Миф о девятом вале

      Билл ушел, проверив все защитные чары на доме Гермионы, наложив десяток новых, заново запечатав камин и обойдя все комнаты. Он едва не заметил в гостиной трость Малфоя, которую Гермиона в последний момент успела уменьшить и спрятать в рукав. Выделывать такие штуки под носом у опытного мракоборца было страшно и сложно, и, когда их с Малфоем оставили, наконец, вдвоем, Гермиона почувствовала, что напряжение из неё выходит огромными волнами. Она тяжело опустилась на диван в гостиной, вынула из рукава уменьшенную трость.       — Это ваше.       Малфой взял её за крошечный набалдашник и бросил о пол. Трость выпрямилась до обычного размера и подпрыгнула ему в руку, ещё мягкую ладонь месье Бернара. Рыжие волосы на глазах росли и белели, волшебник постепенно возвращал свой облик.       — Хорошо хоть по шкафам не рыскал, — криво улыбнулся Люциус, усаживаясь на диван напротив неё, — мантию-невидимку пришлось бы объяснять.       — И это как минимум, — согласилась Гермиона, снимая, наконец, запыленную джинсовую куртку. Ощущения были странными.       Кто бы мог подумать, что героиня войны станет покрывать Пожирателя смерти! Скрывать от собственных родственников, от любимых друзей! Когда сегодня прибежал Патронус Джинни, и стоящий рядом с Гермионой Малфой сел на метлу, велев ей ждать, та даже не подумала возражать. Может, потому что ему не выгодно было как бы то ни было вредить Джин. Или потому что после вылазки в лагерь она стала больше ему доверять. Или потому что положиться на него было проще всего.       Гермиона рывком поднялась и отправилась в душ. Горячая вода, холодная, горячая. Он враг. Он вероломный как Роберт-дьявол. Очнись, Гермиона. Ему это выгодно.       Но лучше было думать о Малфое, чем о невыносимом чувстве дома, которое возникало рядом с шумными рыжими людьми. В этом доме она чужая, отделенная от них тонкой черной тканью траура. Они напоминают ей о Роне так сильно, что жить становится катастрофически невозможно. Обручальное кольцо жжет палец, глаза жгут слезы, которые выпускать нельзя. Нельзя думать об Уизли. Лучше думать о Малфое. Не получалось. Получалось вспомнить свадьбу, и первое мирное Рождество, и… Горячие струи, холодные. Ещё холоднее — не думай! Не смей! Забудь!!!       Сам Люциус остался в гостиной — вынул из недавно появившегося в доме кожаного саквояжа схемы и планы, что-то писал, чертил и считал. Рядом лежала стопка книг по истории артефактов — его развлечение на ближайшую ночь.       Волшебник работал и невольно слушал, как на втором этаже ходит Гермиона. Она бродила по своей спальне, по коридору, даже открывала пустую третью комнату и шагала там из угла в угол одинаковыми размеренными арестантскими шагами. Это отвлекало.       Он слышал, как ведьма спустилась на кухню, пошуршала и снова поднялась к себе, не заглянув в гостиную. Притихла на несколько часов спокойной малфоевской работы.       Едва Люциус как следует углубился в особо сложный артефактоведский справочник, что-то на самом краю слуха отвлекло его. Кто-то разговаривал, далеко и едва слышно. Оживлённо.       Он вынул палочку и проверил дом на наличие чужих, но кроме них двоих никого не было. Значит, говорить могла только Гермиона. Маг поднялся по лестнице, держась как можно ближе к перилам, чтобы ступеньки не скрипели. У дверей её спальни он прижался ухом к щели и прислушался.       — Очень трудно, мама, очень… Нет, не ела. Но я смогу, я уже! Ахах, нет, пап, ну ты что! Когда она…       Лицо Малфоя вытянулось. Он вложил палочку в трость и, стараясь не шуметь, спустился на кухню. Открыл шкафчик с зельями и отодвинул травы и склянки. Из примеченных им раньше пучков беладонны, ветровека и гардении не хватало по одному, как не было и пузырька с мертвой водой. Гремлинова ведьма готовила дурман-траву, чтобы вызвать видения погибших близких. Горгулья её раздери!       Этого ему не хватало! Дёрнул Мерлин связаться с младенцем… Можно подумать, это выход. Что ж за поколение такое! От злости Люциус снёс со стола фарфоровую сахарницу. Он же видел травы, видел, что Гермиона явно прячет их в ящике, но всё же надеялся, что она, как обещано, умная, и готовит хотя бы зелье забвения, чтобы спокойно спать, а не вот это вот всё! Идиотка! Мерлинова дура! Не хватало провалить идеально срежисированный план из-за малолетней эфироманки!       Волшебник вытряхнул на обеденный стол беладонну, гардению, с особым злым удовольствием — запрещённый к продаже ветровек. И где только достала, зараза? Получилась вполне себе приличная куча.       — Инсендио!       — Нет!!! — закричала от дверей Гермиона, прибежавшая на шум от разбитой сахарницы.       Но травы уже горели, а Малфой, не церемонясь, ухватил волшебницу за волосы. Она закричала от боли, но он не обращал внимания — рывком подтащил её поближе к кухонным шкафам, вынул флакончик отрезвляющего зелья живой воды, зубами выдернул пробку.       — Отпусти!       — Мандрагора тебе, дура, — ругнулся он и потянул её волосы вниз, заставляя Гермиону запрокинуть голову. Влил зелье ей в рот и только когда она выпила всё, с презрением оттолкнул от себя.       Волшебница споткнулась, потеряла равновесие, но удержалась за спинку стула и не упала. Закашлялась, едва не подавившись. Зло обернулась всем телом на Малфоя. Её слабость и апатичность, так раздражавшие волшебника в эти недели, слетели напрочь.       — Вы не имеете права! — и глаза её стали острыми, как у горностая.       — Уверена?       — Я могу остановиться в любой момент, это моё личное дело!       — Если раньше не сдашь нас за дозу ветровека!       Гермиона замолчала, с болью глядя на догорающие пучки. Вытерла мокрый от зелья рот.       — Вы не понимаете… вы ничего не понимаете.       Малфой неприятно засмеялся.       — Куда уж мне. Меня жена в зале суда подвела под смертный приговор. Я понятия не имею, где мой сын, и жив ли он вообще, и ты мне говоришь, что я не понимаю! Ты думаешь, фантом твоего мужа тебе как-то поможет? Ты думаешь, это его воскресит? Да это даже не воскрешающий камень, это просто галлюцинации!       — Он все равно не приходит, — вдруг горько, едва слышно ответила Гермиона и села за стол. Запустила пальцы в горячий бесполезный пепел. — А что с Драко?       Люциус пожал плечами и вынул из ящика огневиски и бокал. День за днём он приучался к позорному для аристократа месту — кухне. Налил алкоголь, покрутил стакан.       — Не знаю.       — И ищете не его, а свои деньги? — саркастично уточнила Гермиона. — Потрясающая отцовская любовь. Какая преданность…       — Очень трудно искать по целому миру, знаете ли. Я два года пытался.       В мозгу у волшебницы, трезвеющей от живой воды, мелькнула картинка Беллатрисы Лестрейндж в подвале молодоволшебников.       — А в той тюрьме в лагере? Вы даже не проверили камеры! Если он там?       Малфой выпил огневиски.       — Единственное, что я знаю наверняка — Драко нет в Британии, — ответил Люциус нехотя. — На территории страны за ним установлен магический надзор, и появись он здесь, всё очень здорово изменится, такое трудно будет пропустить. Так что, если мой сын жив, у него хватает мозгов не высовываться.       Гермиона сглотнула ком в горле и потянулась за кувшином с водой. Люциус замолчал, отпил виски, наклонил голову, рассматривая жидкость в стакане.       — Ещё раз что-то подобное выкинешь — убью, — предупредил он спокойно, и из уст Пожирателя смерти это действительно было серьезной угрозой.       — Ещё раз распустите руки — пожалеете, — не осталась в долгу Гермиона.       — Вот и договорились.       Они действительно договорились. Весь май и начало июня Малфой с Гермионой жили мирно, почти пасторально. Никто не пытался атаковать миссис Уизли-Грейнджер, никто не следил за домом, не преследовал её на улице. Кто бы ни был убийцей Дина Томаса, Лаванды Браун и Мариэтты Эджком, за Гермионой он не охотился, во всяком случае — сейчас. Да и выбор последней жертвы ставил под сомнение старую версию о том, что убивают близких Гарри и Гермионы.       Расследование снова зашло в тупик. Мариэтту, найденную обнаженной в собственной постели в крови и розовых лепестках, похоронили с почестями, достойными молодоволшебницы. Билл разрабатывал версию, что Эджком могли зарезать из ревности — не зря в её доме всё говорило о том, что она ждёт любовника — и просто скопировать почерк убийц Рона, чтобы дело выглядело политическим. Гарри сомневался, но версию в разработке оставил. За неимением других, хоть сколько-нибудь правдоподобных.       Обо всем этом Гермионе не говорили, но требовали от неё и её заботливого дядюшки максимальной внимательности. Те соглашались, не уточняя, что и так осторожнее чем кто-либо может себе представить. Они по-прежнему то и дело исчезали из дому на несколько часов, ничего не объясняя друг другу, но недоверия между волшебниками стало со временем меньше.        Гермиона с трудом заставила себя относительно нормально питаться. Каждую неделю ей это удавалось всё лучше, зелье было нужно всё реже. Ещё дважды они с дядюшкой Дамьеном были в гостях у Уизли, и оба раза по возвращении домой Гермиона удержалась от дурман-трав, хотя это и не сделало её счастливее ни на драхм. Вечерами они обыкновенно были заняты бумагами: он — книгами по артефактам, она — старыми газетами. Волшебники располагались в гостиной, и иногда переговаривались за работой: когда нужно было уточнить что-то по законопроектам, тайным договорам, дореволюционной или нынешней расстановке сил — кто что лучше знал. Ещё Люциус заставлял Гермиону запоминать карту Мэнора — на случай, если ей придется пойти вместе с ним.       Гермиона по-прежнему не улыбалась и не смеялась, но после инцидента с дурман-травами она больше не была похожей на выброшенную на берег рыбу. По крайней мере, не так сильно. Здоровая искра жизни разгоралась очень медленно, но верно.       Она начала упражняться в боевых заклинаниях, используя для этого пустующую комнату на втором этаже. Когда долго не получалось одно особенно заковыристое и сложное, Малфой ей подсказал связку в движениях кистью, и с тех пор часто присоединялся к ней, закатав рукава неизменной белой рубашки. В этих изнуряющих дуэлях им было хорошо и свободно.       Во второй вторник июня, жизнерадостный и жаркий, Гермиона Грейнджер и Люциус Малфой обедали вдвоем на посветлевшей за последние недели кухне.       — Совершенная гадость, — Малфой ножом снял с вилки кусочек маринованного угря по-тролльски.       — Вы покупали, — отозвалась Гермиона с непонятной интонацией дружеского злорадства.       — До революции их делали в нормальном соусе, а это, простите, эрзац.       — Мне нечего вам ответить, мистер Малфой, я пробую такого угря впервые в жизни. Надо сказать, не впечатляет.       — Ещё бы! Судя по вкусу, вместо смоковницы добавили какую-то дешевку вроде цеппелин.       — Маглократия в действии. Берите пастуший пирог, право слово. Уж за него-то я ручаюсь.       В дверь постучали — долго и настойчиво. Волшебники переглянулись. К Гермионе никто и никогда не приходил — она и раньше была против гостей, а с появлением Малфоя и подавно никого не принимала.       Люциус вынул волшебную палочку и кивнул Гермионе открывать. Она пошла к дверям, а он остановился за углом кухни, готовый в любой момент вмешаться.       — Кто там? — спросила уверенно.       — Гермиона, открывай, — послышался голос Виктора Крама, — это я.       Волшебница обернулась на Малфоя и кивнула — все в порядке. Тот бесшумно скользнул в ванную, и тогда она нажала на дверную ручку.       — Ты не ответила на мою сову, я волноваюсь, — сказал он строго, переступая порог. — Здравствуй.       Гермиона дала поцеловать себя в щеку, отступила на несколько шагов и прикрыла двери, чтобы чем-то себя занять и не показать неловкости. Она действительно забыла ответить на сову, и письмо Виктора так и лежало в спальне на трюмо.       — Я совсем забыла, что твой выходной сегодня, — призналась она, — прости.       — Н-ничего, я… Я понимаю. Пойдем? — выражение собачьей верности на его суровом лице выглядело нелепо. Тот, кто не знал, что Виктор Крам умеет быть жестоким, посмеялся бы над ним в эту секунду.       — Сейчас? — ужаснулась ведьма. — Я не готова! — поспешила оправдаться она.       — В четыре после полдень? — терпеливо уточнил Виктор.       — Хорошо. Я трансгрессирую к тебе. Куда пойдем?       — Предлагаю пикник. Я возьму…       — Договорились, Виктор. Я на всё согласна. Давай встретимся на Косой аллее?       Она выпроводила Крама с плохо скрываемым облегчением. Закрыла двери и выдохнула. Люциус вышел из ванной, склонил голову на бок.       — Ничего не говорите, — попросила она, верно оценив его насмешливый взгляд. — Я ушла собираться.       Гермионы не было два часа. Наконец, в начале седьмого хлопнула входная дверь, но ставшего традиционным «Я дома!» не прозвучало. Малфой в гостиной отложил бумаги и откинулся на кресле. Щёлкнула дверь в ванную.       Он совершенно точно не собирался вставать к ней навстречу, но ноги сами понесли в прихожую. Туфли-лодочки лежали неаккуратно по разные стороны коврика. Рядом валялась сумочка. На полу были брошены пыльник, юбка, камея на ленте и белая блузка — по всей видимости, Гермиона сбрасывала их по дороге. За дверьми было тихо — вода в ванной не текла.       Озадаченный Люциус, с трудом наклонившись из-за больной ноги, поднял блузку — на белом капнуло красным. Ему очень хотелось, чтобы это оказался чили, но тонкий хлопок был испачкан кровью. На вороте не хватало нескольких пуговиц.