Письма из 49 психиатрии

День за днём меняется лишь цифра на календаре. Лица людей, что окружают меня, вид из окна, мои красные от боли глаза, мысли - всё остаётся и упорно давит на и без того разрушенную психику. Боль. Я ощущаю ноющую боль, будто внутри что-то было и это что-то вынули, а пустоту даже не попытались ничем заполнить. И эту боль заглушает только облик М. Я её представляю, и она будто оживает, молча ходя по моей небольшой комнатке, осматриваясь. Одиночество рождает такую потребность в ней, что я начинаю вновь плакать. А за красные глаза тут не погладят по головке... Распорядок в этом месте был максимально простой и ограниченный: завтрак, школа, обед, лекарства, тихий час, "личное время" и сон. На ночь никого не кормили, что б уставшие и потерявшие энергию тела спокойно спали ночью, не обеспечивая проблем. Я часто про это думала, про других людей. Все, кого я тут видела - пустоглазые тела с бледной кожей. Они по сигналу принимают таблетки, смотрят сквозь вещи в пугающую пустоту, а при попытке разговора часто могут даже не вспомнить какого-то слова, ведь разговаривать тут - бесполезная вещь. В "личное время" нас всех выводят на задний сад, где, пока все сидят на этих лавочках и перебирают крестики (мне тоже его насильно нацепили на шею), те, кто хоть немного находиться в сознании, лежат на траве и жадно ловят ультрафиолет. Я обычно занимаюсь тем же. Пока моя продрогшая кожа наконец начала греться на этих лучах, я забываю про боль от внутренней пустоты и красных шрамов на руках от этих указок. Мне за последние сутки часто уделялось особое внимание, и за любую оплошность мне пересекали ладони. Молча. И плакать или вздрагивать нельзя было. Так что я привыкла к тому, что руки постоянно кровоточат и кровь в них пульсирует особо чувствительно, больно. Я лежу на этой еле тёплой траве, окружённая розовыми, как её губы когда-то, маргаритками. Лежала и вспоминала, как М не любила солнце, но как она была сама похожа на маленькое солнышко, когда улыбалась. Закрываю глаза и представляю этот совершенно чёткий образ. Эти глаза, длинные ресницы, милейшие щёки, строгие скулы, удивительные губы, что меня так долго манили... Я так хотела поцеловать эти губы! Неужели, я сошла с ума ради этих губ? Ради этого холодного, но чарующего характера? Погрузившись в себя и свои воспоминания, я даже не заметила, как меня кто-то совсем рядом взял за руку. Так слабо, будто боялся... А когда я почувствовала, я интуитивно схватила эту руку, ожидая почувствовать мягкую и такую знакомую кожу, но... Рука была худая, длинная, и этот факт вызвал у меня холодный пот. Я открыла глаза и резко повернулась голову. С высокими скулами и серыми глазами, рядом лежала девушка из соседней комнаты. Волосы её, слега помятые и волнистые от того, что большую часть времени были сплетены в тугую косу и убранные наверх, были как будто разбросаны. Сквозь эти локоны можно было разглядеть окружающие маргаритки, будто они прорастали сквозь них. На редком солнце цвет волос мне показался слегка медовым, быть может даже насыщенно рыжим, но как только облака прикрыли эти лучи, цвет оказался таким же обычным, как и у меня. Я рассматривала волосы долго и молча, подмечая каждую деталь. Вот я заметила, что у неё на ухе небольшая родинка, вот среди ярких волос спрятался бесцветная, как будто седая от слишком быстрого бега времени, прядь. Она смотрела на меня так же, а я этого даже не заметила. Наверное, она, как и я, рассматривала новое лицо в этом хороводе тишины и душевной боли. Не знаю, чем её зацепили мои глаза, но она смотрела ровно в них, моргая вместе со мной. Она смотрела на то, как двигаются мои зрачки, осматривая её тело, и как будто ждала. Чего она могла ждать? Когда я заметила её взгляд, то, видимо, покраснела. Не знаю от чего, но я почувствовала, как на щеках впервые за долгое время выступил румянец. Как когда-то, когда я смотрела на М, когда-то... Она недолго следила за моим поведением и как я пытаюсь второй, свободной рукой прикрыть щёки. А потом тихо засмеялась. Тихо, но весьма мило и звонко. Мне понравился её смех, ямочки на схуднелом бледном лице и я улыбнулась ей. Её смех вызвал у меня доверие и полную уверенность в том, что она попала сюда по ошибке и, скорее всего, обсалютно нормальная. Просто обречена страдать из-за какой-то боли и всепоглощающей дыры внутри себя, где-то между двумя лёгкими. - Здравствуй, - прошептала она. Я не сильно хорошо расслышала её голос, но шёпот казался родным. У меня внутри её голос почти сразу смешался с тёплыми воспоминаниями о таком же родном голосе М. Мои глаза загорелись. - Здравствуй, - так же шёпотом я ответила. - Как тебя зовут? - Меня так давно никто не звал, что помнить своё имя - бесполезная вещь. Такая же бесполезная, как и я. - Это немного грустно. - Наша жизнь это сплошной грустный факт. - Какой у тебя диагноз? - Много чего умного, а по итогу суицидник, шизофреник в депрессии. - Ничего, мы все тут должны были тихо пропасть, но... - шёпот её становился всё отчётливее, а голос оказался таким поверхностным, лёгким, будто им можно только петь или кричать. Да, кричать им, наверное, было бы весьма трагично. Мне казалось, что если она захочет, то сможет заворожить этим криком о помощи, и при этом просто молча смотреть в глаза. - А как зовут тебя? - В карточке написано Аня. - А на самом деле? - А на самом деле я не имею имени, меня бросили без него, как бы это не было жестоко. - Аня? - Да, для тебя я могу быть просто Аня. - Тогда называй меня Яна, - она мне улыбнулась в ответ на мою просьбу, но потом, подумав минуту, изменилась в лице и сказала: - Это точно не твоё имя. Ты не похожа не него. - А на кого тогда похожа? - Не знаю. Наверное, её взгляд мог многое сказать, но я увидела лишь молчание и такую добродушную улыбку. Давно я ни с кем не общалась и этот небольшой диалог, наверное, вселило хоть каплю той надежды, как когда-то это делала она... Вечер. Наконец опустились первые сумерки, в комнате заметно стемнело. Я не стала включать эти лампы, излучающие слишком белый, холодный и жёсткий свет. За окном стали собираться тучи, из-за которых не было видно первых звёзд, которых я так ждала. В очередной раз я села на пол, скрестив ноги, выпрямив спину и смотрела в это окно, на эту решётку. Взгляд, блуждая по уже наизусть выученным углам и белым стенам, остановился на моём старом рюкзаке. Я так и не смогла разобрать вещи, полностью погрузившись в свои мысли, отрицание веры, которой меня пичкают с самого утра и до вечерней молитвы. Я захотела наконец убрать рюкзак подальше, чем огородить себя всё же от прошлого, ведь тут я не ощущала жизни. Было только "прошлое" и что-то впереди. Настоящего у меня как будто не было, оно ровно скользило мимо меня. Встала с пола - в глазах заметно потемнело, от чего я каждый раз шатаюсь. Это скорее всего из-за того, что я почти не могу есть, но это мелочи. Всем на это всё равно, так что я не буду переживать и на этот счёт. Вдруг привычный звоночек, будто каких-то зверей зовут. Этим звоном нас звали в небольшой зал на четвертом этаже. Неявка - наказание, поэтому все, как зомби, опустив головы и сжав красные руки в кулаки, выходили из комнат и шли друг за другом. Вышла и я, но, чуть помедлив, я встала специально в конце, после знакомой Ани. Это хоть как-то давало мне чувство комфорта. Большая комната, в ряды выставленные одинаковые белые лавки, огромный деревянный крест на стене, задернутые шторы и, как следствие, полумрак. Дети рассаживались, не поднимая голов садились и начинали читать про себя молитвы. За всем этим наблюдали прешедшие сёстры. Ни слова, ни лишено вдоха сделать было нельзя. Я, как и всё, села и, сложив руки на колени, опустила голову, закрыла глаза. Но молиться я точно не буду: если бы бог и существовал для меня, то он точно забыл. Забыл или просто покинул тех, кто пошёл против природы и любых законов, против своего же разума. На протяжении всех тридцати минут, что все сидели и беззвучно перебирали губами, я просто вспоминала. Как бы я этого не хотела, но воспоминания лезли. Особенно лезла М, такая вольная. Её облик так близко, что мне казалась, будто я чувствовала её запах, её прикосновения к моей щеке, как когда-то, в один весенний день ...