Миф о девятом вале

      — Ещё раз услышу от тебя Экспеллиармус — отберу палочку, — угрожает Малфой и дёргает плечом — всё-таки Гермиона зацепила его. Он давно бросил на пол их пустой третьей комнаты камзол и закатал рукава белой рубашки старинного сильфидовского кроя.       — Я посмотрю, как это у вас получится, — не остаётся в долгу Гермиона и, откатившись к окну, швыряет в него Ступефаем.       Они тренируются уже час, и оба устали, но ни один не готов сдать победу другому. Укрепляющее зелье, которое они все ещё пьют после неудачной попытки попасть на остров Лейн, держит не долго. Пять минут бой — десть минут отдыха — снова за палочки. Отросшая причёска мешает ей, и Гермиона в перерыве перетягивает кудри кожаной лентой, упавшей с волос Малфоя. За окном — утро. На душе — тишина.       Экспульсо. Орбис. Протего. Левикорпус. Перерыв.       Они сидят под стеной плечом к плечу, и прямоугольник утреннего света ползёт по полу к их ногам. Паркет пахнет кедровой смолой и воском.       — В «Пророке» написали о Краме, — говорит Малфой и осторожно косится на неё. — Он уехал на родину. Как по мне, повод достаточно неубедителен.       — Знаю, — тихо отвечает она и смотрит, как свет добирается до её кроссовка. — Сова вчера принесла от него длинное и достаточно нелепое письмо. Он надеялся, что я его остановлю.       Гермиона жмёт плечами и смотрит на Малфоя, склонив голову на бок.       — Зачем он вообще был нужен? — в голосе бывшего Пожирателя звучит что-то неясное, кажется, угроза.       — Забини искала. Я, конечно, не знала, что именно его ищу. Но не у Писчего же мне спрашивать, правда?       — Правда.       — Виктор оказался неплохим информатором. Так ничего и не понял, бедный.       — Сколько у вас неожиданных граней, Гермиона, — усмехается Люциус, и голос его теплеет. Он стучит палочкой по носкам сапог, сбрасывая на пол несколько синих искр. Его палочка то и дело искрит последнее время. — Кто бы мог подумать: вы — и долгая продуманная манипуляция!       — Я и похищение человека с целью шантажа, скажешь, лучше, что ли? — саркастично интересуется она.       — Чего?..       — А вы никогда не интересовались у Скиттер, куда она пропала после Турнира Трёх Волшебников?       Он слушает историю о стеклянной банке, незарегистрированном анимаге, жуках в волосах и тихо смеётся. Светлые волосы закрывают от неё его немолодое лицо. Прямоугольник света доползает до их коленей.       Гермиона ударилась затылком о затянутую в грязный замызганный шёлк стену своей тюрьмы. Был вечер, и в зарешеченное окно за светлой, тоже грязной кисеёй уже не было видно солнца. Она сидела на паркетном полу, который точно так же пах тёплым кедром, и ничего не ждала. Только бы он уехал. Только бы Гарри остановился. Только бы у неё хватило сил играть до конца. Сегодня у неё всё получилось, но что будет завтра? Через неделю?       Она бы умерла уже давно — смерть пришла за Гермионой Грейнджер в двадцать лет. Но сначала была месть, а потом был Малфой, и вдвоём они продержали её чуть больше двух лет, и даже почти вытащили на поверхность. А теперь, обнажённая душой, она принимает возмездие. Не важно. Только бы он уехал. Только бы Гарри остановился.       Джинни украла у Джорджа ключ от склада «Вредилок Уизли» только на второй день после договора с Малфоем. Фред был тем ещё параноиком, и помимо охранных заклинаний навесил на двери замок размером с кулак и с заклинаниями почище, чем в Гринготтсе, и уже не рыжей ведьме пришлось неслабо повозиться, чтобы не завыла сирена. Со склада Джин утащила с десяток следилок и всего, что хоть отдаленно было на них похоже. Она понятия не имела, какие именно нужны, и потому взяла всего. Пауки, кнопки, реагирующие на звук, на скрежет металла, скрип дерева или движение воздуха, на взмах палочки. Выпускающие дым, искры, вонь, вой. Потом украла у Гарри все бумажки изо всех карманов, нового стола и портфеля. Пока копировала— думала, а не отправиться ли в кондитерскую, тиснуть ещё и пару плиток шоколада. Воровство, оказывается, не слабо помогает в жизни, нужно отточить умение. А всему виной — криминальное детство с тасканием метел из сарая, между прочим.       За три дня, которые прошли с вечера их договоренности с Малфоем, Джин поняла ровно три вещи.       Первое: она решила сотрудничать с самым мерзким из возможных Пожирателей смерти, из-за которого чуть не погиб Гарри. Плевать на Волдеморта в дневнике и в её голове. Не плевать на Волдеморта, который выпустил василиска из Тайной комнаты. Он бы никогда не освободил эту тварь, если б Малфой не сунул ей, Джинни, гремлинову тетрадь Том Реддла. О, разумеется, «Он не знал», «Он не думал» и «Он не предполагал»! Но интересно было бы посмотреть на этого чистоплюя, если бы дневник получил его драгоценный Драко. Если бы это Драко провалялся на больничной койке булыжником месяцев шесть как Гермиона. Если бы это из Драко тянули силы: сначала по ниточке, по капельке, а потом черпали ведрами. Если бы Драко тихо лежал на каменном полу в Тайной комнате, считал секунды и гадал, кто его добьет — призрак Реддла или василиск.       Второе, что поняла Джинни: самый мерзкий Пожиратель смерти прав. Это они сами виноваты во всем. В смерти Рона и родителей Гермионы. В том бардаке, который сейчас творится в стране, в её семье, во множестве других семей. Им, оказывается, и Волдеморт-то никакой не был нужен, чтобы самих себя разломить на прутики, а прутики — на щепки. Они виноваты. Они должны платить.       Третье — она потеряет Гарри. Любое счастье разлетится вдребезги, если нет возможности поговорить по душам. А уж их-то отношения и без того балансируют на краю вулкана, причем давно. Джинни исцарапала себе руки в кровь и искусала изнутри щеки чуть ли не до язв, лишь бы только не проговориться. Она одергивала себя каждую минуту, когда он целовал ее, когда улыбался, когда она врала, что делала сегодня, когда Кикимер спрашивал: нести чай с липой или с чабрецом. Она уговаривала себя, что это для его же блага, что правда — вещь опасная, особенно, когда ты на прицеле у невыразимцев, что Гермиону они все равно вытащат, а если что-то случится с Гарри, она не переживет. И с нервным смехом хватала себя за подбородок, боясь нащупать длинную белую бороду. И очки-половинки на носу. Может, это всё-таки не правильно?..       У неё дрожали руки. Когда-то у Гермионы дрожали от голода, а у Джинни вот — от напряжения, нечеловеческого какого-то напряжения. Будто идёшь по льду весной. И ловишь слухом его треск. И идёшь осторожно, будто это реально может помочь. А лёд всё щелкает — глухо, близко, страшно. Лёд треснет, побегут разломы, и она ничего не сможет сделать — до берега слишком далеко. Щелк. Невыразимцы. Щелк. Гермиона. Щелк. Малфой. Щелк…       — Джин? — Гарри тронул ее за плечо. — У тебя странное лицо.       Джинни моргнула. Они завтракали на кухне, которая её стараниями последние пару месяцев выглядела вполне симпатично. Круглый стол, яркая скатерть, абрикосовое варенье, подсвеченное разноцветными стеклышками дверок буфета. Что-то есть все-таки в этом мерлиновом аристократизме, вот взять хотя бы вилки с монограммами. И салфетки в крахмале. Рядом на стуле лежала новая мантия — вечера прислали от мадам Малкин. Она не радовала, хотя Джин ждала эту гремлинову вышивку больше месяца, и периодически перебирала тяжёлые, будто тисненые нитками складки красивой вечерней мантии. Ложь давила сердце.       Гарри допил чай, выцарапал на тарелку последнюю изюмину из кекса, усмехнувшись, сдул крошки с ладони. Покосился на мантию, нахмурился. Гарри не задал ей ни одного вопроса, когда три дня назад вечером она вернулась и, вцепившись руками в его свитер, бормотала: прости, прости, пожалуйста, была не в себе, люблю, прости, больше никогда не буду. Он молчал, обнимал, не отпускал от своей груди её голову, укачивал. Когда Джин перестала бормотать, давясь словами, легко поцеловал в макушку и спокойно сказал:       — Знаешь, а я распылил Дамблдора.       Ледяная шипастая тварь у нее под ребрами растаяла, и Джин расхохоталась. И ещё смеялась, когда Гарри её целовал.       А теперь она ворочалась снова.       Поттер встал, подхватил со стула портфель и направился к камину. Третий день в архиве, работа начинается в восемь, заканчивается в восемь. Что там делать так долго в этом склепе, набитом папирусами и пергаментами? Роскошная вышивка под пальцами. Зачем она заказала такую вычурную вещь, если носит джинсы и кроссовки? А, да, в пику маглократам. Надо было ещё шляпу и платье с кринолином и шнуровкой… Джин почувствовала, как муж поцеловал ее в висок, как всегда перед уходом, и подняла голову от мантии. Может, это всё, вот это совсем всё — не правильно?..       — Гарри! — она вскочила, опрокинув стул, — Гарри, я…       Муж бросил через плечо такой же взгляд как тогда, при аресте — короткий, твердо-каменный. Повернулся. Она вспомнила молодоволшебников в форме, зеленое пламя и вновь вцепилась ногтями в ладони. Вдохнула, прошептала, чтоб не слышно было как дрожит голос: «Я… Я тебя поцелую чуть-чуть, ладно?» И ободрала губы о жёсткий форменный воротник.       За Гарри полыхнул привычно-кедавровский огонь, Джин ровной, четкой походкой поднялась в спальню, повертела палочку, пытаясь вспомнить заклинание тишины, не вспомнила и ткнулась лицом в подушку, чтоб портреты не услышали ее скулеж. Через час её ждёт мама. Чай, утешения, не выдать себя. И как можно скорее обратно.       Входя посреди белого дня в дом на улице Гриммо, 12, можно было услышать всё, что угодно: от выездного совещания аврората до завываний Кикимера, от причитаний Молли Уизли до хохота Тедди Люпина. Чего там отродясь не было слышно, так это смеха почтенной Вальбурги Блэк. Смеха открытого, девчоночьего, задорного.        Джинни Поттер, вернувшаяся после выматывающего душу семейного чаепития, тихонько прикрыла входную дверь, невольно удивилась отсутствию в прихожей пыльного Дамблдора и прислушалась.       — А потом домовики, отчаявшись приклеить перья обратно на павлинов, спрятали их под свои полотенца, — безжалостно продолжал голос, знакомо и неприятно растягивающий гласные. Вальбурга заливалась ещё громче, так, что из-за неё было почти совсем не слышно Малфоя, — …и они падали на ковры… а потом отец… Добби… ковра… а Цисси…       В эту секунду смех Вальбурги оборвался.       — Позор дома Блэков!!! — заверещала она без разгона. — Гадкая девчонка! Так поступить с тобой! Что она, что её сестра, дурное, дурное семя!!! Хоть Бэллочка, любимая моя девочка, не предала нас! Такая славная, такая добрая была наша Бэллочка!..       Джинни в коридоре поперхнулась, но не пошевелилась. Малфой молчал.       — Она тебя не достойна, — резюмировала Вальбурга со всей своей бескомпромиссностью. Джинни подумала, что предать такую сволочь как Малфой — это, наверное, эпический подвиг и вообще очень даже хороший поступок. Нарцисса в её глазах как-то заметно выросла и побелела.       — Возьмёшь другую, мальчик мой, — продолжала приказным тоном мадам Блэк. — Выбери себе кого понадёжнее.       — Уже, — тихо уронил Малфой, но Джинни услышала и вытянула голову, чтобы не потерять ни звука. Удлинители ушей были в кармане, но поверх них лежали упаковки тыквенных котелков в шуршащей обёртке. Вынуть уши тихо не было никакого шанса.       — О! — оживилась мадам. — Чья? Блэков больше не бери, перевелись, гриндилоу их подери.       — Не наша, итальянка, — легко и убедительно солгал Люциус. Джинни точно поверила бы ему, если бы три дня назад не бродила битый час по Омуту памяти в воспоминаниях Малфоя, в которых было очень, очень много Гермионы. Влюбленный Пожиратель — это очень удобно. Не понятно, насколько надёжно, но удобно. Это шанс, возможность и, быть может, счастливый билет. Этот факт, правда, Джиневру не радовал, наоборот — раздражал. Быть чем-то обязанным врагу — мерзкое чувство. Особенно врагу, который живёт в доме твоей невестки. Вдовой невестки!       Первое время после гибели Рона идеалистка Джинни подсознательно ждала от Гермионы чего-то такого романтично-правильного: вечного горя и посмертной любви. Никаких мужчин. Ну, потому что, случись что с Гарри, Джинни так и поступила бы: работа, племянники, память о муже. Но два года, которые Гермиона гасла и оплывала как свеча, испугали маленькую рыжую ведьму. Хотелось для Гермионы счастья. Только какого-то правильного счастья. Чтобы память, и племянники, и вот это вот всё. И хотя Джинни не могла сейчас думать о том, что Гермиона впустила в дом/спасала/кормила/лечила темного мага и бывшего врага, хроническая неприязнь к Пожирателю усилилась и заиграла новыми красками.       — А! — возмутилась Вальбурга. — Итальянки-макаронницы! Вздорные ведьмы! Ни терпения, ни мудрости, ещё и руками машут как мельницы.       — Эта другая.       — Другая, — не поверила мадам. — То-то тобой можно боггартов пугать, такой ты счастливый. Другая! Хоть аристократка? Не бери беспородных, даже чистокровных. Они все непредсказуемые. Вон, хотя бы взять… Эта твоя, Ромильда, Розамунда…       — Роланда.       — Вот! Роланда, — Вальбурга произнесла имя с явным отвращением, — работать в таких почтенных семьях и спать с хозяином! Бедная Персея, сколько слёз из-за этой выскочки! Ты тоже хорош, нашёл с кем… Одно слово — хроническая предательница. Ну что ты молчишь?       Тишина. Джинни осторожно перекатилась с пятки на носок и вытянула шею ещё дальше.       — А-а-а… Боишься. Боишься, что предаст и эта. Итальянка твоя.       Джинни беззвучно фыркнула. Оказывается, Вальбурга Блэк была ещё и крайне проницательной особой. Но вообще да — грязнокровок она узнавала в ту секунду, когда они пересекали порог дома. Хорошо хоть она любит этого треклятого Малфоя и не сдаст его Гарри. Потому что как объяснить мужу посещение дома Пожирателем, она не представляла.       — Привязать к себе намертво можно только мёртвого, мой мальчик, — сказала тем временам мадам Блэк.       А вот это она права. Джинни потеряет Гарри. Очень скоро потеряет, если не скажет ему о Малфое. А если скажет — подведёт мужа под застенки Отдела тайн. Лёд не только под ногами. Лёд ещё давит на плечи вместо неба.       Меж тем пауза затягивалась. Джинни перекатилась ещё на полстопы вперёд, внимательно следя за кроссовком: чтобы даже воздух не пошевелился. Больно дёрнулась повреждённая мышца. Интересно, тот факт, что они с Малфоем оба хромают — это насмешка или намёк? Кроссовок закончил свой путь, и миссис Поттер уткнулась взглядом в сапоги драконьей кожи. Подняла взгляд, не поднимая головы. Хозяин сапог с ехидным интересом наблюдал за её попытками двигаться бесшумно. За его спиной на натюрморте стояла, сложив руки на груди, Вальбурга.       — Полюбуйся, Люциус, — прокаркала она, — кто живёт в моём доме! Ни воспитания, ни образования, — воскликнула она так горестно, как будто дом Блэков находился как минимум в её сердце.       — Зато входить без приглашения — верх галантности! — разозлилась Джиневра.       — Потомку славного рода Малфоев нет необходимости ждать приглашения предательницы крови, чтобы войти в мой дом!!! — сорвалась на визг Вальбурга. Люциус закатил глаза.       — Вы решили наплевать на неё вместе с вашим бестолковым муженьком? — зашипел Малфой на Джинни, едва они закрылись в библиотеке.       — Вы ошизели вламываться в дом Главного Аврора?! — не осталась в долгу бывшая рыжая, упирая руки в бока.       — Он не аврор, а вы прошляпили первый эксперимент, бесполезная вы пикси. Гермиону вывозили сегодня утром.       — Сами вы бесполезный! — выпалила ведьма и осеклась. Обвинение было детским и глупым, а Малфой над ней возвышался большой и страшный. Глаза его горели злобой. Он был не только самым мерзким Пожирателем смерти. Он был ещё и одним из самых жутких.       — Вы видели её? — спросила очень тихо, и — позор — жалобно.       Люциус кивнул, перестал нависать над ней, обошёл, хромая, и уперся кулаками в высокий столик посреди библиотеки. Он тоже нервничал, и скрыть это было невозможно.       Малфой видел Гермиону этим утром у особняка Гринграссов. Несколько секунд — пока её выводили за ворота, где возможна трансгрессия. Зелёная тюремная роба, бестолково спутанные волосы. Несколько секунд, охрана с выпущенными магическими щитами. Ни ударить, ни отвлечь. Хлопок трансгрессии. Тяжёлое чувство в груди — беспомощность. Болезненная ниточка в мозгу — он мог увезти её уже давно, в одну из бесконечно-синих ночей.       — У особняка Гринграссов, я видел её сегодня утром, — тускло ответил Джиневре Малфой и отстегнул от пояса трость. — Потом они трансгрессировали, а я понятия не имею, куда!       — Я ничего не знала об эксперименте…       — Зато могли бы продиктовать адреса, — с предельной вежливостью предложил он и вынул палочку из трости. Джинни инстинктивно вжалась в дверь и уже нащупала свою палочку, когда Люциус просто приманил пергамент и перо в полупустую чернильницу на столе.       — Пишите. Где были убийства.       — Вам с координатами? — спросила Джин язвительно. — Широта, долгота, четырнадцать минут, двадцать шесть секунд?..       Малфой посмотрел на нее, явно прикидывая — утопить или разорвать на части. Джини скривилась, фыркнула, крикнула Кикимера. Передернулась от отвращения, глядя, как беспредельное обожание разливается на шишковатой эльфийской морде любителя чистокровных хозяев при виде Люциуса.       — Кикимер, принеси блистательному гостю чаю, он с мадам Блэк ещё не поделился трогательными воспоминаниями о том, как ловко добрая девочка Бэллочка прикончила Добби. Ждите, — неожиданно для себя рявкнула она Люциусу, чувствуя, что снова хочет рыдать в подушку, — сейчас буду проверять все документы, которые украла у мужа. Все было недосуг было, знаете ли нам, бесполезным пикси.       Закрыться в кабинете Гарри, учитывая, что в ее собственном доме чуть ли не царит Пожиратель — все равно что повернуться спиной к Малфою-младшему и его подпевалам в подземельях. Но разрыдаться перед Пожирателем — ещё хуже. Джин стекла по стене на пол, продышала, вытащила из карманов упаковки тыквенных котелков, удлинители ушей, полурастаявшие конфеты, две заколки для волос и груду обмусоленных обрывков, ранее бывших бумагами в столе Поттера. Она неосознанно рвала их сегодня в Норе, сунув руки в карманы, чтобы молчать, не броситься на брата с кулаками, не наорать на маму, не спросить у отца, что будет дальше. Чтобы попытаться спокойно поговорить с каждым. Обнять. И вычистить их карманы. Потому что у Гарри не было списка следственных экспериментов. Она проверяла это каждый день, когда воровала у него.       На пятом огрызке были адреса, которых она не знала — Мариэтты Эджком и Дэнниса Криви. О Трюк она ничего не узнала, дома у Дина бывала, а Лаванду Джинни самолично нашла на берегу Лемана. Ещё на одном листке, менее засаленном, были точные даты убийств. Дин первый — она и так хорошо это помнила. Значит, по логике, это на его адрес возили Гермиону сегодня. Потом Лаванда, Мариэтта и Дэннис. Как там его сын, интересно? Невилл говорил, что Орла совсем без денег, может, ей отправить с совой? Жена героя и подруга убийцы представила, как бы сама среагировала на подобный презент, и ткнулась головой в колени. Это не жизнь, это даже не кошмарный сон, это одна из картин какого-то испанского сквиба, альбом которого Гермиона купила и восхищалась, вынося им с Роном мозг. Не картины — полный мрак. Дверь в пустыне, прозрачная баба с горой в шее, часы, ползущие по ветке, и чьи-то глаза, битком набитые черепами. Рон ёжился и бормотал, что у него появился новый боггарт — он сам, живущий среди всего этого беспредела. Вот Рона надо было сюда, пусть бы и разбирался со своим боггартом, со своей женой, со всей этой… этим… сюрреализмом, вот! Она б ему и песочка наколдовала, для полноты картины.       Жена героя вышла в гостиную, кинула на стол восстановленный пергамент, забрала из-под губ Пожирателя чашку чая, которую тот собирался пить, и выпила сама. Может, повезет, он ее убьет, и все закончится? Но Малфой слишком сильно в ней нуждался, хотя никогда бы в этом не признался.       Следилки Уизли были практически бесполезными. Малфой и Джинни перепробовали их все и все забраковали. Отобрали несколько подходящих кнопок и снова отмели. Всё же, изобретения братьев Уизли были игрушками. Хорошими, необычными, остроумными, но — игрушками. В тот день волшебники трижды поссорились, чуть не взорвали дом в Стратфорд-на-Эйвоне особо опасной оранжевой кнопкой и ни к чему не пришли. Наутро, мрачные и недовольные друг другом, встретились на условленном месте и вместе трансгрессировали к бывшему особняку Гринграссов, где маглократы содержали политических преступников на время следствия. Джин и Малфой убедились, что Гермиону трансгрессировали для следующего эксперимента, и рванули на берег Лемана — место убийства Лаванды Браун. И никого там не обнаружили.       Комната была маленькой, серо-зеленой и какой-то ломкой. Косые стены, многоярусный потолок, неровный пол, разноразмерные окна — одно большое и круглое, второе маленькое и треугольное. Забавная мешанина магловского и волшебного: горы книг, дисков, перьев и шариковых ручек валялись на столе и на полу. Под красивой кованой кроватью с васильковым покрывалом — кубики рубика, разноцветные каменные шарики и свечи.       Следователи растянулись вдоль стены на начертанных в воздухе стульях, Гермиона осталась стоять, прижавшись к дверному косяку. Пристроила руки в наручниках на бедро, подбородок на плечо, заговорила монотонно, как на уроке по истории магии. За её спиной, в коридоре, виделось трое охранников, замаскированных под магловских полицейских.       — Я открыла дверь Тройным заклинанием, оно не самое сложное, но довольно редкое. Я сама раньше так запирала наш с Роном дом. В комнате горели свечи, много свечей. Мариэтта лежала на кровати, спиной к двери, замотанная в одеяло, в огромных наушниках. И ещё миндаль везде, на блюдцах и в вазочках, жареный. Люблю это запах.        — Что-нибудь еще? — переглянулись авроры, шурша бумагами. Гермиона пожала плечами.        — Я прошла в мантии–невидимке, схватила ее за горло, повернула, прижала квилон к шее, потом к груди. Я спрашивала у нее, зачем она это сделала, но она молчала, кивала и как-то дико улыбалась. Может, была под каким-то зельем, не знаю. Розовые лепестки на кровати, миндаль на полу, но, кажется, был ещё какой-то запах. Не знаю. Не помню точно. Но приятный. Так пахло…        — И кого в вашем воображении убила Мариэтта Эджком? — устало поинтересовался молодой усатый аврор, вручную записывая показания.        Обвиняемая Грейнджер-Уизли тускло смотрела в маленькое треугольное окно, перебирая пальцы правой ладони.        — Меня. Она должна была убить меня.