I'm a mess.

      Снова школа. Снова уроки и задания. Все идет своим чередом, будто вчера ничего и не было. Кацуки получил выговор от Всемогущего за то, что пробрался на площадку без разрешения, Изуку выздоровел наконец и пришел в класс. С тетрадями Тодороки. Черт. Гребаные конспекты.       Киришима же весь день бегал вокруг Бакуго и пытался хоть как-то поднять настроение друга. Один раз даже взял лицо блондина в свои руки и натянул ему улыбку — за что знатно прохватил кулаком по лицу.       Веселых и даже просто хороших мыслей в белобрысой голове не было. Он начал что-то чувствовать к задроту после того, как увидел его настоящие эмоции, ведь даже сейчас Изуку фальшиво улыбался, готовый пустить ручей слез как только все отвернутся, а тогда, в классе, когда все ушли, Каччан смог увидеть настоящего Мидорию, но все чувства Бакуго разбились вдребезги после увиденного поцелуя. В голове все крутились картинки плачущего Деку, потом как тот тянул руку к волосам Кацуки, и, наконец, этот проклятый поцелуй, после которого Бакуго возненавидел весь мир, особенно Изуку. Так почему же взгляд снова и снова направлялся в сторону Мидории, подмечал его морщинки между бровей, когда он думает, сосредоточенный взгляд, когда бормочет, как он высовывает язык, стараясь успеть записать за учителем лекцию, как тянет руку, чтобы ответить на вопрос, как обреченно смотрит в окно на переменах, думая о чем-то своем, и как смеется над шутками одноклассников и почему это так бесит? Раздражает. Изуку смеялся с другими, показывал свою улыбку другим, разговаривал не с Кацуки и даже не смотрел в его сторону. Лишь один раз. В обеденный перерыв, когда даже Киришима плюнул на друга ненадолго и ушел из класса в столовую. Остались только Бакуго, не сводивший глаз с Деку, и сам Изуку, вдруг погрустневший, кажется, готовый разрыдаться. Его глаза засверкали, отражая одинокие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тучи, губы задрожали, а нос дергался, словно кроличий, но Мидория повернул голову к другу, встречаясь с ним взглядом, и сразу лицо Деку приобрело другой вид. Отвратительная маска. Эта ужасная натянутая улыбка, отмазки под нос вроде «Что-то в глаз попало», и прикушенная губа, потому что больно. Только так можно притупить душевную боль — физической. Чтобы никто не заметил, чтобы не увидели. Укушенное запястье, согнутые пальцы или же прикушенная губа. Кацуки прекрасно знал все эти приемы друга детства, ведь Изуку всегда был рядом с ним, бегал, как собачка, восхищался и любил Бакуго, как друга, конечно же, но все же. И, естественно, Кацуки следил за мальчиком, наблюдал и всегда удивлялся, как тот стойко переносил издевательства, хоть и с тупой причиной.       — Каччан, знаешь, — Мидория осторожно подошел к другу, силой сдерживая дрожь в голосе, парень потянул руку к Бакуго, не осознавая того, пытался найти в нем поддержки таким образом. Ведь Кацуки для него всегда был не просто другом или одноклассником, он был опорой, был тем, на кого Мидория смотрел и восхищался, благодаря Каччану Изуку находил в себе силы двигаться дальше, даже не смотря на отвратительный характер блондина — он был лучшим для Деку. И сейчас Изуку старается двигаться вперёд ради Каччана, не чтобы превзойти его, но чтобы показать - они равны, — насчёт вчерашнего, — парень набрал в легкие побольше воздуха, но его грубо оборвали, оттолкнув ладонь и с грохотом встав из-за парты.       — Мне все-равно на ваши гейские игры. Если ты думал, что меня это задело или еще чото там — мне глубоко насрать, усек? — Кацуки было не плевать. Совсем. Он хотел знать что там произошло и как, но все эти мысли он забил до смерти, запинал и взорвал. Чтобы он интересовался жизнью задрота? Точно не в этой жизни. Вчера он все понял и осознал. А сегодняшний интерес в персоне этого ботана — просто от нечего делать. Или от ненависти. О да. Именно от ненависти.       — У…Усек… — за окном громыхнула молния и снова полил дождь. Июнь закончится не скоро…       Бакуго осторожно закрыл дверь класса, схватившись за стену и пытаясь удержаться в вертикальном положении, второй рукой он сдирал пуговицы на рубашке, потому что душило, невидимая веревка, обвившая шею парня сжималась сильнее с каждой секундой, не давая воздуху наполнить легкие, что-то или кто-то скрёб горло, вызывая порывы кашля, выталкивающие последний кислород.       Парень, задыхаясь, дополз до лестницы, по которой обычно никто не ходил, и упал на пол, в попытках вдохнуть. Слезы застелили глаза, а уши перестали воспринимать окружающие звуки: ни грома, за вспыхнувшей молнией, ни гула учеников, в другом конце коридора, лишь редкий шорох, будто от ударов крыла о другое крыло. Как порхание… но наконец что-то, скребущее горло и вызывающее тошноту провалилось вниз, и Кацуки смог наконец вздохнуть. Точнее глотнуть воздух так, будто это был его первый в жизни вздох. Парень на коленях отполз к стене, прислонившись, и глубоко задышал, кажется начиная понимать, что с ним происходит.       Кацуки тихо постучал в дверь медкабинета исцеляющей девочки, сейчас на его обычное феерическое появление совсем не было ни сил, ни желания. Как ни странно, но огонь внутри Каччана притух, давая энергию лишь на измученные движения. Медсестра аккуратно взяла ладонь Бакуго, не став спрашивать у того, что произошло, потому что знала — он не расскажет. Что бы с ним не случалось — он никогда не говорит, хранит все в себе, прячет на миллионы замков, защищает свои секреты иглами грубости и напущенной гордости. Исцеляющая девочка уже хотела поцеловать Бакуго, но остановилась.       — Извини, Кацуки Бакуго, на исцеление нужна твоя энергия, а ее у тебя сейчас нет, — она говорила как можно спокойнее, стараясь не разбудить ярость ученика, на гнев то у него энергия всегда есть, — если ты расскажешь, что с тобой случилось, то может…       — Нет, — резко, грубо, но спокойно. Даже в таком изнеможденном тоне слышится его гордость. Видятся его иглы, пронзающие насквозь.       — Но только так я смогу понять какие лекарства тебе нужны, — медсестра помотала головой. Ей почему-то стало интересно, какой же человек сможет уверенно пойти к Бакуго, пронзив свое тело сотнями шипов, лишь для того, чтобы добраться до прекрасного цветка, а она была уверена, что Кацуки именно прекрасен. Но глубоко внутри, там, куда не каждый сможет добраться.       — Дайте обезболивающее, и я свалю отсюда, — Парень встал с кушетки, подходя к медикаментам, он понимал, что это его не спасет, но хоть притупит боль в горле.       — Отдохни в общежитии       — Ну нет уж, пропустить занятия и стать тупейшим существом, как Деку? Увольте.       Обезболивающие обволокло глотку, потушив боль от, будто бы, царапин чьих-то лапок, дышать стало легче, и так прошли остальные уроки. Ничего особенного, Изуку все так же скрывал слезы, Тенья глупо шутил, Урарака скакала, словно собака, вокруг Мидории, Тодороки выглядел так, будто он заебался жить, да и вообще был как всегда ни в чем не заинтересован, даже к Изуку ни разу не подошёл, словно вчера ничего не было, а остальные просто сходили с ума на переменах, и слушали лекции на уроках. Ничего не изменилось, кроме Каччана. Он перестал следить за движениями Деку, перестал слушать как его голос ломается, когда он что-то увлеченно рассказывает. Потому что вместе с и горлом — перестало кровоточить сердце. Больше не больно. Не важно, что это лишь на три-четыре часа, что будет потом — это проблемы будущего Бакуго, а он живет сейчас, и именно сейчас он обнимает Киришиму за плечи и дышит парню в шею.       — Эй, Бакуго, не хочешь сходить в тот игровой зал на углу, новый который открыли, — улыбаясь во весь рот, прокричал Эйджиро, догоняя своего друга у ворот школы. Почти сразу после занятий выглянуло солнце, впервые за несколько дней. Тучи разошлись, а на деревьях вновь запели небольшие птички, создающие атмосферу того самого лета, которое должно было наступить уже неделю как.       — Нам все ещё нужно сделать много домашки, давай на выходных, Киторима, — скучно. Игры скучно, компания говноволосого — скучно, бесит. Убить бы кого-нибудь, вот прекрасная затея. Где-то сзади послышался топот и крики. Друзья не предали этому значение, продолжая свой путь к выходу из этого адского места.       — МЕНЯ ЗОВУТ КИРИШИМА. Ну пойдем, чего ты как целка.       — Что, блять?! — проорал в ухо другу Кацуки, занося руку перед собой для использования причуды. БАМ       — А?       — Бам? Это че за бам был? — сложив руки за спиной, как любопытная школьница, Красноволосый заглянул за спину Блондина и, округлив глаза до размеров Плутона, свалил, сверкая пятками, в дороге крича что-то вроде «Минус один из 20, я любил тебя, Изуку Мидория».       — Деку… — всем своим существом источая опасность и сигналя чем только можно «Беги», Бакуго повернулся к Мидории, уже готовый взорвать друга, а все, что от него останется — расчленить и закопать в глухом лесу, чтобы никто и никогда не нашел. А после скормить косточки бешеным псам. Чтобы даже пылинки от этого человека не засоряли этот мир. Только вот он увидел лицо Изуку. Смущенное, испуганное. Его глаза бегали из стороны в сторону, щеки немного покраснели, а пальцы сгибались под тяжелым взглядом красных глаз.       — Я, в общем, знаешь что, ну я, и Урарака-сан, и в общем, — невнятно бормотал Изуку, пытаясь правильно сформулировать свое оправдание, чтобы не умереть раньше срока от рук друга, — она думала, что я еще болею, ну я и убегал от нее, ты же знаешь какая она приставучая, да и если ты меня убьешь, то уже не станешь героем номер один, да и вообще героем, так что сохрани мне жизнь, пожалуйста, — из всех сказанных слов Кацуки понял лишь «Сохрани мне жизнь», он грубо схватил лицо Деку ладонью, и откинул в бок.       — Дай пройти, — не сейчас. Точно не сейчас. Почему именно от вида этого задрота сердце опять сжимается, будто рвется на части, а в горле так скребет. Не при Изуку. Умирать где угодно, но не при изумрудных блестящих глазах Мидории. Не возле бесполезного, беспомощного ботана. Где угодно. Хоть в помойке, но не рядом с ним. Кацуки не хочет видеть лицо наивного и тупого человека — последним в жизни. Только Мидория почему так не считал. Он взял друга за низ пиджака, не давая тому идти дальше       — Бакуго, молю, дай рассказать, что вчера произошло… — Кацуки обернулся и… Зря… На ресницах зеленоволосого искрились маленькие капли от уже слетевших слез, а губы были немного надуты, совсем как у ребенка. От этого вида все внутри сжалось, а кашель уже раздирал горло. Но нельзя. Терпи, Бакуго, не при нем.       — Да насрать мне, — больше хрипя, чем говоря, потому что невозможно, еще чуть чуть и блондин начнет задыхаться и зайдется невыносимым кашлем, от которого, кажется, и умрет. Парень дернул Изуку за руку, отцепляя от себя и роняя его на грязную от недавнего дождя землю, — похуй, понимаешь? По-ху-ю.       И он убежал. Где-то за углом школы падая коленями на мокрую траву, истерично расчесывая шею, царапая ее короткими ногтями, сдирая бледную кожу, но не мог остановить то противно щекочущее чувство внутри. Он не был уверен, но ему казалось, будто по горлу что-то ползет. Удушающий противный кашель вдруг прекратился, оставляя отголоски боли, что-то доползло до языка, теперь вызывая рвоту. Бакуго не смог подавить порывы и его желудок вывернулся наизнанку, пуская все съеденное сегодня на зеленую траву.       С дерева слетела большая птица, качнув ветку под своим весом. Где-то вдалеке загудел подъехавший поезд. Школьный колокол оповестил всех о конце учебного дня, и последние ученики, повыползали из всех дверей здания.       А в небо вспорхнула бабочка. Мятного цвета, только отряхнувшая свои тонкие крылья от человеческой желчи. Она села на нос Каччану и слетела, исчезая в лазурных небесах. Завтра снова пойдет дождь. Скорее всего — завтра она умрёт. Как и нервы, надежды и молитвы Кацуки, который стоял на коленях, и проклинал всех богов за слезы, которые он сейчас льет. Что угодно, только не ханахаки.       Под его ногтями были кровь, трава и грязь, на его брюках зеленые пятна, а из кроваво-красных глаз градом лились слезы. Теперь он ненавидит зеленый и мятный цвета. Будь они прокляты.       Изумрудные глаза, зеленые волосы, мятная бабочка. Нет. Этого не может быть. Бакуго не мог влюбиться в задрота, это глупо, потому что блондин всегда задирал друга, бил его и ненавидел. Полюбить? бред какой-то. Деку — бесполезный кусок мяса, 17 летней давности. А еще теперь из-за него у парня ханахаки, Кацуки действительно думал, что это всего лишь страшная сказка для малышей, где один любит и умирает… В конце…       — Блять, — Бакуго ударил кулаком в стену своей комнаты в общежитии, — я умру? — с другой стороны послышался грохот и истеричные крики. Парень закрыл уши подушками и упал на кровать. Он выйдет отсюда только на ужин и то, возьмет свое и вернется обратно. Находиться сейчас рядом с Ботаном не хотелось, тем более не хотелось выблевать бабочку на глазах у всех.       — Кацуки, просыпайся, пойдем ужинать, — энергичный голос Эйджиро выдернул парня из сладкой дремы. Кацуки наотмашь ударил друга по лицу, за что получил пинком под зад, — вставай, что ночью то делать будешь?       — Спать, — хрипло ответил блондин.       — Сколько можно спать?       — Если бы меня не будили, я бы спал всю жизнь.       Он сонно потирал глаза, и протяжно зевал, спускаясь по лестнице за другом. Внизу, почему-то, было тихо, не как обычно, а спереди лишь спина говноволосого. Бакуго, засмотревшись, запустил руку в волосы Киришимы. Они были жесткими на ощупь, но не сухими и не жирными. Эйджиро как вкопанный остановился, а Бакуго прошел мимо него, все так же зевая. Потому что чего он впереди идет?        Кацуки как и хотел наложил себе в тарелки еды, и собирался идти наверх, как услышал разговор ЯойРозу и Тодороки       — Изуку? Он в комнате у Урараки, ты же знаешь, ей, — дальше блондин слушать не стал, он провалился в себя, машинально передвигая ногами в сторону лестницы. В свою комнату, уйти и не возвращаться, запереться и сидеть там. Тошнота подошла к горлу. Только не здесь, пожалуйста. Он никому не должен показать слабость.       — Кацуки, можешь помочь, — подлетела ЯойРозу       — Отвали, — он нагло отпихнул ее, и побежал к лестнице, прикусив губу.       Как его угораздило влюбиться в шлюху? Сначала Шото. Теперь Урарака. Как и когда вообще это случилось. Да и не могло этого случиться. Он не влюбился, нет, и об этом совсем не говорила очередная бабочка, летающая в его комнате, и не было разбитой тарелки в гостинной, от услышанных слов ЯойРозу, и не было этой боли в груди и слез от осознания, что Бакуго не интересен Изуку, что ему плевать на блондина. Нет. Совсем нет. Он не влюблен. Ему не нужен такой, как Деку, и тем более он не горит желанием умереть из-за него.