Алтарь

      Что может быть страшнее, чем очнуться в полном обездвижении, распятым на холодном столе? Не помню ощущений хуже. Никогда не любил больниц. Поблажку давало то, что я знал заранее и был хоть как-то готов к этому. Но видеть и проживать — совсем разные понятия. В комнате очень ярко, длинные белые лампы на потолке и стенах. Я чувствую, как немеет тело под анестезией, но дрожь всё не прекращается. Операционный стол ледяной, дурацкое медицинское правило — класть на него человека в одной тонкой рубахе, всё равно что голым. Анестезия уже мешает чувствовать тело и двигаться, но я еще ощущаю, что в руки и ноги врезается металл, держат тугие браслеты. В правой руке катетер, от него трубка вверх и назад, капельница висит справа над головой. От страха сердце колотится тяжело и больно.       Слышу шаги и голоса, открывается и закрывается дверь. Но повернуть голову уже не могу. Они тихо разговаривают, их трое, лязг и звон инструментов, шелест пакетов, открывающиеся крышки бутылочек. Потом тихое поскрипывание колес столика со всей этой страшной утварью, пахнущей спиртом. Надо мной показался один из ученых. В голубом халате, шапке и перчатках, в очках, за которыми — ярко-синие глаза, поверх шапки налобный фонарь. Он прищурился, глядя мне в лицо, то ли улыбнулся, то ли просто присматривается — не видно под маской. Позже я понял, что смотрит он на меня как на предмет или как на препарируемую лягушку. И всё-таки снизошел до знакомства.       — Здравствуй, Гранат. Полагаю, своего настоящего имени ты не помнишь? — спросил он тихим стариковским голосом.       Имя свое я мог вспомнить при желании, но не было ни его, ни необходимости. Потому промолчал, и он продолжил.       — Я — руководитель проекта «О-Сознание». Мы изучаем Зону и пытаемся совладать с нею. Меня зовут Вадим Михалыч Чубко. А это заведующий нашей главной лабораторией — Пал Степаныч Приходько.       Скосив глаза, я увидел рядом другого ученого, поменьше ростом, в такой же голубой медицинской робе, но глаза у него были монолитовские, выцветшие. Он кивнул мне. Вадим Михалыч вздохнул, потянулся к капельнице и подкрутил регулятор частоты капель.       — Саша, поди сюда, настрой экраны.       Мимо прошествовал еще один голубой и бледноглазый.       — А это наш лаборант Саша. Не переживай, мы не станем тебя убивать, не смотря на твою ссору с Монолитом. Если хочешь, еще можешь заслужить его милость.       — Врешь… — прохрипел я, едва ворочая языком, который уже почти не чувствовал.       — Ну-ну-ну.       Он перевел взгляд на инструменты, я напряженно следил за ним, пока он выбирал. Звякнул металл. Сердце болезненно дернулось. Завидев блестящую железную палочку в его неприятных голубых резиновых пальцах, я попытался отвернуться. Но меня тут же развернул обратно Пал Степаныч и крепко держал голову. Вадим Михалыч велел Саше принести фиксатор, ему не понравилась подвижность моей шеи. Но дожидаться он не стал, потянулся пальцами к моим глазам, я зажмурился, перед сомкнувшейся тьмой остались догорать следы ярких длинных ламп. Он щупал третий глаз, от перчатки пахло резиной и спиртом, и у меня начало резать веки, или что там закрывает этот глаз, в общем, пекло и горело, да еще глаз отдавал сильной мутной болью куда-то вглубь головы. Я попытался максимально зажмурить его, но не знаю, получилось ли.       — Открой, проще будет, и повреждений избежим. — Сказал ученый.       Я снова попытался отвернуться, удержали. Он вздохнул. Я почувствовал, как холодный металл дотронулся до века, меня пробрал такой озноб, что даже затошнило и нутро скрутило, не смотря на анестезию. Еле сдержался, чтоб не начать скулить — не надо, прекратите, помогите. Всё равно не поможет. Металл обжигал, он тоже был проспиртован. Острым кончиком зацепили веко, попытались поднять, но я жмурился изо всех сил, остро и больно кололо, он еще двигал этой острой штукой, пытаясь открыть глаз, от этой боли бросило в жар. Он взял веко пальцами и потянул вверх, но оно не открылось, и я сам этому удивился.       — Это что еще такое… — пробормотал Вадим Михалыч.       Он потянул железку, за ней потянулась кожа, пока не соскочила.       — Оно срослось! Веки срослись!       — Как такое быть может? — еле слышным прерывающимся голосом вопросил Пал Степаныч.       — Да вот сам думаю. Мы же открывали, пока он без сознания был. Это какая-то регенерация?       — Не похоже. Скорее осознанное управление процессами организма.       — Ну, не беда, сейчас вскроем.       Мой ужас дошел до того, что сжатые зубы едва не хрустели, а в горле непроизвольно сжимались связки, и получалось какое-то внутреннее сдавленное шипение.       — Где этот Саша ходит…       Инструмент звякнул на столик, я приоткрыл глаза, ученый смотрел на двери. Видимо, резать меня без фиксации не рисковал. Интересно, а почему это нельзя сделать под наркозом? Это же пытки какие-то, что им от меня надо? Я припомнил, что видел об этом. Кажется, они должны задавать мне вопросы. Ну да, им же нужно, что я увижу этим глазом. Но зачем тогда ковырять? Кошмары какие-то… Пробую открыть его сам, пока не начали резать, но не открывается, вообще никак, хоть бы он уже просто исчез, так нет, вращается там под веком, болит. Ладно, остается только перетерпеть. Главное выжить. Зачем? Да назло им. Потом придумаю причину. Лезть бороться с этим всем глупо, я один не справлюсь. Хотя у меня есть Анубис и «Грех»… Но они против «Монолита» вряд ли пойдут. Сколько нас, а сколько их — полная Припять да окраины.       Шаги, открывшаяся дверь, шаги, лаборант Саша принес какую-то конструкцию, от вида которой я внутренне начал впадать в состояние истерики. Не от вида, наверное, а от того, что они меня лишают последней возможности двигаться, да еще чтобы беспрепятственно резать. Ну почему я такой ненормальный? Почему я вечно попадаю в такие ситуации и не умею с ними нормально справляться? Сейчас бы просто встать, разнести здесь всё к чертям и свалить. Но я же не могу двинуться! Над головой металлический обруч, из которого торчат штыри, врезаясь мне в лоб над третьим глазом и около висков. Надо же было вляпаться, надо же было, зачем я вообще пошел к этому Монолиту, зачем мне это надо? Очевидно же, я же с рождения знал, что никогда, нигде, ни при каких условиях не буду счастлив. Ученый взял скальпель. Я хотел выть как Анубис.       Он склонился, я зажмурился, он начал резать, медленно и осторожно, чтобы не повредить глаз, и это было так больно, что у меня слезились глаза, бросило в жар, и всё лицо дергало и пульсировало. Со лба к виску сползла капля горячей крови. Пока он дорезал до конца, я и губы все успел искусать в кровь. Он взял веко пальцами и поднял, оно мокро отлипло от глазного яблока, потом пальцы сменились холодным металлом какого-то инструмента. Он держал веки раскрытыми, но я почти ничего не видел из-за крови, только мелькание. Ученые промыли глаз каким-то раствором, и я увидел размытый потолок, лампы на нем мигали, хотя вроде бы не мигали на самом деле. Я на всякий случай открыл глаза, но перед ними были руки, закрывающие всё, и свет, кажется, ровный.       — Что видишь? — спросил главный.       — Лампы мигают. — Прохрипел я севшим от напряжения голосом.       Ответил я ему только потому, что избежать пытки не выйдет, а так хотя бы узнают что-нибудь об этом странном глазе, может, даже объяснят. Я закрыл обычные глаза, чтобы не мешали смотреть. Лампы замигали очень быстро, начали гаснуть вразнобой, по потолку промчалась трещина, сыпануло штукатуркой, одна из ламп разбилась и рассыпалась вниз.       — Ну? — поторопил ученый.       — Трещины на потолке. Свет погас.       — Интересно. А меня ты видишь?       — Нет.       — И когда это всё произойдет?       — Наверно, скоро.       — Очень интересно. А дальше что?       — Другая комната.       — Опиши.       — Темно, мало места. Кровать, тумбочка с кружкой, какой-то свет...       Пока я это говорил, меня занесло уже намного дальше, я бы просто не успел всё это своевременно описать. Там еще были какие-то экраны, картинки, Монолит, снова маленькая комната, Инк, о котором точно лучше не упоминать, потом какие-то клетки, химера, Мел…       — Вы наверняка уверены, что его не было ни в одном из экспериментов? — спросил Вадим Михалыч.       — Мы бы с вами точно об этом знали.       — Это верно, тогда кто это мог сделать?       — Зона? — предположил Пал Степаныч.       — Зоне это зачем? — раздраженно отмахнулся ученый. — Бездарный выброс ноосферы на такое не способен. Он же видит будущее, как по телевизору, понимаешь?       Пал Степаныч не ответил, и Вадим Михалыч переключился на меня.       — Где ты это взял, признавайся?       — Нигде я ничего не брал. Пустите меня, мне больно.       — Больно ему, — проворчал он. — Да что ты знаешь о боли? Вся наука на боли построена, на костях, желчью и слезами омыта да кровью записана. А ему больно, видите ли. Открой глаза.       Я открыл.       — Смотри на меня. Так, теперь сюда. Можешь своими глазами смотреть в одну сторону, а этим в другую?       Я попытался сделать как он говорит, но понятия не имею, что там получилось, потому что третий глаз видел что-то совсем другое, кажется, там был лес или что-то такое, а мои видели перед собой голубой халат. Изображения накладывались и смешивались, и трудно было что-то понять, да еще третий глаз опять заливало кровью. Он так разболелся, что мои глаза слезились не переставая, и я ничего не мог с этим поделать. Промыли раствором, и продолжилось опять — что видишь, что можешь, как это произошло, откуда ты взялся. Я им рассказал, лишь бы отстали поскорее, но они не отстали, ослепляли ярким светом, тыкали, щупали, крутили, капали что-то пекучее, кололи прямо в глаз. От боли я уже почти ничего не соображал и не мог отвечать. Потерять сознание, наверное, не давал тот препарат, из-за которого я не мог двигаться.       Не знаю, сколько прошло времени, думаю, около часа или больше. Мне уже закрыть глаз было больнее, чем держать его открытым, но открытый он забрасывал меня в какой-то жутковатый сюрреализм. Наверное, сломался. Тут я услышал прямо над собой шум и открыл свои глаза, попытавшись хотя бы прищурить третий, чтоб убрать с глаз эту пелену бессвязных помех, но это было слишком больно. Кое-как я разглядел прямо перед собой небольшой квадратный экран. Щелчок, и он засветился мелькающим серым крошевом, из которого я постепенно стал улавливать картинки. Белый шум забил слух и стал тишиной, в которой оказались далекие едва различимые звуки. Но я, не смотря на крайне паршивое и полуобморочное состояние, воспринимал всё четко и ясно, хотя догадывался, что оно должно каким-то образом сливаться и образовывать иллюзию. Только не для моих больных мозгов. Но лежал я под этим так долго, что мне показалось, будто я схожу с ума окончательно, в постоянное одурение. Хоть и закрыл глаза, и пытался не слушать, но мигало сквозь веки и пронзало слух насквозь от одного уха до другого, разливая боль по всей голове.       Отключив наконец эту хрень, они еще какое-то время повисели надо мной, совещаясь, заглядывая мне в глаза, водя пальцами перед носом. На вопросы я не реагировал, потому что сил не было. Но они, кажется, всё равно были удивлены, судя по доходящим до меня удивленным голосам и выражениям лиц, которые я еще мог немного воспринять. Но недолго. Освободив меня от капельницы, кажется, что-то еще вкололи, и я отключился спустя пару минут, успев напоследок сильно испугаться — мало ли что они могли со мной сделать, раз решили отключить. Но это было всего лишь снотворное.       Проснулся я быстро и мучительно. Тело уже ощущаю, оно ноет, ему неудобно и холодно, почти не могу двигаться, нет сил. Глаз болит просто адски. Тошнит, хотя это, вроде бы, от голода. Почти ничего не вижу, в комнате темно, перед глазами вьется какая-то муть, но каким-то чутьем ощущаю, что комната маленькая, каморка, да и я её видел третьим глазом. Лежу на твердой металлической койке, неравномерно покрытой каким-то тряпьем. На мне та же дурацкая тонкая больничная рубашка, сверху армейское одеяло, но оно здесь ни черта не греет. Пытаюсь шарить руками вокруг, они плохо слушаются, одежды своей в поле досягаемости не нахожу, может быть, она в тумбочке, может, на спинке кровати, а может где-то в углу, а может, её здесь нет. Да и сил нет одеваться. Я бы спал дальше, но слишком больно, плохо, еще и холодно. Одно хорошо — несуществ нет, даже совсем молчат. Зато зов Монолита я почему-то всё еще слышу, только теперь слабый. Время тянется долго и нудно в таком состоянии, я уже успел замечтаться о смерти. Мол, вот доберусь до оружия — умру наконец. Только они не дадут…       Спустя какое-то время дверь открылась, впуская в комнату белый свет, запах больницы и лаборанта Сашу. Налобный фонарь болтался у него на шее, дверь он за собой закрыл, подошел к тумбочке, поставил тарелку и кружку. Посмотрел на меня и собрался уходить. Я хотел его остановить, потому что не хочу снова оставаться в темноте, я её не боюсь, но есть наощупь не очень здорово, тем более что я еще не могу нормально двигаться. А еще хотел сказать, что здесь холодно. Но в горле пересохло, и сказать ничего не вышло. Да и парень сам догадался, снял фонарь и повесил на ручку двери. С обратной стороны щелкнул замок, и всё.       Ну, так всяко лучше, чем в гнетущей тьме. Я осмотрелся, ничего особенного не увидел, каморка. Серые стены без отделки, с потолка висит оборванный провод, пространства два на два метра. Только кровать и древняя тумбочка с покосившейся дверцей. Пахнет теплой овсянкой и консервами, и хотя ни то, ни другое я не люблю, сейчас настолько голодный, что абсолютно всё равно. Но пить хочется сильнее, как будто весь засох изнутри. Полная кружка воды, красота. Теперь бы подняться и взять её. Пару минут на это ушло, голова кружилась так люто, что словил ощущение свободного падения. Ну ничего, и не с таким справлялись. Главное, что пытки прекратились. Теперь только сбежать отсюда. Напившись воды, я еще осмотрелся и заметил свои вещи. Одежда и правда была на спинке кровати, без комбеза, конечно, в котором я пришел, но остальное мое на месте — греховская черная толстовка, я её люблю, она теплая, брюки, ботинки. Даже свободовский жетон. Я таскал его по привычке, потому что забыл и не обращал внимания, а задумался об этом только сейчас — зачем? И всё равно надел. Ненавижу такие состояния, когда даже одеваться тяжело и больно. Ну, теперь теплее и лучше, еще и теплая еда.       Так и тянулось унылое время, я сидел, страдал, пытался разобраться в своих ощущениях, как-то просканировать территорию. Погулял бы от скуки во времени, но третий глаз так замучили, что я его даже открыть не решаюсь, слишком болит. Когда стало тепло, я уснул, но некрепко. Разбудили меня голоса в коридоре. Ага, господа ученые пожаловали, узнаю. Меня уже знобит от голоса этого Вадима Михалыча, или как его там. Щелкнул замок, они вошли.       — Ну, как ты? — спросил он, и видно было, что у него хорошее настроение.       Меня это не то чтобы разозлило, скорее обидело. Мне здесь так паршиво после того, что они надо мной вытворяли, а теперь он заходит такой довольный и спрашивает издевательски. Так обидно, что я ему не ответил. Хотя это, наверное, было глупо. Врач поправил очки, достал фонарик и шагнул ко мне. Я шарахнулся на другой край кровати.       — Спокойно, — выставил руки он. — Только посмотрю.       — Вы бы не рисковали, — тихо сказал второй ученый.       — Спокойно, — повторил Вадим Михалыч.       Наклонился надо мной, я приготовился в любой момент бить. Но он только посветил фонариком, нахмурился и потер подбородок в своей голубой маске.       — Регенерация, похоже, отсутствует.       — Вы можете сказать, что это такое и откуда? — спросил я.       — Полагаю, мутация, вызванная прямым контактом с ноосферой, который происходит при длительном пребывании в Зоне.       — Здесь много длительно пребывающих. Но такое происходит не со всеми.       — Ну, ты ведь изначально не такой, как все.       — Хотите сказать, это из-за шизофрении?       — Всё может быть.       — Но это же просто болезнь. Бред испорченного мозга. Как?       — О Зоне тоже можно сказать, что это просто бред. Понимаешь? То, что в одной среде определяется как бред, в другой может быть нормальным обыденным явлением и даже вполне объяснимым, при наличии полной картины. Всё относительно.       Я мало что понял и молча смотрел на его вдохновенные глаза. Не знаю, кто из нас более чокнутый, я с поломанным мозгом, или этот дед с неадекватными понятиями. И любят же эти ученые сложно говорить.       — Вот скажи, ты раньше видел будущее?       — Ну бывало иногда, так, угадывал. И лоб болел.       — А обострилось всё это в Зоне?       — Ну да.       — Спустя какое время? И где именно?       — Не знаю, я за временем не следил. Может, около года прошло. Это случилось недавно, когда Мел меня нашел на Радаре. У меня был приступ, я ушел от своих, и… Не помню точно, что там было. Я думал, это галлюцинации.       — Ты был в «Свободе»?       — Был.       — А потом ушел в «Грех».       — Да.       — Ладно, с этим потом разберемся, здесь нужен психиатр. Но я всё еще считаю, что дело именно в ноосфере и контакте с Зоной. Так. Вот тебе капли, раз уж регенерацией Зона тебя не наградила.       Он поставил на тумбочку пузырек, достал из кармана халата ПДА и пошел к выходу, что-то набирая и бормоча себе под нос.       — Так, это нет… Это да… Проверить действие вещества, так… Пал Степаныч, проверьте, что у нас есть, я вам список дам, если что, будем составлять заказ.       Дверь закрылась, только налобный фонарь закачался на ручке, разбрасывая свет по сторонам. Значит, всё дело в Зоне и ноосфере… В общем-то, обычно все так всё здесь объясняют, ничего удивительного, и понятного ничего. Вопрос в другом — знают ли они, что с Зоной можно буквально общаться? И что им известно про «Грех»? Спрашивать не буду, понятное дело, лишь бы только они допрос не устроили. В качающемся свете фонаря блестел на тумбочке пузырек с каплями. Как заботливо. Надеюсь, они и правда помогут, а не сделают хуже.       Нужно как-то свалить отсюда поскорее. Когда мне станет лучше, я смогу уложить лаборанта, но вряд ли далеко уйду один. Здесь монолитовцев целая орда. Я даже не знаю наверняка, исполнит ли Мел мою просьбу, может быть там всё уже сотню раз переменилось. Но не должно было, я бы это видел тогда. А сейчас посмотреть не могу, я не заставлю себя открыть этот глаз даже чтобы закапать, он склеился кровью и слишком болит. Я снова завалился на кровать. Надо же, как быстро привыкаешь к хорошему, даже если это какая-то несусветная дичь. Вот я уже привык, что могу заглянуть в будущее и как-то относительно увиденного сориентироваться, и без этого мне теперь страшно. Я устал от всего, устал бояться, и всё равно слишком страшно. Да и в далекое будущее смотреть желания нет. Тоже страшно. Вдруг там смерть? Небытие или еще что похуже. Новые какие-нибудь пытки. А может, стоит попробовать уйти отсюда? Совсем. Из Зоны…       Тут мне по мозгам будто граблями проехались. Я подхватился и почувствовал сильный зов. Это определенно был Монолит, но что-то не так, я не слышу слов, только гул и вибрации, и он зовет к себе, но не заставляет, не подчиняет волю. Это не приказ. Это предложение. Или мне всё это кажется? Может быть, с Монолитом всё в порядке, просто я уже не воспринимаю его как раньше, когда я еще во что-то верил. Или ученые какой-то новый эксперимент творят, чтоб им сдохнуть всем в этой Зоне. Они же управляют Монолитом, значит их рук дело. И я отгородился от этих предложений и вибраций как мог и снова попытался уснуть. Долго провалялся в какой-то безмысленной прострации, так и не уснул, а лаборант уже снова принес еду. Ну и хорошо, вот и наберусь сил, и порешу всех вас. Или вы меня, как слишком буйного подопытного. Но это у меня вряд ли выйдет. Я очень часто в своей жизни задумывался о самоубийстве, и каждый раз возникали несущества и закатывали мне пиздец по поводу того, что я мерзкий человек, никого ни во что не ставлю, они — всё, что у меня есть, а я такой придурок хочу сдохнуть и убить их всех. Но здесь они еще не появлялись. Я еще в Припяти заметил, что они странно реагируют на алтари Монолита, видимо, он на них как-то влияет. Так может и сдохнуть, пока есть возможность? И не страдать так дальше…       В общем, в таких невеселых мыслях я провел очень много времени, то спал, то просто лежал и думал. Сколько раз приходил Саша — не запомнил, может быть прошла пара дней, может, неделя. Глазу стало лучше, капли всё-таки помогли. Ученых больше не видел за это время. И вот они пришли. Мне к тому моменту надоело бояться и перемывать всё это в голове, отвлекся и думал о чем-то другом. Но когда они вошли, все посторонние мысли мигом вылетели из головы, и накатила такая паника, что рванулось сердце, и заколотила дрожь. Заглядывать в будущее не надо было, чтобы понять, что мне снова сейчас будет плохо. На вопросы я не реагировал, от страха мозг впал в ступор, но когда мне велели идти с ними, я почему-то пошел. Не потому, что пригрозили применить силу, а просто потому что прозвучала команда, и тело отреагировало автоматически, за неимением других команд от мозга. В коридоре на потолке ярко горели длинные белые лампы, после темной комнаты этот свет ослепил меня и отрезвил. Я додумался оглядеться, но ничего особенного не заметил. Узкий коридор, с трудом разминутся двое, на стенах проводка, в стенах — закрытые двери.       Мы вошли в кабинет, мне велели сесть на стул. Кабинет был обыкновенный, с письменным столом, на котором лежали папки, тетради, листы, какие-то чертежи, схемы, зарисовки и фотографии. У стены стоял высокий металлический шкаф в облупившейся грязно-зеленой краске. Одна дверца была открыта, и я успел заметить там и книги, и папки, и банки, и пробирки, и коробки, всё вперемешку. Дверь за нами закрылась на ключ, и я оказался в той же компании — Вадим Михалыч, Пал Степаныч, Саша, и с ними еще один человек, незнакомый, его я раньше не видел даже третьим глазом. На нем не было халата и маски, он был высокий, тощий, в плотном сером костюме, с редкими бесцветными волосами, зачесанными на лысеющий затылок, сухое лицо и резкие полосы морщин делали его суровым, но глаза были подозрительно добрые. Действительно подозрительно. С такой добротой смотрят маньяки на своих жертв и педофилы на детей.       Я снова запаниковал и перестал соображать. Понял только, что этот маньяк — психиатр. Он говорил мне что-то таким же подозрительным голосом, пока ученые готовили шприцы и доставали склянки. Меня уже не волновало ничего, сдавали нервы, я открыл третий глаз и помчался по минутам и коридорам в поисках выхода, но на каждом углу, на каждом ярусе, на каждом этаже и на каждом блоке стояли охранники-монолитовцы. Вопрос только в том — пристрелят ли они меня или просто повяжут? Хорошо бы, конечно, чтоб пристрелили. Вадим Михалыч наполнил шприц и шагнул ко мне, и я подхватился, полный решимости снести к чертям дверь и бежать к ближайшим охранникам, чтобы просто убили меня. Успел я только встать, в следующую секунду у меня перед носом возникло дуло пистолета. Саша среагировал быстро. Потом медленно опустил руку, направляя пистолет куда-то мне в плечо.       — Там транквилизатор, — пояснил Вадим Михалыч. — На некоторое время ты ослабнешь и не сможешь двигаться, но это не помешает нам работать. Зато тебя придется приковать к столу, ты этого хочешь? Тебе же объяснил Василий Иваныч, ничего страшного с тобой делать не будут. Тестовая инъекция препарата, расскажешь, что видел, и вернешься в комнату. Это не больно.       — Что за препарат? — с трудом спросил я, слишком долго до этого молчал.       — Его название тебе ни о чем не скажет. Такая дозировка тебе не навредит, ручаюсь, ты нам еще нужен. Верно, Пал Степаныч?       Второй ученый оторвался от записей и кивнул.       — Не навредит.       Меня это нисколько не успокоило, но я смотрел в бледные безэмоциональные глаза Саши, который застыл с пистолетом, и понимал, что никто мне здесь смерти не подарит. А снова оказаться прикрученным к ледяному столу мне было еще страшнее, чем все вещества вместе взятые. И я снова опустился на стул. Побледневший и напрягшийся психиатр вернул свою гипсовую доброту и снова заговаривал мне зубы. Которые я просто сжал, закатав рукав и положив руку на стол, и молча смотрел в пол, дожидаясь прихода новых мучений. Реакция пошла почти сразу, какое-то волнение, едва ощутимая боль и легкость распространились по телу. Мне стало спокойнее, но в следующий момент в голове занемело так, что думать стало невозможно. С трудом хватало только смотреть, ученые висели надо мной и задавали один и тот же вопрос, но я его даже понять не мог. До них дошло, что ничего не добьются, и они пропали. А потом перед глазами снова появился экран с шумом и картинками, и сейчас я уже с трудом различал всё это, мозг был на грани транса. Но всё-таки удержался. Потом стало легче, онемение прошло, я отвернулся от экрана и увидел, как двигается пространство. Это я, оказывается, с открытым третьим глазом сижу. Но что-то ничего особенного не вижу. Ученые ходят, говорят, роются в бумагах. И тут вдруг в комнату входит Мел. От удивления я подался вперед, пытаясь понять, это реальность или всё-таки нет. У меня, кажется, что-то сталось с эмоциями, потому что я удивился сильнее, чем нужно, потом испугался, потом разозлился, а потом стало дурно до тошноты и головной боли, сознание отключилось.       Привели меня в себя нашатырем, от которого на пару мгновений всё сделалось четким, резким и понятным, но потом снова упала пелена бездумия и непонимания, и я уставился в одну точку, хотя что-то происходило перед глазами, но я не мог этого осознать. Меня, кажется, в конце концов, потащили обратно в комнату. И вдруг всё резко прояснилось и затвердело, и туман больше не застилал голову. Я видел впереди мальчишку в монолитовской форме, он был мелкий и щуплый, с черными волосами, бледный и какой-то черно-белый в свете белых ламп, только глаза светились голубым. Он прижимал палец к губам, потом опустил руку, улыбнулся мне и, прежде чем ученые успели броситься к нему, шагнул в сторону и прошел сквозь стену. Двери там никакой не было, он просто вошел в стену как призрак. Это был Инк. Черт, надо не забыть продолжать изображать глубокие тормоза.       — Вот паршивец! — ругался Вадим Михалыч. — Сладу нет.       — А утилизировать, как неудачный образец? — спросил психиатр.       — Было бы всё так просто. Ну да это ничего, я его научу родину любить.       Меня втолкнули в комнату, я доплелся до кровати и упал на нее, продолжая изображать. Перед тем, как закрыть дверь, психиатр бросил мне то ли сочувственно, то ли с иронией:       — Ну что, пришел к Монолиту?       Я молча таращился в потрескавшуюся стену, освещаемую светом из коридора, но как только закрылась дверь и щелкнул замок, не сдержался и выплюнул:       — Сука.       Снова тьма и только тусклый фонарик. Батарейки садятся. Я весь извелся, пытаясь узнать, сказал ли Мел Инку, и знает ли мальчишка, и что вообще он будет делать, если знает? Не факт, что он возьмется мне помогать. В ближайшие несколько часов он не появился, зато снова пришли ученые, и опять началось — уговоры психиатра, уколы, поганые состояния, раз меня сильно тошнило, а было — пошла носом кровь, перед глазами возникали странные картины, я даже чувствовал что-то такое, чего не чувствовал раньше никогда. Но одним словом всё это можно описать только так — кошмар. Я уже совсем потерялся и не понимал, где реальность, где галлюцинации, где ложь, где правда, где выход, и что надо делать. Так прошла, наверное, неделя, я слышал что-то такое от ученых.       И наконец ко мне пришел Инк. Прошел сквозь дверь. Снова, как в тот раз, снял с меня ужасное состояние, и даже принес конфет. Если это мне всё-таки не мерещилось. Его глаза светились в темноте, не зрачки, а полностью, и не отражали, а именно излучали тусклое голубое сияние. К тому моменту батарейки в фонаре сдохли, никто их, конечно, не менял, и в комнате было совсем темно. Только его глаза видно. И это жутко до того, что я засомневался, действительно ли прошло действие веществ. Я не знал, что говорить, и ждал, что скажет он. А он прошелся по комнате, потер руки, и между ними тоже занялся голубой свет. Инк провел ладонями по стене, намазывая на них свет как масло, и так все четыре стены. Две полосы по кругу комнаты, и ровный голубой свет мягко и неярко освещает всё.       — Дрянь дело, — наконец заговорил Инк. — Тебя на испытание пошлют. Там ты станешь адептом и без серых экранов.       Голос у него был мягкий, но уже почти взрослый. Хотя, какая разница, сколько ему лет. Лишь бы смог помочь. Не знаю, как я смогу ему за это отплатить, но об этом подумаю уже на свободе.       Конечно, я понимал, что ничем не смогу ему помочь.       — Что за испытание? — спросил я.       — Ну, этого точно не знаю. Каждому своё подбирают. Тебе, может быть, несколько дадут. Я слышал, ты устойчивый. А ты разве не видел, что там будет?       — Не знаю. Я уже запутался. Химера, кажется, была, если это то.       — Это то, — закивал Инк. — Но это и плохо. Эта химера глупая, непредсказуемая, ей повредили мозги. Не факт, что она тебя поймет.       — Обычно меня боятся мутанты.       — Тогда, наверное, есть шанс. Да и вряд ли, в общем-то, тебе позволят умереть. Такие испытания обычно дают тем, кто нужен живым, но обезвреженным. Химера отгрызет тебе руки-ноги, от эмоций перебьет сознание, и станешь овощем, как братья, и убежать уже не на чем будет.       Меня от его слов едва паническая атака не схватила, еле сдержался.       — Слушай, если ты так много можешь, почему ты здесь? Почему не уничтожишь их? Или этот Монолит.       Инк усмехнулся и провел взглядом по светящимся линиям на стене.       — Монолит — не то, чем кажется.       — Я уже понял.       — И даже не то, чем показался тебе.       — Это чертова машина «О-Сознания» для высушки мозгов твоим братьям.       — «О-Сознание» его контролирует, в этом-то и проблема. Я хочу её решить, но пока не могу.       — Хочешь сказать, не они создали Монолит? Тогда что это вообще такое?       — Я не знаю.       — Кто-то из нас чего-то не понимает.       — Здесь никто ничего не понимает. Но это всё неважно сейчас. Мел просил, и я тебе помогу. Не знаю, что у вас произошло, мне это чертовски интересно, а у него не было времени рассказать.       — Ничего особенного не произошло. Он меня спас. Я ему помог. Теперь он снова меня спасает.       — Я давно знаю Мела. Не то чтобы мы общались, но знаю. Еще до последних событий со мной и с ним. Он тогда был Мёдом, и всегда вместе с Аскольдом, буквально его собакой. Ему было настолько плевать на других, что когда приказали — убил парня из их отряда. Он, конечно, отступником был, даже шпионом, кажется, но они долго работали вместе, они братья, а Мел его без колебаний убил. Слово Аскольда для него — закон. Он бы и себя убил, если бы Аск приказал. Что могло случиться такого, что Мел пошел против всех, против Монолита и против своего личного бога Аскольда?       Я растерянно смотрел на парня и не знал, что сказать. Мел был действительно слишком живой и открытый по сравнению с другими монолитовцами. Ну да мало ли какой у человека характер, я в этом не знаток. И к Аскольду он действительно привязан, но ничего сверхъестественного я там не заметил. Сам Аскольд тоже достаточно человечный.       — Что у вас такого случилось? — настаивал Инк.       — Да ничего… Ему было слишком паршиво, и он, вроде, долго ходил далеко от Припяти. Может, дело в этом. Он чуть не умер.       — Ну, может быть. А что за группировка такая — «Грех»? Ничего о них не знаю, хотя о существовании слышал. Думал, может быть, легенда…       Он спрашивал и говорил, а я отвлекся на возникший внезапно страх. Почему-то вдруг ощутил угрозу, хотя всё было нормально и никого рядом не было, кроме этого парнишки. Инк замолчал и будто немного испугался, тоже почувствовал? Потускнели полосы света, снова сгустилась темнота, и стало холоднее. Он появился так, что я не мог точно сказать, вижу его или нет. Вроде бы вижу и знаю, как выглядит, но когда всматриваюсь — вижу только Инка и стены. И что самое странное — совершенно ничего не чувствую, будто никого нет, но то ли зрением, то ли чем, замечаю, что есть. Он был в черном плаще, на голову выше Инка, капюшон откинут, но лица не уловить. И всё-таки я теперь знаю, как он выглядит. Светлая кожа, тонкие черты, голубые глаза и огненно-рыжие волосы, зачесанные назад и немного растрепавшиеся по сторонам. Настоящий и человеческий, стоит прямо в комнате совершенно точно, но одновременно его здесь нет. Это было настолько странно, я совсем растерялся и только смотрел на него, а он на меня. Инк обернулся к нему.       — Откуда ты здесь взялся? — напряженно спросил он рыжего.       — За тобой, дурачком, пришел. — С голосом его было то же самое — он как будто прозвучал, но я не мог сказать, что слышал его.       — А, снова на побегушках у Михалыча. Сочувствую.       — Не борзей.       — А я вот нового человека проведать пришел. Ему уже здорово досталось. Но раньше я не мог выбраться из системы.       — Где ж здорово? — Рыжий шагнул ко мне. — Всё на месте. Даже пальцы целы.       — Ты бы хоть представился, невидимка. — Инк медленно вздохнул, напряженно глядя то на него, то на меня.       — Щас бы сталкерам еще представляться. Та они меня как того черта на каждой печи малюют.       Он рассмеялся и вдруг резко взмахнул руками, тьма распахнулась, полосы совсем исчезли. Всё еще светились только глаза Инка.       — А теперь на выход, оставь несчастного в покое, ему есть о чем подумать перед смертью.       — Какой еще смертью! — возмутился Инк. — Отпусти меня, отпусти, ублюдок! Гранат, не унывай, может быть, еще увидимся, на всё воля Монолита!       Последние его слова долетели уже из коридора. Я всё еще сидел изумленный и вконец растерянный. Мало было Инка, который окончательно меня запутал. Даже не знаю теперь, сможет ли он помочь. Так еще Черный Сталкер. Не то чтобы я не верил в него, скорее наоборот, но встретить не ожидал, тем более здесь. Хотя Мел что-то вспоминал о нем, будто знал его. Теперь очевидно, что знал. Я повалился на кровать, открыл третий глаз и попытался разобраться в видениях и том, что должно быть, но там творилась неразборчивая мешанина, которая меня пугала и угнетала. Как он вообще собирается мне помогать? И когда? Если скоро испытание, а оно скоро, и после него я стану таким, что уже спасать нечего будет, то как и когда? И как он будет противостоять Рэду? Хотя то, что он оказался реальным, совсем не значит, что он может всё, что о нём плетут. Но сила у него есть и не малая. С Инком же ничего непонятно. В одном он прав наверняка — дело дрянь.       К испытанию меня разбудил Саша. Завязал мне глаза, сцепил руки наручниками за спиной и повел куда-то по коридорам, попутно объясняя мне, что я должен пройти это самое испытание и делать всё, что мне велят. Кажется, мы поднялись ярусом выше. И там я её почувствовал — химеру. Она меня тоже. Её сила была похожа на силу Анубиса, когда он сходит с ума, только раз в десять слабее. Это, конечно, обнадеживает, но Анубиса мне не одолеть, даже если его сила станет меньше в сто раз. Почуяв меня, химера резко притихла и затаилась. Мы вошли в какое-то помещение, пахнущее хлоркой и наполненное шорохами. Там был один человек. Саша снял с моих глаз повязку, и я увидел монолитовца в бронекостюме. Он тоже был достаточно силен, но его сила почему-то напомнила по ощущениям контролера.       — Ты готов к испытанию, неверный? — торжественно спросил монолитовец.       Я пожал плечами. Откуда мне знать, готов или нет? Где вообще Инк? Я не хочу становиться подопытной крысой до конца дней. Тем более с оторванными лапками.       — Ты нужен Монолиту. А Монолит тебе. Пройди испытание, и обретешь то, что заслуживаешь. Прислушивайся к Монолиту и к себе, если хочешь выжить. Твоя цель — убить зверя.       Он отошел в сторону, позади него была огромная клетка, целый вольер. В дальнем углу стояла химера. Монолитовец снял с меня наручники, открыл дверь вольера и втолкнул меня внутрь, химера зарычала. Дверь за спиной гулко закрылась, щелкнул замок. Химера припала на лапы и медленно пошла вдоль стены, продолжая рычать. Нам с ней, похоже, было одинаково страшно. Я уставился на нее и попытался убедить в том, что запросто могу убить её, если она попытается причинить мне вред. Она заскулила и вся сжалась, заметалась из стороны в сторону, и отчаянно бросилась прямо на меня. Прав был Инк, совсем долбанутая. Я увернулся от её прыжка, и она зацепилась когтями за громыхнувшие прутья, а я рванул подальше. В голове туманилось, черт, я не должен стать овощем. Но у меня нет времени искать источник воздействия и сопротивляться ему, может это вообще тот монолитовец. Химера ревела, вырвала лапы из клетки и снова помчалась на меня. Так мы и носились по клетке, пока монолитовец вдруг не повалился на пол. Инк вытащил у него ключ и открыл клетку, я успел выскочить, а перед химерой мы снова захлопнули дверь, и она едва не поотрывала нам руки, пока закрывали замок.       — Здесь на этажах есть еще клетки с мутантами, я открыл их, твоя задача сделать так, чтобы они нападали на дозорных и всех, кто попытается нас остановить. Сможешь?       — Не знаю… — я пытался восстановить дыхание и прийти в себя.       — Время, его нет, давай. Если Рэд сейчас выберется, нам пиздец.       — Сейчас, секунду…       Где взять эту силу, как их заставить… Я же не контролер. Они меня только немного боятся. Но сейчас выбора нет. Зона, наверное, до сих пор в обиде на меня за то, что я хотел променять её на Монолит. Но мне, кажется, достаточно за это воздалось, я тысячу раз успел пожалеть и раскаяться. Поэтому помоги. Слышишь, Зона? Помоги. Дай мне отсюда уйти. Пусть они нам помогут. Пусть они рвут всех, кто против нас. Пусть они порвут этих проклятых ученых, поотрывают им руки и ноги, как ученые это делали с обычными сталкерами, уничтожая их надежды и жизни. Как же я их всех ненавижу.       Зона всё-таки снизошла к моим отчаянным эмоциональным стенаниям, и сверху послышались рев и стрельба. Только в нашу дверь уже тоже ломились монолитовцы. Сейчас прострелят замок, и хана. Химера позади нас бесилась, ревела и бросалась на прутья. Инк нервно кусал пальцы, покосился на меня, я посмотрел на него, он махнул рукой и открыл замок, хотя химера исцарапала ему все руки. Дверь в зал распахнулась, Инк выпустил химеру, она бросилась сразу вперед к выходу на монолитовцев. Они открыли огонь, мы распластались на полу, чтоб не стоять под огнем, и поползли туда. Вокруг рикошетили пули. Хоть бы химера с ними справилась. Но на этаже уже, видимо, появились другие мутанты, и стражи бросились из зала. Мы сидели по обе стороны от выхода, поглядывая в коридор, где грохотала стрельба, носились вперемешку мутанты, люди и пули. Когда всё это поутихло, мы вышли и помчались коридорами и лестницами, налетая на монолитовцев и уворачиваясь от озверелых тварей. И всё-таки я успел наловить пуль и едва не падал. Инк это заметил и схватил меня за руку, боль пропала, не знаю, пропали ли раны и сами пули, но по крайней мере я мог бежать, а больше ничего не нужно. Наконец вместе со стаей мутантов мы вырвались из здания и оказались во дворе. Даже голова закружилась от простора и воздуха, так долго сидел взаперти.       — Телепорт, — указал вперед Инк, задыхаясь. — Я выдохся бегать и лечить нас, так что дальше сам. Я не знаю, какой из них.       — Разберусь. Спасибо тебе за помощь, риск и мою жизнь. Если смогу, отплачу. Огромное спасибо.       — Всегда пожалуйста, скорее давай, пока есть что спасать.       И я бросился к светящимся вихрям телепортов, раскрыв третий глаз и разбираясь на ходу, какой из вариантов мне нужен. Четвертый. Вокруг снова грохот, скрежет и рикошеты. Обогнув первые три вихря, я с разбегу влетел в четвертый. На секунду почувствовал, будто меня вывернуло наизнанку, а вылетел уже под серую стену. Огляделся. Припять. Город, конечно, совсем маленький, но я понятия не имею, где нахожусь. Главное не встретить здесь «Монолит». И поскорее уйти от этого места, они, скорее всего, знают, куда выбрасывает этот телепорт. Вроде бы я недалеко от окраины. Только сил нет уже, еще и кровь хлещет, но вроде бы только из-под ребра, значит всё остальное Инк исцелил. Интересно, кто он такой, и что с ним, жаль, совсем не было возможности поговорить. Зажав рукой рану, я потащился куда-нибудь, немного поблудил между двухэтажными многоквартирниками, и всё-таки вышел к частному сектору и поспешил подальше от города.       Небо было уже закатное, когда я вышел из Саркофага, но сейчас пригляделся и понял, что это зарево приближающегося выброса. Может, поэтому меня еще до сих пор не догнали? Хотя я не знаю, действуют ли выбросы на монолитовцев. Почему-то кажется, что нет. Выброс вдарил, когда я уже выходил из поселка и шел по дороге. Местность была незнакомая, теперь еще и всё темное и залитое багровым светом, дрожащее и кривящееся под волнами. Но от выброса в голове прояснилось, и я вдруг четко понял, где нахожусь, и куда нужно идти. А идти еще достаточно. Бинтов взять негде. Либо дойду, либо сдохну от кровопотери. Заглядывать в будущее не стану, хотя интересно. Будь что будет.