбраться. Старший тычется губами в шею Гука, чтобы в забытие не накинуться на нее с поцелуями. А тот взгляд горящий прячет и ногтями скребется в дверь, и правда лишаясь того самого чувства. Сейчас совершенно другие переполняют его, когда рука хена чуть ли не рвет ширинку и забирается под нее, обхватывая возбужденный член слишком сильно. Боль перемешивается с желанием, но Гуку пока не дано понять, нормально ли то, что это так ему нравится. — Псих, — вырывается у Юнги, который обращается скорее к себе. Но остановиться не может. Спускает с бедер жесткую ткань, сразу цепляя узкое белье следом, и чувствует страшное головокружение от мычания Гука, рот которого, наконец, свободен для бесстыжих стонов. Первый раз не должен быть таким, но волновало бы это сейчас хоть кого-то. В комнате таких нет. Только Юнги, грубо толкающий мокрый от слюны палец в Чонгука, что мгновенно сжимается от пронизывающей боли и давится чем-то несказанным. Но все равно назад подается, будто напрашиваясь. По дрожащему члену ползет прозрачная капля смазки, дразня сильнее, а между ягодиц жжет от непривычных болезненных ощущений, которые становятся острее, когда присоединяется второй. — Нет, сто… — скулит Гук, пытаясь упереться ладонями в дверь, но снова оказывается прижат, как и требующая прикосновений головка. По телу скачут остервенелые мурашки, приводя к конвульсивной дрожи, а чужие пальцы внутри уже по самое основание. — Больно… — Звучит неправдоподобно, Гук-а. Младший кусает собственное покрасневшее запястье, пытаясь хотя бы так отвлечься. Но получается очень и очень плохо. — Не за этим ли ты пришел? Этот никак не связанный с правдой старшего вопрос разбивается о звуконепроницаемые стены студии и оказывается очередным колотым ранением для Гука. Секундная заминка, одно немое мгновение оборачивается уже ни с чем не сравнимой болью, когда Юнги толкается в Чонгука едва смазанной головкой. Тот запрокидывает голову с басым хрипом и руку за спину выставляет, пытаясь упереться в чужие бедра и притормозить, но снова оказывается скручен. Юнги, схватившись за искусанное запястье, прижимает его к пояснице, слегка заламывая руку. Член, медленно проникая глубже, грубо скребет стенки, заставляя обоих хрипеть что-то несвязное. Юнги впивается пальцами в влажную упругую кожу на талии Гука, носом утыкаясь меж его подвижных лопаток, лишь примерно осознавая, какие ощущения доставляет, когда конечности самого сводит от безумной тесноты. — Тебе же лучше, если расслабишься… Чонгук, черт бы его побрал, слушается совсем не тогда, когда нужно. Он глубоко вдыхает и, все еще хныча, снова бедрами назад подается, вспотевшей ладонью отжимаясь от двери, желая скорее все это закончить. У него перед глазами темнота, хоть они и открыты. Лбом упирается в несчастную исцарапанную поверхность, когда Юнги начинает двигаться. Боль, уже глухая, во что-то плавно превращается, что из людей животных и делает. — Хен! Внутри Юнги задевает что-то, что заставляет ноги, одеждой скованные, слегка разъехаться, а член болезненно, от отсутствия ласки, дернуться. Комнату заполняют уже блаженные стоны, противный скрип обуви и неприлично громкие шлепки кожи о кожу. Юнги отпускает онемевшее запястье младшего и перехватывает того поперек груди, снова возвращаясь к шее, на которой ладонью чувствует скачущее адамово яблоко. Чонгук хватается за эту руку, как за единственный способ прикоснуться к хену, и окончательно, очевидно, вместе с ним отдается общему удовольствию, которое переполняет и сводит с ума. Гук даже не успевает схватиться за собственное возбуждение, когда белесые капли уже стекают по двери, побагровевшему стволу и ниже, пачкая единственную адекватную на чужой счет одежду. Он громко стонет, царапая предплечье Юнги, и спиной к нему жмется, словно ища дополнительного утешения, которое, при всем желании, не подарят ему. Старший, матерясь, кончает на оголенную поясницу перед собой, размазывая хаотичные капли ниже, по ягодицам и быстро сжавшейся дырочке. Этого так мало. Фантомные судороги не отпускают обоих еще некоторое время, и они боятся думать о том, что все произошедшее им слишком нравится. Какое-то нездоровое влечение. Ведь и в перспективе у них, кажется, нет ничего общего. Так думает сейчас даже Чонгук. Юнги, совершенно сбитый с толку, отворачивается, быстро заправляя все еще твердый член в джинсы, не желая соблазняться таким открытым и буквально обнаженным Гуком, который пока так и не двигается с места. Ему, кажется, вообще плевать, насколько презентабельно он сейчас выглядит. Ему бы заново научиться дышать для начала. Мин сказал много жестоких слов, о которых уже жалеет, и решает на этом закончить. Этого достаточно. Он надеется на это и терпеливо дожидается, когда позади начинается возня. Чонгук, будто немой, не торопясь поправляет одежду, на самом деле просто думая, что правильнее будет сказать. Вся эта паутина вьется точно не из-за разницы в возрасте. И дураку ясно. Но где правда? Ее так и нет. Возможно, сейчас… — Поймаешь такси. …подходящий момент задать свои вопросы еще раз. — Уходи. Чонгук снова ошибается. Но в этот раз правда хочет уйти и дергает ручку двери, но та не поддается. Из-за этой глупой задержки младшему приходится запрокинуть голову, чтобы не дать эмоциям снова намочить горящие щеки. И именно сейчас он видит то, что не должен, что снова только путает. А именно — знакомую позолоченную медаль, на все такой же белоснежной ленте. Ту самую, что он просил хена выкинуть. — Открой. Только и произносит Гук, резко и ошеломленно отворачиваясь. Юнги подходит, быстро вводит пароль и, кажется, хочет сказать что-то на прощание, но не успевает, потому что, следом за глухими шагами, дверь перед ним тихо хлопает, оставляя в студии уже совершенно одного.