Миф о девятом вале

      — Люмос.       Малфой подтянул рукава рубашки повыше, чтобы было удобно в случае чего, и неслышными шагами подобрался к лестнице на второй этаж. Подниматься в неизвестность темного дома хотелось сейчас меньше всего на свете. Он устал сивым оборотнем, и потому шансы проиграть потенциальный магический поединок были выше обычного. Сейчас правильнее всего выйти из этого дома, в который он не собирался возвращаться, и убраться куда подальше. Пожалуй, именно так он и поступит. Однозначно.       Ступеньки были старыми и рассохшимися, а он — хромым, и потому две всё равно скрипнули. В тихом голубом свечении виднелись три двери — его спальня, спальня Гермионы, обе как раз над кухней, и пустая запертая комната, вероятно, служившая прежним хозяевам библиотекой или детской. Замок был не тронут, и Люциус шагнул к своей комнате, резко толкнул зелёные двери и ввалился внутрь, держа палочку наготове. Никого. В совершенно пустом шкафу, под застеленной покрывалом кроватью, за шторой некому и нечему было шуршать по потолку кухни. Все вещи на местах, даже забытые им на туалетном столике простенькие серебряные запонки поблескивали в темноте. Колено безбожно разболелось, и Малфой остановился, чтобы с силой провести по нему рукой. Мерлин и Моргана, как же не вовремя! За стеной завывал холодный майский ветер.       У дверей в спальню Гермионы он замер и прислушался. Ничего подозрительного. Потянул на себя медную ручку — эта дверь открывалась на себя — и выставил в пустоту палочку. Но и эта комната оказалась пустой. Здесь было светлее — добивал уличный фонарь, раскачивающийся от сильного ветра. На стуле около трюмо с большими зеркалами висело недавнее цветастое платье. Рабочий стол у высокого окна был завален горой тряпок, коробками с лентами и игольницами. Не поворачиваясь спиной к кровати, застеленной точно таким же покрывалом, как и та, на которой спал он, Малфой открыл шкаф. Несколько блузок, джинсы, платья, деревянный ларец, нижнее бельё в плетёной корзине. Кроссовки, сапоги и туфли большого размера. Никаких врагов, домовиков или крыс. Он закрыл шкаф и снова прислушался, пытаясь игнорировать стук и шорох ветра. Что-то похожее на очень тихое и очень короткое дыхание со всхлипом в самом конце прозвучало и затихло совсем рядом. Люциус быстрым шагом подошёл к кровати, уже не заботясь о том, что половицы могут скрипеть, отбросил покрывало и, застонав от боли в колене, опустился вниз.       Под кроватью, лёжа на животе, сжимая палочку в сведённых судорогой пальцах, тяжело и быстро дышала Гермиона. Она зажмурилась и даже не пыталась защищаться — не могла.       Десять минут назад, когда Малфой вошёл в дом, волшебница сидела за трюмо в джинсах и бюстгальтере, и в свете ненавистного уличного фонаря беспристрастно наблюдала, как причудливо меняются черты лица, если долго и безотрывно смотреть в тёмное зеркало. Она услышала, как хлопнула входная дверь — и едва не снесла со столика масляную лампу, которую сегодня даже не зажигала. Поймала уже в полёте, неслышно поставила на место и прислушалась. В груди рождалось знакомое чувство плохо сдерживаемой тошноты, а в комнате враз стало холоднее — свело босые ноги, впадины ступней заныли страхом. На первом этаже кто-то ходил, открывал двери. Этот кто-то пришёл за ней.       А она ведь думала, что не боится больше смерти.       Боится.       Нужно было трансгрессировать, схватить с кровати палочку и трансгрессировать отсюда к гоблинам собачьим. Внизу всё стихло. Гермиона, едва чувствуя ноги, встала со стула, сделала несколько неслышных шагов, но когда внизу что-то стукнуло, она, сцепив зубы, чтобы не крикнуть, ухватила палочку и зверем забилась под кровать. Паника и отчаяние накрыли как-то сразу, без подготовки. Она ещё упрямо шептала себе под нос: «Нацеленность, настойчивость, неспешность», но ничего не происходило — пространство не сужалось, воздуха по-прежнему не хватало, и трансгрессировать не получалось. Гермиона слышала, как скрипели ступеньки — третья и девятая, они всегда скрипят — как кто-то зашёл во вторую спальню, а потом открыл двери в её комнату. И всё, что она смогла — это зажмуриться, белый свет залил глаза и мозг. Шаги незнакомца стучали в голове, и нужно было немедленно закричать, чтобы выпустить наконец-то из горла клокочущий там животный ужас. Что-то тёплое капнуло на ладонь. Слеза, наверное, но ей показалось — кровь. Темно-бурая кровь Рона на её руках.       — Гермиона, — негромко позвал Люциус. Волшебница не открыла глаза и попыталась вжаться в пол. — Гермиона, в доме есть ещё кто-то?       Она глубоко вдохнула и подняла на него бессмысленный взгляд. Несколько секунд смотрела на Малфоя, чуть щурясь от голубого света Люмоса, и помотала головой. Люциус кивнул и направил палочку на масляную лампу, стоящую на трюмо.       — Инсендио.       Комнату залил тёплый желтый свет. Тяжело вывернув из-под себя ногу, Малфой сел под стенку, которой касалось изголовье кровати. Вставать сейчас он был не готов.       — Скажите, вы что, серьёзно надеялись на защиту, — начал он раздражённо и хлопнул ладонью по кровати, — мебели? Вам зачем палочку купили, овсянку размешивать?       На его сарказм никто не ответил. Под кроватью вообще было тихо — Гермиона даже не шевелилась, только крупно дрожала. Люциус помолчал, постучал палочкой о носок пыльного сапога. Крайне логичный поступок для волшебницы, которая ещё старшеклассницей сражалась с величайшим темным магом современности, что и говорить. Стоило пережить Вторую магическую, настоящую резню в собственном доме, обстрел автобуса, чтобы дрожать сейчас под кроватью как поганый домовик. Она, конечно, маггловка, что с них взять, но трусихой Гермиону Грейнджер он не помнил. Люциус ещё раз постучал палочкой по сапогам, прогоняя раздражение. Посмотрел на беснующийся за окном клён и хмыкнул.       — Зато теперь всё ясно. Ты сказала Визенгамоту, что меня не было в доме твоих родителей, потому что знала это наверняка. Ты была там. Пряталась под кроватью? — спросил он непонятным тоном, заглянул в убежище волшебницы и кивнул. — Слышала голоса. И наверняка никто из них не хромал. Да вылезай уже. Я-то хромаю.       Гермиона потёрла руками глаза, подышала, прогоняя белый свет из мозга, крик из горла и страх из ступней. Малфой не пришёл её убивать — он просто вернулся в дом, в котором снял угол. Она вдруг осознала себя в этой комнате — живой, дышащей, а рядом пусть не друг, но хотя бы не убийца. Волшебница перевернулась на спину и выбралась из-под кровати, цепляясь пальцами за плохо отшлифованные доски.       Малфой поглядывал на не слишком одетую Гермиону с какой-то смесью жалости и насмешки и совершенно не собирался отводить глаза. Странно, но неловко ей не было — то ли потому что бывший враг не мужчина, то ли потому что ей давно наплевать, что о ней думают и что могут хотеть от неё мужчины. Дрожать от страха под кроватью было позорнее в разы.       — Простите, — просипела Гермиона и оглянулась в поисках одежды. Малфой поднялся, с трудом держа равновесие на повреждённой ноге. Он всё ещё злился на её глупость.       — Я в душ, приготовьте ужин. Только прошу — не вафли, — бросил он небрежно и вышел в коридор.       Ничего готовить Гермиона не пошла. Где-то очень глубоко в душе зашевелился демон противоречия, давно не кормленный и крайне ослабший. Демон, разбуженный её приключениями под кроватью и малфоевской заносчивостью, был злым на весь белый свет и саму Гермиону, но пойти в поварихи к бывшему Пожирателю смерти не дал.       Она натянула тонкий свитер и легла на кровать с чувством победителя этого жуткого подкроватного пространства, едва не утащившего её в прошлое. Поворочалась. Пихнула руки под подушку. Вытащила. Прикусила наволочку, пожевала — безвкусно, как и ананасы на прошлой неделе, а омлет — сегодня утром. Её все ещё тошнило, страшно и позорно сжимался живот, а сердце очень больно било в правое плечо. Почему в плечо?       Гермиона вытянулась в струнку на кровати, села, затянула волосы на макушке, распустила, снова затянула и легла обратно. Ей страшно, все ещё страшно, до ужаса, до дрожи, до белого тумана в голове. Ей страшно, а это неправильно. Это позорно и мерзко, и… уныло. Вот что самое противное.       Волшебница опять села, подтянув колени к подбородку и прижавшись спиной к стене. Подышала. Ещё подышала. Расправила плечи. Подняла подбородок. Сложила руки на коленях. Посчитала трещинки на потолке. Попробовала улыбнуться — не получилось. Долго-долго выдохнула. Вот и не страшно.       Порыв ветра, разгулявшегося к этому времени на славу, взвизгнул где-то в трубе, ветка клёна ударила в окно, пробила стекло и с грохотом снесла с туалетного столика злосчастную лампу. Гермиона без единого звука вылетела в коридор, пробежала несколько метров, со всего маху ударилась о шедшего к себе Люциуса Малфоя и замерла, забыв о страхе. Это аристократическое отродье в не до конца застёгнутой белоснежной рубашке потряхивало чуть влажными волосами, опиралось на трость и держало в руке бутылку виски, накрытую белой же чашкой — ничего более подобающего огневиски на её кухне не водилось. Зрелище было настолько диким и так не вязалось с пережитым только что ужасом, что героиня Второй Магической не выдержала — взвыла сквозь прижатые к губам ладони, выхватила у квартиранта бутылку, уронив чашку на пол. Не справилась с пробковой крышкой и бросилась обратно в тёмную разгромленную комнату, остервенело дёргая горлышко бутылки.       В разбитое окно задувал холодный влажный ветер. Он сдул с её рабочего стола несколько лент и заготовок нежнейшей ткани, но Гермиона этого не заметила. Она прихватила пробку зубами, потянула с силой, но та снова не поддалась. Волшебница со злостью посмотрела на огневиски и уже занесла руку, чтобы разбить его о стену, когда твёрдая рука бесцеремонно выдернула у неё бутылку.       Не говоря ни слова, Малфой бросил Огденское на кровать, вынул из трости палочку и несколько раз замысловато взмахнул. Торчащая в окне гигантская ветка превратилась в молчаливую стаю мелких серых птиц, которая самостоятельно покинула комнату. Окно и лампа поддались негромким «Репаро…» и «Инсендио!», а закончил он чарами осушения, которые не успел наложить на свои волосы — стоять мокрым в холодной комнате было как минимум неприятно. Люциус повернулся к Гермионе и выгнул бровь, надеясь на благодарность, но ведьма на него не смотрела. Он вернул палочку на место, забрал бутылку — собственно, только за этим он сюда и вошёл — подумал, посмотрел на маленькую ведьму с опущенными плечами и запретил себе думать. Вокруг не прикрытой волосами шеи едва заметно белел тончайший шрам.       Когда перед носом Гермионы возник красивый хрустальный стакан с приличной порцией огневиски, она почувствовала удивление. Не слабый его отголосок, а вполне адекватное человеческое удивление. Бокал она приняла — пить уже не хотелось, но всё ещё надо.       — Пейте. Пейте и рассказывайте.