Суок

— Что? — Арс давится воздухом, вжимаясь в матрац, только теперь за тем, чтобы быть подальше от нависшего над ним Антона. — Я тебя клонировал, — повторяет Антон. — С одного парня, который живет в Нижнем городе. — Что?! Антон целует его, но Арс не отвечает, упираясь руками в обнаженную грудь, отпихивает от себя. Шастун не протестует, откатывается, смотрит в зеркальный потолок на него. Арсений не находит сил в себе, чтобы встретить чужой взгляд даже в отражении. — Я не понимаю. Бормочет, пытаясь сообразить, где видел Антона, как это вообще произошло. Он маньяк? Сталкер? — У меня эйдетическая память, — сообщает Шастун, — достаточно увидеть один раз, как образ отпечатывается фотографией. Он мне понравился сразу, глупо, знаю. Мне нужен был партнер, а мое второе имя Безфантазийцев, поэтому взял его внешность. — Где ты его увидел? — ошеломленно спрашивает Арс, и тут же поправляется: — Вы увидели? — Я… взломал Сеть, — признается Антон, кусая губы. — Мне были интересны вопросы безопасности киберперсонажей, я выбрал самого лучшего, на мой взгляд, того, у кого защита должна быть на уровне Мегакорпа — объединения всех корпораций, я не знал, кому именно из наших он принадлежит. Арсений садится на постели, мерзло подгребая под себя одеяло, внимательно разглядывая его профиль. — И? — Я взломал Фиша. Арса как током подбрасывает на кровати. Лицо Антона все такое же безоблачное и спокойное в своем дзеновом равнодушии. Он до мелочей вспоминает ту ошибку Арены — он был у Сережи, потому что у него теплее зимой, кутался в брезент за неимением одеял, этот синий экран смерти, чуть действительно не стоивший ему жизни. С той фиолетово-черной гематомой на ребрах — у Фиша был разворочен весь костный каркас грудины — он ходил с неделю. — Это квалифицируется как преступление по статье… — возмущенно начинает он, как Антон обрывает: — Я знаю. Однако сама возможность взлома подтверждает небезопасность геймера со стороны хакеров, это было одним из моих проектов, — каждое безжалостное слово будто камнем бьет по нему, и Арсений беспомощно по-рыбьи открывает и закрывает рот. Взлом Фиша в одном из решающих Поединков, взлом, из-за которого он чуть не проиграл, тот синий экран кода был всего лишь проектом. Он хрипит, не в силах вытерпеть, обида и досада заливают грудь горьким опаляющим виски, жжет так, что даже выпаривает изнутри — и испарина проступает слезами. Он потерял Фиша из-за ебаного проекта. — Это преступление, — повторяет он, сглатывая. Вина вновь комком пластмассы плавится, бывшая застывшей и терпкой, той, с которой он научился жить, перед новыми фактами разворачивается, в ноздри бьет едким запахом жженого, Арсений закрывает лицо руками. — Фиш принадлежит Мегакорпу, — говорит Антон уверенно и мягко, как с буйным зверем, Арс поджимает ноги под себя, мечтая закрыться, забраться в раковину от его тихого проникающего голоса, ни разу не чувствующего себя виноватым. — Я работал в их целях, поэтому они не сочли бы это за преступление. — В то время он не принадлежал им, — выплевывает Арс, сжимая руки в кулаки. Арсений и сейчас не знает, кому он его продал — значит, кому-то из Мегакорпа. — Да, тогда не принадлежал, — Антон задумчиво смотрит на него. — Тогда геймером был тот парень. — Что произошло при взломе? Арсений испытующе смотрит на него, и, наверное, он не должен. — Я увидел его лицо, — Антон закрывает глаза, предаваясь воспоминаниям. — По идее, я должен был перехватить управление монстром и завершить бой? Не знаю, что сделал бы, я никогда не участвовал в боях. Разобрался бы по ходу дела, — Арсений почти с ненавистью слышит смешок, — но все пошло не по плану. Я его хакнул, да, но вместо наблюдения глазами монстра и контроля, я увидел самого геймера, очень близко, будто был с внутренней стороны его шлема. Очень красивый. Шастун открывает глаза, лениво улыбаясь. Арсений вспоминает, что его шлем иногда коротит — значит, глюк? — А следующим моим проектом стал ты. «Если у тебя фотографическая память, то почему же ты не нарисовал родинки, чтобы я сейчас не мучился?» Даже если Антон сейчас посмеет приказать «красный», Арсений действительно вспыхнет, как ослепленный повязкой Геракл, и врежет по его лицу. Краем сознания он понимает, что сам запаниковал, заистерил ипохондрично и избавился от Фиша, словно от какой-то игрушки, что Антон вряд ли бы стал пытаться еще раз, но эту иррациональную обиду и злость так трудно сглотнуть. Понимает, что вины Антона не больше его собственной, но в минуту этого не переварить. — Вам не следовало подвергать себя опасности, — говорит Арсений, скрипнув зубами, — и нарушать закон. Антон мягко смотрит на него, гладит не скрытое под ворохом одеял колено. — Тогда бы я не создал тебя. Слова эти вызывают содрогание. У Арсения есть замечательная привычка: задвигать все неприятное и плохое поглубже, запоминать, чтоб при случае это все вывалить: «а ты тогда…», злопамятностью зовется, и злиться и препарировать злость эту раздраженную, разбухшую от вины, он будет, когда окажется у себя, разозлится на себя тоже в бо́льшей части, на Антона, что выбрал именно Фиша, на Скруджи тоже, но не сейчас, нет. Сейчас ему нужно подумать о другом. Антон Шастун не просто разработчик М-9, его копии с полным набором настроек тактильности и чувствительности нервных окончаний, он его гребаный Бог, почти двухметровый гений с таким же высоким интеллектом. Арсений мог бы поклясться, что М-9 вовсе не был похож на других андроидов, его не просто выдавали за человека, он был почти человеком, его электромузой. Ведь как иначе объяснить то, что едва сдерживаемую истерику Антон воспринимает спокойно? Все его поведение он просто игнорирует, умудряясь сочетать в голове робота и его девиантность. Некоторые воспоминания андроида шумели помехами, но Арс уверен, во всех на него смотрели как Пигмалион на Галатею, и вот же он, ожившая скульптура — жаль только, что они не в мифическое время живут, а в то, в котором подобное чудо грозит долго не продлиться. Программировал ли Антон любовь к себе изначально? Или после, когда влюбился сам? Или ему хватало покорного полного подчинения создателю, он чувствовал себя счастливым, обладая им? Он заботился о нем, украшая, целуя и общаясь, этот захлебнувшийся в одиночестве ученый? Антону не нужно было строить отношения, как с живым человеком, он мог любить его, когда ему удобно, и М-9 симулятивно любил его в ответ вихрем электродов в синтетической груди, а Арсений влез в это тихое сиротливое счастье со своими страхами, своей безответной человечностью, и вот сидит перед ним, закутавшись в одеяло, бесконечно обнаженный перед взглядом прямым, такой же одинокий. Пустой внутри, пытающийся нащупать в глубине, на дне сжимающегося сердца каплю любви, выцепить из сочувствия и понимания шанс на взаимность. В этом море эмпатии ему хочется, чтобы этот человек, вытащивший его из разрухи и грязи, был счастлив. И это не то, к чему он привык, он всегда заботился только о себе, о своей безопасности, и о Сереже немного, и видеть эту тихую влюбленную одухотворенность и чувствовать робкий тянущий отклик ему невыносимо. — Во мне обнаружены неполадки, — заявляет Арсений, отбрасывая одеяло. — Ну, нет, — пальцы Антона цепко ловят его за запястье, сжимают почти до хруста, и Арс охает, невольно пытаясь вырвать руку из хватки. Антон дергает его назад, он падает навзничь, и ему хватает мозгов лечь тут же спокойно, не пытаясь снова сопротивляться. Шастун опирается на локоть, лежит сбоку, задумчиво скользит кончиком указательного пальца по лбу, переносице, ведет по трамплину вздернутого носа — Арсений смотрит в потолок, приятно-щекотно. Подушечка пальца гладит ямку над верхней губой (Арс радуется, что тщательно побрился, не докопаешься), по сухим губам, очерчивает контур рта. Палец исчезает, сменяясь губами, Арсений не отвечает, но покорно размыкает губы, переводит взгляд с себя в отражении потолка на Антона: его глаза закрыты, белесые ресницы трепещут, кожа упругая и бледная, без испарины, идеально ровная — вот это воздух здесь, ни одного прыщика, или Антон тоже пользуется масками? Косметические маски в любом случае лучше, чем разваливающиеся равнодушные Арсения. У Антона подвижный язык, превосходное знание поцелуйной техники — Арс понятия не имеет, что за поцелуйная техника, но ему вдруг кайфово. Перед тем, как закрыть глаза и переключиться на режим «красный» — он скажет, на автомате произошло — Арсений видит то, что не замечал раньше: тонкий, линейный, у самой кромки волос, бледный шрам на лбу. — Активация: красный, — шепчет Антон ему в губы, будто только вспомнив. Серьезно? Арсений раздвигает ноги снова, пытается вернуться на волну сочувствия и желания угодить, потому что это его обязанность, отбрасывает мысли о Фише и взломах, пользуясь затасканной фразой Скарлетт О’Хара, ладонь оглаживает его шею — прихватывает легко, скользит ниже, по впалому животу. Арсений целует сам, пока Антон не тронул его член, перекатывается на него сверху, твердого и твердеющего еще сильнее ниже, через два слоя ткани, целует напористо, пряча за страстью страх. — Долл, — стонет Антон, и эта овечья кличка вновь вспыхивает в нем алой злостью. Арсений кусает. — Охрененно, — выдыхает Шастун, поднимая голову выше, упираясь затылком в постель. Арс пользуется, целуя подставленную шею. Под его мокрым языком синяя вена, не так ярко пульсирующая, но он находит ее безошибочно, ощупывает кончиком языка, представляя, что мог бы перекусить ее, как тонкие провода кусачками. Склоняется, примеривается, прикусывает слегка зубами, из-под ресниц следя за блаженным лицом Антона, думает — снова о Фише, они делали это так много раз, что и сейчас он мог бы, даже с человеческими зубами, прокусить тонкую кожу, и это быстро и не больно. Он пробует сжать чуть сильнее, колеблясь. Всего пару минут и он будет свободен — они будут. Такое неправильное решение пульсом стучит в висках, отметая слабые доводы рассудка: «А что дальше?». — Ты охрененный, — хнычет Антон, и это отрезвляет. Арсений отстраняется, перепуганный, зализывая неглубокий укус, пульсирует внутри это опасное: «я чуть было не…». Антон не заслуживает, не смерти уж точно, Антон не виноват. В конце концов, он занимался безопасностью геймеров, даже если в целом это понятие весьма условное. Арсений целует ниже, грудь, кожа холодная — Антон мерзнет — не пытается даже задевать зубами, надеется, что Шаст прервет его раньше, чем он доберется до члена. Его надежды оправдываются — Антон нетерпеливо ерзает, вздергивает его перед самым ремнем брюк, тянет, обнимая окольцованными ледяными пальцами щеки, заставляет лечь на себя. Под ним извивается, выпутываясь из брюк, стягивает носки, Арсений не особо помогает, оттягивая момент. Антон теплый только внутри — жаркий, голодно стонущий, — Арсений целует в ответ. Смотрит в ясные зеленые глаза, силится назвать их красивыми — ну, глаза и глаза — силится найти удовольствие в чужих касаниях, расслабиться, Антон бормочет: — Ногу не чувствую. Арсений приподнимается, дает Антону поднять стопу и пошевелить пальцами, как русалочка из древнего мультфильма; они смотрят на это действо внимательно. — Тебе еще хочется? — Я в вашей власти, — смиренно отвечает Арсений. Антон садится на постели, чешет ногу, хмурится непонимающе, поджимает губы. Арсений садится тоже, поводит голыми плечами, начинает волноваться. — Я отлежал, — он прыгает на онемевшей ноге, Арс тоже молча наблюдает за этим, мельком бросает взгляд на камеру. Следит? Антон плюхается на кровать, улыбается: — Вот так и обламывают секс самому себе. Посмотрим фильм? Арсений кивает. Теперь, когда снова можно расслабиться, когда отступила стрессовая ситуация, пусть и ненадолго, на него вместе с облегчением накатывает головная боль. Он механически одевается, пряча выступающие ребра за тканью, живот урчит, но, на его счастье, это совпадает со звуком заработавшего экрана. Арсений не знает, как вытерпит эти пару часов; к тому же, он начинает хотеть в туалет. Он устраивается рядом с Антоном, безучастно смотря в экран, выдыхает тихо, складывает руки на коленях, готовясь к жвачно-медленному течению времени.