Глаза демона.

Утро следующего дня Чонгуку далось тяжелым. От бессонной ночи под красивыми глазами образовались круглые темные пятна. Чонгук не до конца осознает, что проснулся, но это ненадолго. Тягучая боль в коленях будит его преждевременно, а затем отрезвляет холодная вода от сладкой неги. Пару таблеток в рот сейчас было наилучшим решением брюнета. В квартире все спят. Тихо и спокойно. Размеренными шагами малолетний шкет прется на кухню приготовить себе завтрак, а потом собирает учебники, надевая школьную форму, и триста раз перевязывает бесячий галстук на шее. Какое-то время он думает о вчерашнем дне, вспоминая черты лица Сокджина, а потом вспоминает, что время начинает наступать на пятки. Бог его знает, чем он зацепил Кима. Но Чон даже не догадывается и плетется из дома по лестницам. *** Школьный день кончается на удивление быстро. Если смотреть сверху, свысока, то кажется, что ученики — это тараканы, мигом бегущие на свободу. Чонгук же выбежал самым первым, словно вырвался за врата ада. Его руки держали баскетбольную форму, сам весь в поту и шмыгает носом, будто вдыхает глоток свободы до боли в легких. Голова вся в поту. Стоило бы помыться по приходу в квартиру и поесть. Звуки умирающих китов сопровождают мальчишку весь день, весь путь по дороге домой, отчего тот трогал твёрдый живот, не в силах унять песни умирающих китов. Это чувство голода он сравнивает с одиночеством, которое ощущает с самого своего рождения по сей день, смотря в голубизну бескрайнего неба. Усмехается ли он Богу, который наверняка даже не помнит о Чоне, мальчике, которому дал талант и бесконечную стадию биполярного расстройства — депрессивную. Маниакальные вспышки на лице Чонгука бывают тогда, когда брюнет ест сладкое. Тогда ему хорошо и он никогда не бывает одинок. Бог, видимо, хорошо пошутил, а потом отложил на потом прототип смазливой внешности, уронил коробочку с негативными качествами прямо на него. Чон никогда не был слабым до немощности. Он всегда боролся с собой. Даже топтав снег под ногами, так противно липнущий к тяжёлым ботинкам, ему хотелось свалится в сугроб, замерзнуть и никогда не просыпаться. — О. Изо рта выходит белый пар, улетучиваясь вверх. Тот самый, тот самый красивый мужчина из галереи стоит у дома Чонгука. Без шапки, зато в каком до колен чёрном пальто, однотонным серым шарфом и чёрных кожаных перчатках. Курит, дымит. Видела бы его соседка Чонгука в таком образе, назвала бы плохим внучком и выдрала блондину задницу, но Чон лишь идет к нему, становится рядом. — Чонгук, я ждал тебя. Где ты был? Вчера ты забыл картину в машине и я... — Ты не привёз её, оставил у себя дома, — перебивает Чонгук, беря нагло сигарету из рук Кима, затягиваясь и ощущая около носа сладкий дым. — Ты типа богатая и важная шишка, Джин? — Вообще, я старше тебя, это явно, — усмехается тот, смотря как нагло мальчишка затягивается его сигаретой и даже не брезгует, — так что прояви уважение к старшему и пригласи на чай. — Ты на вопрос не ответил, — брюнет бросает бычок в урну. — И ты заслужил моего уважения? При чём твой возраст, если я тебя второй раз в жизни вижу? — Ты на мой тоже вопрос не ответил. Где ты был? — Тебя не должно это волновать. Чон разворачивается, подходя к подъезду, а Ким смотрит ему в след. — Так и будешь изображать столб? Ты просил чай. Ким лишь натягивает на себя улыбку, идёт к Чону, открывая ему дверь, когда тот замерзшими, покрасневшими пальцами набирает код. Подъезд встречает их теплотой, приятным и ухоженным видом совсем некрасивых стен. Чонгуку всегда было неуютно тут, а Сокджину даже как-то непривычно разглядывать обшарканные стены подъездной живописи и таких простых людей, которые улыбаются на встречу. Каннам — словно отдельный город, другая жизнь. Там люди поднимают подбородок выше и не горбятся, демонстрируя на себе дорогую одежду. А ещё там ужасно много народу. И Джин это не может терпеть и секунды, расслабляясь в такой непривычной атмосфере. Чонгук это замечает сразу, но ему не стыдно перед представителем высшего света показывать свой дом, в котором провёл всю жизнь. — Я живу здесь, — говорит Чон, открывая двери своей квартиры: небольшой, уютной и чистой, на удивление самого Гука. Мальчонка проходит первым, снимая с ног обувь, и, повесив куртку на вешалку прямо возле дверей, просит Кима пройти за ним.  — Садись, старик. Блондин в ответ усмехается и вешает на свободный крючок дорогое пальто, снимает перчатки и идёт мыть руки, потом проходит за Чоном, который уже наливает чёрный чай — крепкий, отбеленный домашним молоком, что стоит в холодильнике, и ставит какие-то печенья с конфетами на стол. На шее младшего какие-то странные пятна бледно-красного оттенка, и он постоянно их чешет, подавая две кружки с белым заметным паром горячего и ароматного чая. — Где твои родители? — спрашивает старший. — А я похож на того, кто с родителями живёт? — спрашивает в ответ брюнет, отпив немного чая и заев его конфетой. — Насколько я помню, я тоже учился в той школе, где учишься ты. — Разве мажористые детишки вроде тебя станут там учиться? — усмехается Чон — не верит. — Они на работе. — Я в те годы не был таким богатым, мелкий. — Видишь, там подставка для ножей, — брюнет показывает на тумбочки. — Ещё раз мелким назовешь — вскрою тебе вены и выставлю все как самоубийство. И записку от тебя заставлю писать, пока живым будешь. Обворожительно улыбнувшись, парень допивает чай в компании Сокджина молча. Следующая остановка – комната Чонгука. Её найти легко, это та запачканная краской разной консистенции дверь, вся в разноцветных пятнах, отпечатках пальцев и случайных мазков кисти. Её хозяин моет посуду, но никаких указаний не даёт, поэтому наглый гость встаёт из-за стола и проходит в коридор, открывая интересующую его дверь. Перед тем, как красивый школьник открывает кожу на руках, засучив рукава, чтоб не обмочить их в воде и не запачкать в грязной пене, Джин осматривается, замечая своеобразные надписи на белых запястьях: «Don't touch me», «I just wanna say fuck you» и красивая рыба в стиле ориентал — направление в течении тату. Открывая дверь, сам Ким пачкает руку, бесшумно входя в совершенно другое по атмосфере пространство. Открытые шторы и светлая комната, вокруг стоит запах масляной краски и масла, на столе стоит банка мутной воды, пара кистей. Везде валяются эти кисти: на постели, на полу, на подоконнике и на полках, захламленных учебниками девятого класса. Посередине стоит мольберт с только начатой работой и Джин, как самый настоящий ценитель искусства, проходит посмотреть поближе зарисовку. На мольберте карандашом очерчены знакомые черты лица, но пока не опознает лицо — на нем ещё нет глаз и губ. — Интересно? — спрашивает Чон, бесшумно наблюдающий за своим гостем, оперевшись о косяк. — Я не разрешал заходить сюда. — Ты в девятом классе? — спрашивает Джин, игнорируя все сказанное младшим. — Получается, тебе пятнадцать или шестнадцать лет. — Мне пятнадцать, — отвечает Чон, подходя к старшему, засунув руки в карманы. — Ты хотел, кажется, обсудить что-то со мной насчет моей картины, — мальчонка идет по комнате и собирает полупустые баночки с краской по полкам и коробочкам. — Я тебя старше на целых двенадцать лет, прояви хотя бы немного уважения. — А ты его заслужи. Брюнет подходит к Сокджину и усмехается прямо в лицо, демонстрируя свою наглость и, отчасти, правоту. Джин был такого же мнения на эту самую тему уважения, поэтому не говорит в ответ, натянув на губы лёгкую улыбку. — Всеку, мелкий. — Не боишься, что песок посыпется? — Зато не наложу в памперс. Чонгук улыбается, но искренне хочет выбить пару-тройку чужих зубов в красивом белоснежном ряду и сломать челюсть.