Суок

Арсений напоминает себе, что от него требуется ласка. Что ему нужно нежно вести по плечам Антона, стягивая с него рубашку в подобии сексуальности, но руки все равно трясутся. Это всего лишь секс с парнем, твердит он себе. Что случится такого, чего не было в симуляции? Всего лишь секс, которого у него никогда не было, и к которому он не готов. Но он не нежная девица, и вспышкой злости разлетаются оставшиеся две пуговицы, обнажая бледный подтянутый живот. Антон хрипло смеется, обнимая пальцами запястья Арсения, поднимает к широкой улыбке, и целует подушечки под ошарашенным взглядом. — Ты стал интересным, Долли, — шепчет он. — Мне бы хотелось узнать, какие настройки в тебе изменил ремонтник. Арсений сглатывает, Антон слишком серьезен, слишком пристально смотрит своими зелеными фонарями, и он же ученый, занимающийся андроидами — как он мог быть настолько глуп, что, не проверив информацию, не выяснив, что за тип этот Антон Шастун, решил изобразить из себя блядскую Суок? — Мне бы хотелось вскрыть тебя и изучить код программы, — продолжает он, отнимая ладонь Арса ото рта и сдвигая ее вниз, на свой пах. Гребаный маньяк. Арс сжимает пальцы, слишком сильно, лицо Антона искажается от боли. Арсений торопливо опускается на колени, скрывая виноватое лицо, твердя себе: красный-красный-красный, а не код «покалечь-меня-придурок». На этот раз Шастун не расстегивает штаны, позволяя это сделать Арсу. Он облизывает сухие губы, прижимаясь носом к очертаниям члена через ткань трусов; отрывается, чтобы взглянуть снизу вверх, и замирает, хмурясь — в левой радужке Антона промелькнула искра. Неужели, наноимплант? Но нет, тогда бы он запросто его вычислил. Хотя, конечно, это может быть что угодно вплоть до быстрого набора заказа пиццы. А что, если… Что, если Шастун давно все понял и просто играет с ним? Арсений стоит на коленях, с приоткрытым ртом, уверяясь в этой мысли все сильнее, но Антон обхватывает его подбородок четырьмя пальцами, а большим скользит по нижней губе, внутрь по вкусовым сосочкам. Арсений ощупывает языком подушечку, втягивает щеки, пытаясь считать эмоции на худом лице — он ведь все знает, не правда ли? Антон закрывает глаза, притягивая его голову к себе, выдыхает громко, медленно потираясь о его рот пахом. Арс покорно начинает покрывать легкими поцелуями головку, лижет, ткань под его языком солоновато-терпкая. Он не гомофоб — все это пережитки прошлого, рудименты; он боится раскрытия обмана, соития, того, что не оправдает ожиданий, и его мутит снова. Раньше начнем — раньше кончим, Арс резко стягивает боксеры с худых бедер, поощряющая рука оттягивает его волосы. Он едва ли не с вызовом смотрит на алую крупную головку, и, не примериваясь, заглатывает сразу до половины — и это еще одна дурацкая ошибка, которую он мог бы совершить. Головка бьет по задней стенке горла, упирается, выбивая неожиданные слезы из глаз — а Арс всегда славился своим тошнотным рефлексом. Здесь бы подошла поговорка, не утратившая популярности со временем: «сравнил хуй с пальцем», и, конечно, член оказывается мощнее старого способа двух пальцев в рот. Арсений едва успевает отстраниться, как его второй раз за день рвет под ноги Антону. — Сбой один-двадцать-ноль-ноль, — хрипит Арсений, упираясь руками в пол и стеклянным взглядом созерцая кислотную желчь. Вдруг сработает? Антон опускается на колени рядом, прямо в лужу, не обращая внимания, поднимает голову Арсения. Глаза его зеленые равнодушные, бережно вытирает ему губы. — Долл, активация: сканирование системы. Активация: устранение неполадок. Арсений переводит это как: «научись сосать». Антон переключается сам, не давая Арсу пробормотать про несуществующие ошибки, отклоняется на пятки: — Надо развеяться. Набирает код на тонком металлическом браслете, разворачивает запястье тыльной стороной вверх, проецируя голубоватую проекцию татуированного парня, как его там… — Скруджи, подготовь машину. Мы отправляемся во «Фламинго». Он встает, стягивая узкие джинсы, отшвыривает их пинком. Арс вскакивает, молча доставая чистые, не смотрит, как Антон переодевается. На столике рядом с кроватью красная бутылка, наверняка, с водой, а у него во рту так мерзко. Шастун кашляет, привлекая его внимание: — Будешь играть роль человека. Арс вздрагивает, оборачивается, наталкиваясь на хитрую улыбку. Антон склоняет голову, подбадривающе глядя на него, и он почти успокаивается, но следующие слова заставляют его поперхнуться воздухом: — Надень ошейник. В какой клуб они идут? Ошейники подчеркивают принадлежность, сиреной кричат «не трожь», и это, наверное, правильно, и Арсений кивает, когда Антон поясняет: — Не хочу, чтобы кто-то трогал тебя. Арсений кивает, Антон поясняет роботу, разговаривает, нежничает по сути с предметом мебели, и это начинает медленным вирусным червем точить его разум. Антон Шастун странный. Быть молодым перспективным ученым, у которого в распоряжении любые живые натуральные девочки и мальчики, и влюбиться в синтетику? Пока Арсений переваривает этот склизкий комок обрастающего паникой как плесенью осознания — он принадлежит психу — и агрессивного отрицания этого, Антон успевает подойти к нему сзади, защелкивая черную полоску ошейника. Он замирает, чувствуя, как холодные пальцы на загривке, медленно скользящие в ложбинку шеи и выше, по затылку, зарываются в короткие волосы. Замирает, молясь, чтобы Антон не заметил гусиную кожу. Браслет Антона пищит, и тот тут же отстраняется: — Идем. Скруджи ухмыляется, скользя пристальным взглядом по ошейнику, Арсений пуганым котенком вздрагивает и даже не собирается оправдываться за это: у него был приказ почувствовать себя человеком, поэтому он имеет право истерить столько раз, сколько успеет за этот ведущий к катастрофе вечер. Он хотел бы смотреть вперед, на дорогу, на высотки и успокаивающие глаза зеленые мазки светофоров; их беспилотник быстро скользит, плавно обгоняя автомобили, и никаких ремней безопасности даже не предусмотрено, и он хотел бы смотреть на дорогу, но взгляд то и дело соскальзывает на вьющиеся по жилистым открытым рукам татуировки. Несут ли они в себе технический функционал или это просто картинки? Арсений старается пялиться незаметно, из-под ресниц, но все равно щурится, пытаясь разобраться в сплетении линий. Щеку обжигает льдом чужого серого взгляда, и кожа тут же нагревается, горит от прилившей крови — Арсений надеется, что в темноте не видно румянца. В последние дни он только и делает, что надеется, это все, что ему остается делать. Человечность льется из него на каждом шагу (иногда буквально), но у надежды, видимо, источник неиссякаем, так и фонтанирует. Он переводит взгляд на дорогу, большими глазами глядя, как большой дугой через трассу перелетает трехмерная проекция рыбки кои, блестя ярко-оранжевым боком. Перед самим входом в клуб Антон резко останавливается, развернувшись, Арсений тормозит, почти уткнувшись ему в спину, и еле ловит почти слетевшее с языка «ой блять». Антон продевает указательный палец через его ошейник, костяшкой давя на кадык, притягивает к своему лицу вплотную, Арсений едва дышит, хрипит по-человечески натурально и смотрит в темные спокойные глаза. — Держись поблизости, Долл, — шепчет Антон в его губы. Он скрывается за массивной дверью, Арсений невольно оборачивается на стоящего сзади Скруджи: тот вопросительно приподнимает брови. Пожалуй, стоит Арсению понять своей тупой головой, что театр одного актера разыгрывается не только для Антона, потому что он искренне не понимает, отчего весь инстинкт самосохранения летит к ебеням от одного присутствия этого парня. — Иди давай, хули встал, — фыркает Скруджи. Он даже не пытается найти Антона в темной мешанине тел, озираясь с любопытством, замирает, оглянувшись, — татуировки на обнаженных руках Скруджи светятся фосфорным пылающим оранжевым, едким зеленым, голубым, сияют зубы, обнаженные в оскале. Разукрашенный палец тянет к себе за ошейник — так же, как и минутой назад Антон — только жестче, резче, Арсений вскрикивает неслышно почти в долбящих битах. Белки глаз Скруджи светятся в ультрафиолете бледно-бирюзовым, он щурит глаза, молча его разглядывая. Арсений устал бояться. Он терпеливо ждет — приговора? — сипло втягивая воздух в пережатую трахею, думает в фоновом режиме о голоде, о горячем молоке, о сне, пусть и на жесткой постели, зато в одиночестве. Скруджи ниже его, тянет к себе сильнее, и у него начинает слегка ныть спина, и Арсу вдобавок становится еще и весело — не в силах сдержаться, улыбается. Парень отпускает его, не говоря ни слова, растворяется в толпе. В Арсении нет сил продираться сквозь толпу, выискивая Антона — он и в мыслях не может назвать его хозяином — или танцевать, или подойти к бару и купить выпивку. Он выходит обратно на улицу, подставляя лицо холодному бензиновому ветру, оказывается, в Верхнем городе не так уж и чисто. Мимо него проходят люди, и, получив пару болезненных тычков, он отходит, освобождая путь. Он шагает вверх по улице, пару раз оглянувшись, чтобы убедиться, что запомнил клуб. Голова пустая, но пудово-тяжелая, Арсений прижимает ладонь к животу — ему кажется, он проглотил пару лезвий, которые с каждым шагом подпрыгивают в пустом желудке, кромсая и кромсая нутро. Ему везет через пару домов: в темном переулке находится супермаркет. Арс чуть ли не вбегает в него, ловит безучастный взгляд бота за кассой с нашивкой на униформе «Галина» и оттягивает ворот своего черного комбинезона — он в униформе тоже, смотрит на грудь, нет ли где вышитого опасностью раскрытия «М-9». Нет. Антон ведь выдает его за человека; а Арс и рад стараться, не стараясь. Он рыщет между продуктовых полок, зависая над каждой шоколадкой или упаковкой макарон — настоящие, настоящие, настоящие! — розовый зефир, мармелад с нарисованными большеглазыми пчелками, прозрачные красные леденцы. Арсений присаживается перед разноцветными сладостями на корточки, игнорируя резь в животе, разглядывает каждую конфету, перебирая. Понимает, что не съест, желудок не выдержит, но смотрит, словно загипнотизированный. Сглатывает, нехотя поднимаясь, смотрит тоскливо на пчелок и клубничных человечков, идет дальше, — овощи! Бананы! — останавливается рядом с супами в тетрапаках. То, что нужно. Губы невозможно сухие, он облизывается, надеясь, что не сильно похож на голодающего бомжа, выбирает себе куриный бульон — он никогда не ел курицу, только пищевые отходы из костей и кожи, но надеется, что это вкусно. Хотя что угодно ему будет сейчас вкусно — кроме, разве что, Антонова члена. Арсений с восторгом вертит красную глянцевую банку, думая, как будет ее вскрывать, слишком увлеченный, чтобы услышать приближающиеся шаги: — Бу! Он подпрыгивает от неожиданности, с ужасом глядя, как банка летит на пол — и у самого пола ее ловят татуированные пальцы. Скруджи ухмыляется, протягивая ему на раскрытой ладони банку. Арсений пялится на нее, и только на нее, не поднимая глаз, даже не представляя, как будет выпутываться. — Бери. Осторожно он протягивает руку, представляя, как стоит ему только взять наживку, защелкнется капкан. Но ничего не происходит, он прижимает к груди банку, соображая, ставить ли ее на место и пытаться что-то сказать или… Никакого или у него не выходит: язык будто примерзает к нёбу распухшим куском мышцы, и он под чужим взглядом так и стоит пойманным преступником, вором на месте преступления, отверженным Жаном Вальжаном с буханкой хлеба. Скруджи цокает языком, разворачивается и спокойно шагает по проходу. Арсений, будто за гамельнским крысоловом, как привязанный тащится за ним. Ему уже и не хочется этого супа, и от одних мыслей о еде становится болезненно тошно, но под пристальным взглядом он покорно дает боту пробить покупку и прикладывает большой палец, оплачивая. И готовясь к расплате. Ведь роботам не платят зарплату, ведь у них нет дактилоскопического отпечатка и счета ДНК в банке. Они выходят в холодный мрак улицы, Арсений растерянно вертит банку в руках, пытаясь сглотнуть липкий ком в горле, шмыгает носом. Скруджи резко выдирает ее из пальцев, щелкает карманным ножом, вскрывает и протягивает обратно. — В твоем ошейнике чип, — сообщает он невозмутимо. — Думаешь, съебешься, никто и не узнает? Арсений отступает, на автомате касаясь ошейника как бомбы замедленного действия, ему б на лбу выбить «идиот», ничего другого он не заслуживает. Скруджи закуривает, выпускает едкий дым ему в лицо — он, конечно, морщится и кашляет, ловя не менее едкую ухмылку. — Как зовут? Он молчит, сдаваясь, сдавшись давно, но глупо отказываясь это признавать. Пытается вспомнить серийный номер модели М-9, не вспоминает. Скруджи нетерпеливо мычит, затягиваясь. — Арсений. Он отходит еще глубже в тень. Знает ли обо всем Антон? Послал он своего телохранителя, чтобы убить его где-то в переулке? — Я Эд. Ешь давай, че ты. Под насмешливым взглядом Арсений делает пару глотков. Железо холодит губы, и бульон тоже холодный, куском льда топится во рту. Маленькие кусочки мяса вкусные, Арс жует, с оптимизмом думая, что хоть умрет неголодным. — Шастун не знает. Несмотря на болящие от холода зубы, промозглый ветер, гуляющий под жесткой тканью комбинезона, и ледяные глаза, наблюдающие за его каждым движением, Арсений слегка согревается — глупость и вновь забрезжившая непонятно на что надежда греют. Скруджи ломает ее с треском, отщелкивает вместе с затухающим бычком: — Что сделаешь, чтобы не узнал? Арс захлебывается, кашляет, отплевываясь, смотрит обреченно собачьим взглядом. — А что хочешь? — он и хотел бы сделать голос уверенным, с бравадой хоть и хлипкой, но получается жалко. Скруджи ухмыляется похабно, скалится по-волчьи: — Хочу красный, куколка.

***

Арсений кивает, идет покорно за ним в переулок, пытаясь перебороть отвращение. Скруджи расстегивает джинсы, вытаскивает член из белья, пару раз проводя по нему кулаком, приваливается к стене, расставляет широко ноги. Арсений стекает перед ним на колени, смотрит вверх, в лицо, куда угодно, только не на темную головку в татуированных пальцах, но он качает головой в ответ, смеется вдруг: — Не надо, видел я, во что это выльется. Арсений вспыхивает — камера в комнате Антона; Скруджи наблюдал за ним, наблюдает постоянно, следит, возможно, за всей системой безопасности в доме, а теперь ухмыляется, смотря на это его стыдное запоздалое озарение. Поднимается, пытается вместе воздухом вдохнуть заодно и смелости — но запертая под стеклом смелость плещется в бутылках в оставленном позади супермаркете, а никак не здесь, в подворотне, наедине с вооруженным человеком, который к тому же его шантажирует. — Тогда что?.. — Подрочи. Арсений сплевывает на ладонь, обхватывает аккуратно, старается не смотреть вниз, на орудующую неловко в штанах руку, а потом и вовсе отворачивается, разглядывая проезжающие громкие машины по узкой дороге, прячущие чавкающие отвратные звуки. Они надежно скрыты в темном переулке, в черни грязного порока. Он дрочит быстро, потом пытается медленнее, обводит большим пальцем головку, но все равно не слышит ни тяжелого дыхания, ни стонов: Скруджи молчит. Арсений думает, что если он взглянет ему в лицо, то увидит абсолютное безразличие или зевок. Когда же это закончится? Кажется, что он мусолит член целую вечность. — Почему… ты меня не трахнешь? — спрашивает ломающимся голосом. — А ты хотел бы? — хмыкает чуть заинтересованно. — Нет, — торопливо вскрикивает Арс. — Предоставлю распаковку Шасту. Арсений испуганно смотрит на него исподлобья, и все же — вдруг внутри пока еще неуверенным алым цветком распускается самодовольство — скулы Эда даже в такой темени горят пятнами, глаза зажмурены, а нижняя губа закушена до крови. Слюна быстро сохнет, Эду наверняка неприятно-сухо. Арсений отпускает его член, получая неудовлетворенный свистящий вздох сквозь зубы, слизывает солоноватый вкус с ладони. Прикипевший к пальцам темный взгляд, нетерпеливые широкие толчки вверх бедрами, когда он снова сжимает член, — его наполняет тягучее осознание своей власти над ним, пока Эд так мечется под его ладонью, такой беззащитный, сглатывающий вырывающиеся стоны, и Арсений не может сдержать торжествующей ухмылки, резко проводя по всей длине. Арсу неожиданно нравится чужое нескрываемое удовольствие, слишком нравится, и ткань комбинезона слишком жесткая, слишком трет нежную кожу головки. Он ерзает, и в этот момент Эд открывает глаза. Он снова застигнут на месте преступления — только теперь с самодовольной ухмылкой и стояком. Эд с силой стискивает в кулаке его ошейник, поймав момент после выдоха, в глазах мутнеет от нехватки воздуха, и Арсений хнычет, чуть не скатываясь в собачий кайф, прижимаясь к чужому костлявому бедру пахом, и неожиданно дует в оттопыренное ухо. Эд вскрикивает, отталкивая его, кончает, орошая семенем грязный асфальт. Арсений тяжело дышит, упираясь руками в колени, откашливается, пытаясь успокоиться. — А теперь рассказывай все, — твердо говорит Скруджи, — пока мы идем обратно.

***

Эд говорит, Арсений очевидно человек, и все попытки выдавить покерфейс просто смешны. Эд говорит, что хотел убить его сразу, но передумал. Эд говорит, что Антон рассеянно-приебнутый, как и все ученые, и рассказывать ему он и не собирался: сделав вывод, что Арс неопасен, он наблюдал за ним едва ли не с попкорном. — Прошел всего день, — выдыхает пар Арсений и ловит наигранно сочувствующий взгляд. — Когда ты догадался? — Я не знаю М-9, зато андроидов даже новейших разработок повидал достаточно, — хмыкает Эд и чешет нос. — Они не выглядят как идиоты, кстати. Арсений невесело хмыкает, спрашивает насчет идентичности с М-9, получает равнодушное пожатие плечами: «сбой в матрице?». Эд касается его локтя своим, будто случайно, смотрит перед собой. — Как тебе повезло со мной. Арс хмыкает — повезло, ничего не скажешь, повезло, что его не изнасиловали; они заходят в клуб — Скруджи издевательски снимает воображаемую шляпу, по-джентльменски пропуская его вперед. Подталкивает на танцпол, Арсений чувствует теплые пальцы на ошейнике, оглаживающие кожу, чуть царапающие, и невольно выгибается в пояснице от прострелившей позвоночник дрожи. Арсений дергается от горячей ладони в сторону, лучи стробоскопа высвечивают мажущиеся бледные лица, его талию сзади обхватывают снова светящиеся краской татуировок руки, прижимают к груди. Эд притирается вплотную, вжимается пахом в ложбинку, шепча горячо в ухо «расслабься» — и на Арсе нет белья под формой, и опять это пошлое шлюшье удовольствие прошивает откуда-то от паха вверх, и Арсений осознанно выгибает спину, касаясь твердого члена. Он не задумывается о происходящем, ведь они незаметны в толпе, пусть Скруджи и светится в свете ламп ярче вывески борделя, пусть он и рычит ему в ухо, стискивая тазовые кости до боли, скользит руками по груди, ныряя пальцами между пуговиц и впиваясь ногтями в кожу. — Блядь, — выдыхает Арс, тело сзади такое горячее, и еще чуть-чуть и он вспыхнет следом. Он закрывает глаза, под веками мажутся ультрафиолетовые блики, над ним не висит угроза смерти, и это пьянит даже трезвую голову. Ладонь скользит по шее, прохладная, и ему становится еще лучше от контраста, и пару секунд уходит на осознание, что рук на его теле вдвое больше. Он распахивает глаза, одновременно отступая ближе к Эду, но тот не дает отодвинуться сильнее, почти толкая его вперед, в чужие объятия. Арсений щурится, на него темными голодными глазами смотрит Антон. — Долл, — низким хриплым голосом говорит он. А потом шагает вперед, обхватывая Арса за горло, поднимает голову вверх и целует — сразу глубоко, мокро, грубо кусая губы. Он тянет на себя, вынуждая Арсения встать на носочки, но Скруджи не дает, крепко держа за тазовые кости, скользя ладонью по скрытому свободным кроем формы стояку; Арсений стонет Антону в рот, и тот усмехается, его глаза открыты, и смотрит он мимо Арса, на Эда, начавшего покрывать укусами не скрытую полоской ошейника шею. — Пожалуйста, — Арса трясет, он вжимается ягодицами то в пах Эда, то бедрами в Антона, ласково поглаживающего его под челюстью. Сам не знает, чего просит. У Антона тоже стоит, Арсений чувствует это бедром; они оба твердые, высокие, сжимающие его с обеих сторон. — Какие-то проблемы, Долл? — игриво шепчет Антон, прикусывая ухо, облизывает сережку. Арсений охает от боли в воспаленной мочке, Антон, приняв это черт знает, за что он мог принять невнятные звуки андроида, кусает сильнее, так, что из глаз Арса брызжут слезы. На его счастье музыка сменяется на медленную, и он плавно поднимает руки вверх, выдавая за элемент танца, стирает слезы со щек. Антон закидывает его руки себе за шею, покачиваясь и задавая один ритм на троих. Запал медленно угасает, у Арсения горит ухо, Антон дышит ему в лицо алкогольными парами. Арсений не видит, смотрят ли на них другие, не то, чтобы ему вообще что-то из-за Антона видно, он сжимает челюсти, давя зевок, и утыкается носом в его плечо. Эд держит уже не больно, не крепко, почти ласково; Арсений смотрит вниз, на черной ткани комбинезона оранжевые маркерные, зеленые, бирюзовые росчерки на худых руках переплетаются узкими ремнями. Антон упирается подбородком в его макушку, покачивается медленно. — Идем домой. Идя за Антоном сквозь толпу, он представляет, что он действительно идет домой, в безопасность, где его ждет горячий чай и теплое одеяло, где ему не нужно говорить о неполадках, где он сможет спрятать свои внутренние неполадки внутри, обвернуться вокруг проблем клубком, свернуть крепко-крепко до маленького комочка и спрятать их так глубоко под ребрами, чтобы самому не найти. Эд ловит его за локоть, заставляя притормозить, провожая ушедшего на пару шагов Антона взглядом: — Будешь голоден, спускайся в кухню и ешь, я присмотрю за тобой. Арсений сглатывает и кивает. — Спасибо. Может быть, он идет домой?

***

Скруджи оставляет их около лифта, бросает что-то вроде: «до скорого», и Арс задумывается, знает ли Эд вообще, кто такой телохранитель. Они поднимаются вдвоем, Антон разглядывает сквозь прозрачное стекло горящий жизнью город, не восхищенно, как Арсений, равнодушно, с толикой скуки. Арсений останавливается около двери своей комнаты, не зная, должен ли идти дальше, за Антоном. — Спокойной ночи, Антон? — неуверенно спрашивает он ему в спину. Антон останавливается, оборачиваясь через плечо. Смотрит как-то странно, заторможено, чуть покачивается пьяно. Арсению представляется колосок на ветру — он такого никогда не видел, только на картинках. Раньше, по данным Сети, было много такого живого: целое золотистое поле колосков, колышущиеся от ветра, небо голубое, не такое, как сейчас — режущая сетчатку едко-голубая проекция над Верхним городом, а нежное, успокаивающее. На картинках иногда показывали бегущую сквозь эти колосья девочку, с широкой улыбкой, Арсений всегда с тревогой следил за ней и думал о респираторе, но ей он не нужен был. — Спокойной ночи, Долл. Активация: синий.