Суок

— Расскажи мне про смерть геймеров, — Арсений торопливо запихивает в себя кашу, смирившись, что все остальное у Эда либо выходит горелым, либо недоваренным, либо он просто не хочет тратить на это малейшие усилия. Антону порционно готовили боты, которых Эд выгонял из кухни с каждым его приходом, и со вздохом доставал овсянку. Расслабившись и почувствовав себя более-менее уверенно, Арсений, конечно, начал выебываться и заявил, что кашу он не любит. Скруджи посоветовал заткнуться — Арсений послушно заткнулся, но все равно кривился на кашу, всем своим видом показывая, что вынашивает месть. — Мало данных, — кратко отвечает Эд, его глазница на секунду мелькает серебром включения камеры наблюдения. — Я планирую выяснить в ближайшее время. — Как именно они умирали? Эд недовольно смотрит на него, дергает углом рта. — Я не из полиции, почем мне знать? Мозг не выдерживал боли в симуляции, кровь из ушей. — А если бы выдержал? — Арсений задумчиво кусает губу. — Что если у человека настолько высокий болевой порог, что он бы пережил смерть в Сети от и до? Что дальше? — Я ебу? Арс пытается прикинуть ситуацию: переживет ли мозг длительную мучительную агонию, не станет ли геймер овощем, не выдержав? Что будет там — после конца? Оживет ли он в персонаже, став первым зомби-игроком? Нет, вряд ли, аватар полностью слетал, уничтожая профиль, виртуальный счет и все следы пребывания в Сети. Сетью владел Мегакорп — и у Арсения накопилась пара вопросов. Как так получалось, что от виртуального Поединка, они возвращались с вполне реальными синяками и кровоподтеками по всему телу? Да, они были гораздо меньше, чем ранения их персонажей, оторванные конечности заменялись всего лишь черно-фиолетовыми гематомами на запястье, но как это слабым отголоском проектировалось на тело? Как от фантомной виртуальной боли могут образовываться вполне реальные видимые признаки боя? Они рассасывались быстрее, точнее, после рассасывания таблеток, напрочь забивающих синтетикой рецепторы, после всей наркоты, которую люди впихивали в себя, они даже не задумывались; да и Арсений не задумывался тоже, только здесь, получая питательные вещества не из фармакологического синтеза и пива, не затуманенным мозгом, наконец, понял пугающую критичность пребывания в Сети. — Почему ты планируешь это выяснять? — Арсению было очевидно ясно, почему он сам планирует это узнать, но Эд ведь не работает в полиции и… — Арсений, — предупреждающе тянет Скруджи, мельком взглянув на него. Это переводится как «не твое собачье дело». Он переключает камеры, постукивая пальцами по столу, злящийся, и Арс едва сглатывает ставшую пресным комком в горле кашу.

***

Внимание отвлекает мигающая в правом глазу надпись с истекающей минутой. Он сам истекает тоже — кровью по лицу, глазам, мешающей обзору, потом между лопаток. У его противника лезвия вместо ног и мастерское владение сальто и прыжками, и с каждым разом он отсекает все больше его плоти. Граф едва держит меч, на правой руке осталось всего три пальца, рукоять болтается почти свободно. Его шатает, он едва может собрать волю в кулак — кулак не собирается тоже. На его теле — кроме залитого лица и ладоней — крови почти нет, но кости перебиты нунчаками, весь он — белое, едва не вываливающееся за пределы оболочки, костное крошево и сжатые губы, и выйдет (если выйдет) почти двухметровой сплошной черной гематомой. Острозубая пасть персонажа девятого уровня клацает, ухмыляется, черные волосы вьются змеями — Граф не хочет знать, каких червей они запустят в тело при укусе. Металлические запчасти почти разрывают зеленоватую кожу, но полностью быть роботизированным запрещено правилами: нельзя выходить непобедимым на Арену, нельзя быть бессмертным — теперь он понимает почему. Арена могла убивать и в реальности, неизвестным алгоритмом выбирая жертву, неизвестно, в какой последовательности, но Граф не мог не воевать. Эта хреновина из шипящих змей и полуметровых бритв — Граф даже не потрудился запомнить имя — прыгает на него; он перекидывает меч в левую руку, сгибает раздробленное колено, уходит из-под удара нунчаками, широким махом вспарывая поперек живот. Кожа под лезвием расходится, обнажая стальную защитную брюшную пластину, меч бесполезно звякает по ней. Хоть всю кожу сдери, ничего не добьешься. Таймер равнодушно отбивает секунды; ему срочно нужно решать, что делать, а в голове глупый каламбур: разбитую чашку не склеить. Если выходить на бои часто, ранения не успеют затянуться, и коленная чашечка действительно может треснуть в самый неподходящий момент. Граф подпрыгивает, в лодыжке что-то хрустит, и едкая белая прошивающая боль ослепляет на мгновение, и горгона прыгает ему навстречу: они встречаются в полете как персонажи старых аниме, Граф сжимает двумя руками меч. Клинок скользит плавно, резко, в одно мгновение отсекает голову почти в то же время, как пара его ребер ломается от очередного удара. Он приземляется, падает сразу, не в силах стоять — стоять не на чем, его кости сломаны, ребра острыми гранями торчат из грудины, Граф едва поворачивает голову, чтобы взглянуть на поверженного противника. На пыльном кварцпластике расплывается темно-бордовая лужа, глянцевая, отражающая безжалостные софиты и удовлетворенные зрелищем лица. Он запускает лечение тут же — не бесплатное, бой окончен, а значит, он может воспользоваться своим балансом для совершения покупок и медицинской помощи. Зеленой целительной волной прокатывается от затылка к кончикам пальцев, гудит, ему жарко, но, наконец, хорошо. Он бредет к выходу, не отказывая себе в удовольствии наступить на еще дергающихся змей, раздавливая их мелкие шипящие головы. Одна пытается цапнуть его за щиколотку, и он бьет по ней пяткой, в щиколотке хрустит недолеченная косточка. Граф идет к Арене — серьезной, на которую выходили с десятого уровня, на которую в следующий раз он выйдет тоже в качестве бойца, а не зрителя; но сейчас он устал, сейчас он плетется, баюкая раздробленную в кашу руку, смотрит с ужасом на белые обломки, торчащие из откусанных пальцев. Он идет посмотреть на Фиша с той же безнадежной горькой любовью, что отказавшиеся от родительских прав люди на своих детей в детдоме, через прутья решетки. Практика отказов распространена — нет денег на содержание, нет возможности, чтобы ребенок вырос здоровым в Нижнем городе; и детям подчистую стирали память на последние сбережения, чтобы не скучали, родителям — нет; и те пачками отирались после двухсменной работы у дверей, с тоской глядя на играющих в одинаковой форме остриженных детей. От него не отказались, предпочтя его жизнь и память своим, а его гнилое яблоко, очевидно, упало дальше. Фиш удерживает первую позицию, Граф облегченно вздыхает, но тут же хмурится, видя появившуюся в его истории боев серую полосу: впервые он не выиграл бой, не успел до истекшего времени. Поджимает губы, это плохо, это ничья, почти проигрыш. Сейчас нет, но в следующий раз? Кто знает? В бесконечной зеленой полосе появилась первая вмятина, и ему это не нравится. Фиш был единственным персонажем, в чьей истории не было ни одной серой полосы, и тут, безусловно, его вина. Он его подвел, отдав в чужие руки. — СЕГОДНЯ НАС ЖДЕТ СЛАВНЫЙ МАССОВЫЙ БОЙ, — раздается голос Воли, и Граф хмурится, продираясь сквозь бушующую толпу. Его пихают со всех сторон так сильно, что искры из глаз, замедляя лечение, он их отталкивает, оставляя багровые отпечатки пальцев. Что еще за массовый бой? — ВПЕРВЫЕ НА АРЕНЕ: ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ. БОЙ НЕ ЗАКОНЧИТСЯ, ПОКА НЕ ОСТАНЕТСЯ ЛИШЬ ОДИН. Хоть бы Фиша там не было! Он прилипает к перилам, перекидывая через них поврежденные конечности, оставляя болтаться в воздухе. Сканируют персонажей на дне ямы взглядом — все, начиная с десятого уровня и выше. Однако никого выше двадцати пяти, слишком рисково, высок шанс, что мелкие решат объединиться вначале, чтобы завалить игрока высокого уровня, а потом грызться между собой. Павел Воля стоит там, среди этих гладиаторов, ему кажется, что он видит стрелки на его брюках даже отсюда, русые волосы сияют старомодно бриолином. — ПРАВИЛА: НИКАКИХ ПРАВИЛ, МЫ СРАЖАЕМСЯ ДО КОНЦА, ДО ПОСЛЕДНЕГО СТОЯЩЕГО НА НОГАХ ИГРОКА, — кричит громогласно Воля, — ОН ЗАБЕРЕТ ВЕСЬ ДЕНЕЖНЫЙ ФОНД, ЧТО ПОСТАВИЛИ ПРОИГРАВШИЕ ЗРИТЕЛИ, И НА ОДИН УРОВЕНЬ ВЫШЕ САМОГО ВЫСОКОГО УРОВНЯ ИЗ ПРИСУТСТВУЮЩИХ БОЙЦОВ ЗДЕСЬ. Граф внимательно читает аватарки игроков: самый высокий уровень у некой Рут — двадцать два, значит, победитель враз окажется на двадцать третьем, даже если это будет Рут. Стартовое правило: игрок поднимается на уровень выше, победив игрока равного или выше своего уровня, сейчас не действовало, Рут могла оказаться на двадцать третьем, и это было интересно зрителю, и чересчур рискованно для нее. Граф прикидывает, пока начинается кровопролитие — сразу, одномоментное месиво из тел, лезвий, ножей — что он бы не рискнул. Опасающийся, рассчитывающий каждый шаг со склонностью к дурости, ипохондрично, как его геймер, подозревающий все подряд, он бы не рискнул. Кровь течет ручьями, зрители орут как бешеные, довольные зрелищем, ставят деньги прямо в процессе, на тех, кто в таблице все еще горит не выбывшим зеленым. Он был прав, человек семь объединяются и нападают на Рут, и — толпа свищет сильнее — ее и без того длинные конечности становятся стеблями, корнями, обвивающие шеи противников. Она превращается в огромную дриаду, древесного монстра, крушащего всех направо и налево. Его внимание привлекает единственный из всех человекоподобный персонаж — ростом два метра, выделяющийся худобой и черными до локтей тощими руками, он фокусируется, приближая персонажа. Над головой мелькает имя «Гилти», а на лице дикая усмешка, обнажающая стальные мелкие зубы. Ему, очевидно, слишком весело участвовать в махаче, противника одного он не выбирает — рубит в мясо всех подряд, стоя в самой гуще толпы и не уходя с траектории сыплющихся ударов. Гримаса безумная, он безумный — другого объяснения Граф не видит, что его до сих пор не завалили. По жилистым рукам вьются живыми выпуклые татуировки, Граф увеличивает диоптрию сильнее, внимательно глядя, как щупальца на одной руке прорывают тонкую кожу, вырываясь наружу. Мелкие и окровавленные растут ввысь, окрепнув, обвиваются, переламывая ржавые механизмы одного из противников одиннадцатого уровня; он щурится, считая, два, три, не видно уже и человеческой кисти под ожившим кракеном, разрывающим железо как бумагу. На другой руке распахивает веки выпуклый огромный глаз, вращаясь с бешеной скоростью, следит за происходящим в тылу. Граф никогда не видел такого апгрейда — вживление новых частей тела в другие, в предплечье, как же надо заморочиться со зрительным нервом; каким уровнем программирования должен обладать этот чувак, как раз он может не проектировать, а создавать в виртуальной реальности вполне новое так быстро, он точно не программирует на ходу — Граф не может даже поручиться, что тот в адекватном состоянии в данный момент — значит, этот код вшит в персонажа. Он следит только за Гилти теперь — потому что тот невероятен, потому что дерется играючи и ненапряжно, притягивая не только его внимание: ставки на него все выше, несмотря на восемнадцатый уровень. Рут расправляется примерно с половиной (другую на себя берет Гилти), когда корни сцепляются с его щупальцами. Они скользкие и неострые на концах, чтобы пробить дерево, однако Рут не может зацепиться ни за одно, попусту раз за разом захватывая и проскальзывая. Граф приближает максимально руку Гилти, разглядывая окровавленную кожу, в том месте, где из костей выходит пучок гладких черных отростков, Рут, наконец, соображает не трогать их, а попытаться зайти с другой стороны. Граф отсеивает и остальные звуки, выделяя Гилти, ему кажется, он слышит даже тяжелое дыхание. Она бьет хлесткой гибкой лозой прямо по скуластому лицу, смазывая одним махом кожу, пробивает стеблем правый глаз — Граф вцепляется обломками пальцев (гребаное медленное лечение, видимо, Сеть слишком перегружена Поединком, что так подвисает) в перила, перегибается, и его едва не скидывают вниз к бойцам; ничего, у Гилти запасной глаз на руке, но — нет, показалось, что он лишился глаза — на его месте прямо из глубины черепа вылезает горящей фарой красный зрачок и с чавканьем встает в глазнице. Гилти игриво щелкает стальными зубами, резво перекусывая один из толстых стеблей, и его лицо орошается зеленым соком. Рут воет, дергается, пытаясь вырвать стебель из цепкой хватки, и только сейчас Граф замечает, что на Арене только они двое. Все щупальца обвиваются вокруг самого толстого почти задубевшего стебля, сжимаются кольцами как питон, Гилти дергает резко на себя, вырывая с корнем, с окровавленным куском мяса. У Рут остается еще один толстый стебель, который заменяет ей левую руку; на месте правой бьет фонтан крови, и ее шатает, и Граф поражается жестокости Сети, забывая о собственной боли в оторванных пальцах, нервно скребется по покрытию осколками костей. Джокерская улыбка все шире, когда щупальца захватывают вторую ее руку, Граф вздрагивает, понимая, что ее ждет, но Рут не сдается, пытается отрастить себе конечность прямо так, превозмогая сбивающую с ног боль, из пульсирующего кровоточащего куска плоти растут зеленые тонкие стебельки, нерешительные и робкие, и на Арене нет Солнца, только Марс, знаменующий войну, и нет возможности для роста. И, конечно, она лишается второй руки, Гилти смеется: — Ни корней, ни сисек. Он расчленяет ее с особой жестокостью, но быстро — ручки-ножки-огуречик-вот-и-нету-человечка — Граф морщится сам от себя, пробует заменить на грамматически верное, но на ум ничего не идет. Дышать становится легче: когда победитель стал очевиден, персонажи потихоньку расходятся, не забывая приветствовать нового игрока двадцать третьего уровня, и он укладывает подбородок на ледяные перила, разглядывая Гилти. Глаз на предплечье вращается по всей орбите, застывает, вперившись в Графа, так и не оторвавшего от него взгляда. — Ты смотрел на меня, — раздается ему в спину. Граф на секунду жалеет, что не вышел из Сети, решив задержаться ненадолго. Он шагает по какому-то узкому переулку, решив не травмировать еще больше пальцы набором кода, а ноги были уже почти в порядке, нижние конечности у него всегда болели не так сильно. Шагал — сам не зная, куда — возможно, в один из захудалых баров послушать, о чем говорят; возможно, в ИЦ позависать: возвращаться особо не хотелось. — Докажи, — он поднимает брови, оборачиваясь и собираясь отрицать очевидное до последнего. Гилти, занимающий ростом и саженью плеч весь переулок, хмыкает, но беспрекословно выворачивает руку, ту, где был глаз, и тот снова поднимается, как рыба к поверхности, прорывает кожу, моргая, — Гилти морщится от неприятной боли. Граф помнит: тогда на Арене не морщился, неужели, действие наркоты кончилось, что он показывает слабость? Неестественно-голубой глаз хлопает толстыми веками без ресниц, вперяясь вверх, проецирует толпу, приближает быстро, вычленяя его собственное внимательное перепачканное кровью лицо. Граф с недовольством смотрит на нахмуренные брови, хмурится тоже, Гилти подмигивает красным глазом. — Почему не запустил лечение? — Медленно грузится, — пожимает плечами Гилти, переводит взгляд на его кисти, хватает за запястье бесцеремонно, тянет на себя, разглядывая. Граф смотрит туда же, средний и безымянные пальцы так и остались наполовину отросшими, с торчащими белыми осколками и засохшей ржавой коркой поверх кожи лоскутами. Гилти тянет их в рот, прикусывая стальными зубами осторожно, но Граф знает, что они без проблем откусят и руку. Красный фонарь глаза блудливо смотрит на него, и он всухую сглатывает: ясно, зачем Гилти шел за ним, давай-ка, дружок, без лишних разговоров. — Поздравляю с победой, — все равно хрипит он, пока мокрый язык очищает от крови и ошметков мяса его кости, ему мерзко от факта: обгладывает дочиста. Боль от обсасывающего голодного рта слепит глаза, все застилается красной пеленой, плывет, он на волне этой обжигающей боли плывет тоже, мозг отрешенно размышляет, сожрут его прямо сейчас по кусочку или нет. — А знаешь, что полагается победителям? — рычит Гилти, вбивая его в стену, и они оба слышат этот хруст. Гилти виновато кривится тут же, скользит рукой по его пояснице вверх, ощупывая позвоночник: — Я не знал, что ты хрупкий целиком. Граф стонет, тонет в боли, системы снова трещат фатальным красным. Это не страшно, не смертельно уж точно — если, конечно, Гилти не планирует убийство. Но не на Арене убийство в Сети — преступление; персонажа обязаны были восстановить. — Не успел вставить импланты, — выдавливает из себя Граф, пытаясь уйти от настойчивых прикосновений. — Я могу вставить, — усмехается Гилти, и эта усмешка на фоне почти бессознательности вдруг кажется знакомой. — Вылечить тебя, мой уровень дает преимущества перед твоим десятым очередностью помощи. — Себе помоги, — фыркает Граф, приходя в себя. — Не сопротивляйся, — Гилти прижимается губами к его рту, и этот мерзкий вкус собственной крови: единственное железо в его организме, и Граф не пытается отстраниться, потому что высокая чувствительность настроек персонажа констатирует «приятно», и он открывает рот. Глаз Гилти слишком слепит, он переводит взгляд ниже, с напряженным беспокойством осознавая, что левая рука снова расслаивается на пять щупалец — по одному на каждый палец, они вьются смазанными чернилами в темноте, он не может уследить за всеми. Гилти прижимает его к стене, не давая и миллиметра свободного пространства, ухмыляется на его испуганный вздох, когда щупальце проскальзывает под свободную рубаху. — Ты же понимаешь, к чему идет, — Гилти склоняет голову, скользя отростками между его ягодиц. Граф выгибается навстречу, мотает головой все равно, вцепляется обломками пальцев в плечо в попытке оттолкнуть, но тот не двигается с места, Граф царапает его, почти ослепнув от красноты фатальных страданий, его тело сплошной сгусток боли. Щупальца везде: ласкают соски самыми кончиками, скользкие и мокрые трутся между ягодиц, слегка надавливая, обвиваются вокруг члена. Пятый кружит вокруг его рта, тыкаясь кончиком в сомкнутые губы. Ошалевший от боли мозг твердит «еще-еще-еще». — Разреши, — почти просит Гилти, — я хочу помочь. Граф упрямо смотрит в тусклый серый глаз, он так сильно не режет, в отличие от собрата; и Гилти вздыхает: — Я запущу лечение напрямую, — одно из щупалец поднимается от расселины выше по позвоночнику, сильно надавливая на трещину в позвонке, чтобы высечь искры из глаз и признание в нужде, — не будь идиотом. — Зачем это тебе? — Не люблю трахать кровоточащие куски мяса, — поясняет Гилти, проскальзывая тонким отростком в его рот, скользит по языку медленно, не пытаясь толкаться внутрь. Граф мстительно думает, что с удовольствием сблевал бы на него — уж Сеть бы нашла, чем. Из-за пака высокой чувствительности и алого тумана он кивает, к черту гордость — сам сломал ему позвоночник, вбив в стену, сам пусть и отвечает. Одно из щупалец начинает медленно загораться тусклым зеленым от основания, прожилками сияет ярче, пульсирует. — Расслабься, — говорит он прежде, чем протолкнуть ему в задницу светящийся отросток. Он движется в нем медленно, не сразу стараясь войти до упора, скользит внутрь и наружу, щупальце вокруг члена сжимается осторожно тоже; Гилти гладит его по щеке теплыми сухими на контрасте пальцами, шлепает слегка, чтоб не отключался (можно ли отключиться в Сети? Граф ставит, что да). — Потерпи, малыш, — просит Гилти, толкаясь в него снова и снова, — мне нужно добраться до конца, но ты зажимаешься. Интересно, блядь, почему. Граф раздвигает ноги, уже и не держат, начинает сползать вниз, Гилти не дает, крепко удерживая на весу. — Не могу терпеть, — рычит Гилти, вбивая в него отросток. Не сразу понимает, почти не понимает, что тихий жалобный скулеж издает он сам: внутри него тянуще и сильно прикасается к простате, и зеленый неон коннекта ослепляет: из-за нетерпения и излишнего желания Гилти его почти сносит волной обновляющихся настроек, утилизирующих код ранений в персонаже. Граф тянет ладонь к лицу, смотря, как кость растет на две фаланги до привычной длины, обрастает мясом, синими прожилками и кожей. Гилти удовлетворенно наблюдает за этим тоже, не переставая впрочем, двигаться у него внутри, вибрируя. Ему жарко, хорошо настолько, что глаза закатываются, он вновь предпринимает попытку сползти вниз, но Гилти подхватывает под бедра, чуть подбрасывает, чтобы ему было удобнее, потирается твердо о ягодицы, не прерывая процесс лечения. Граф обнимает его за шею, скользит подушечками целых пальцев по глубоким царапинам на шее, что оставил в бреду, и ему хорошо. Гилти не пытается трахать, нельзя выходить и разрывать соединение, и вибрация необязательна, но он делает это, чтобы доставить ему удовольствие, целует потеплевшие покрытые ржавой кровавой коркой щеки, гладит под рубахой спину. Процесс лечения завершается вместе с Графом, испачкавшим кожаный плотный доспех Гилти, он тянется поцеловать его сам: — Спасибо. Руки вокруг него — сжимаются крепче, член трется сильнее, навязчивее, Гилти закрывает глаза, стремясь получить разрядку тоже, Граф хмыкает, смотря на сморщенное предоргазменное лицо перед собой. И выходит из Сети. — Стой, блядь! Арс лениво скользит рукой за пояс штанов, размазывает сперму по животу, размазывает кровь из уха по шее. Встать в душ лень, он поворачивает голову, бессмысленно глядя в панорамное окно на светящиеся небоскребы и голову вечно веселого младенца. Улыбается ехидно, представляя Гилти, мук совести не чувствует — он и не просил такого. Смущения нет тоже — что было в Сети остается в Сети — персонаж в симуляции отделен от геймера; Граф не Арсений, он не обладает всей его памятью и мыслями, однако многое наследует: любовь к Фишу, осторожность, параноидальность. Фиш же взял вечный голод у Арсения — они прошли с ним тяжелые времена, и чревоугодие впиталось в его персонажа, став одной из настроек, Фиш ел всегда, всех и повсюду, чтобы Арсений после смог заснуть с фантомным чувством наполненного желудка. У Графа не было всей памяти Арсения, однако — он застывает, так и прижав руки к липкому впалому животу: ухмылка Гилти знакомая, да и татуировки он где-то видел. Гипотетическая воображаемая камера наблюдения буквально прожигает его затылок, и от понимания у него волосы дыбом встают. Точно такие же татуировки носит Скруджи.