Другие мечты

Вместо эпиграфа: …нет, мы не пыль - мы Волшебство, забытое на дне столетий, Пыльца, которую со звезд принес в окно Вселенский ветер... Затяжной ванкуверский дождь выдохся только на четвертые сутки, и теперь природа словно извинялась за вконец испорченное настроение – с самого утра едва поднявшееся над горизонтом солнце раскрасило мир настолько мультяшными красками, что хотелось изумленно протереть глаза. Джаред шел по раскисшей тропинке между трейлерами, бездумно щурясь от вспыхивающих колючими искрами дождевых капель и загребая безразмерными кроссовками мокрый гравий – Дженсен наверняка дал бы по шее за расхлябанность, если бы шел рядом. Обнаружился Дженс вполне ожидаемо на пустыре за периметром площадки, и Джаред встряхнулся, зашагал быстрее, завидев джинсовый - уже динов - силуэт возле огромного, в рост, кустарника. Дженсен не обернулся, хотя наверняка услышал приближающиеся шаги, только дернул плечом, - подходи, мол, привет тебе, - и продолжил разглядывать что-то в спутанных ветках. Джаред остановился у него за спиной, едва управившись с инерцией своего большого и нескладного тела, и вытянул шею поверх стриженной русой макушки: - ...и что ты тут нашел? Дженсен подвинулся, освобождая место рядом: - Да вот.. кажется, весна и правда будет. В переплетениях жилистых, потемневших от влаги ветвей апрельское солнце выткало белое цветочное кружево – и Джаред не знал, от чего сильнее защемило в груди, от этого ли невесомого цветка, словно готового сорваться с каждым порывом ветра, или от того, как недоверчиво и странно разглядывал его Дженсен. Будто чудо увидел – и теперь не знал, то ли поверить, броситься, как в детстве, целиком и без оглядки в это ощущение пронзительной радости жизни, то ли фыркнуть и не придавать значения. Сколько он тут стоит вот так?.. Вздрагивает и ежится от падающих за воротник тоненькой джинсовки капель, прячет в тесные карманы вечно мерзнущие ледяные пальцы, разглядывает белые крошечные лепестки, думает о своем, - и кажется, совсем не возражает разделить это с ним, с Джаредом. Не прячется, не гонит… Джареду до сих пор еще трудно свыкнуться с этим невозможным, необъятным счастьем, трудно держать его в груди, в гулкой реберной клетке – оно то и дело прорывается глупыми шутками на людях, дрогнувшей ладонью Сэма, тянущегося к плечу брата, сорвавшимся некстати дыханием на интервью… И теперь тоже – он стоит рядом и чуть позади Дженсена, стараясь ни чем не выдать, как его ведет и плавит от нежности, не спугнуть, но голос подводит, сбиваясь на сиплое: - …у тебя веснушек больше стало… так что - точно весна, Дженс.. *** Съемки в этот день проходят сумбурно и не по плану – словно заражаясь друг от друга предчувствием весны, народ то и дело запарывает то свет, то разметку, то с еще вчера исправного микрофона вдруг пропадает звук, и надо переснимать… и тут же выясняется, что фиг – потому что отвечающая за реквизит в этой сцене Кэтти только что уехала в город, предусмотрительно отпросившись лично у Кима, так что чертыхнуться - и то не на кого. В общем, на часах нет еще и пяти, когда Ким сдается и обреченно машет рукой: - Исчезните все, засранцы, толку от вас!.. Никто не в обиде и не рвется отстаивать профессиональную репутацию – площадка пустеет в рекордные двадцать минут, будто кто-то на ускоренной перемотке прокрутил весь обычно долгий и муторный процесс сбора аппаратуры и сматывания бесчисленных проводов. Солнце еще не сдается, вызолачивая розовым край неба на Западе, когда Дженсен стучит в дверь джаредовского трейлера – Джаред тысячу раз говорил, что не нужно, и Дженсен каждый раз согласно кивал, мол, ага, не буду больше, и снова стучался, и входил только дождавшись торопливого «Заходи, Дженс!» Он как-то спросил у Джареда, всегда ли тот вот так отвечает на стук в дверь и не слишком ли такой прием удивляет остальных посетителей – Джаред только залился удушливым румянцем, и сказал, что нет, не всегда. «Только когда чувствую, что это ты» осталось непроизнесенным – но кажется, Дженсен понял. В этот раз Джаред вырастает на пороге так быстро, что Дженсен не успевает даже отдернуть занесенную руку – а потом уже просто забывает это сделать, оглушенный внезапным натиском, и Джаред так и обнимает его, с неловко завернутой кистью, жмется всем телом, горячим, длинным, не давая опомниться, возразить, что в стремительных весенних сумерках их еще может кто-то увидеть. - Я соскучился, - щекотно говорит Джаред в самое ухо, и, судя по тому, как он дрожит и дышит, это явно только сотая часть всего, что ему отчаянно хочется сказать. Поэтому Дженсен безжалостно затыкает внутреннего рассудочного зануду, готового откликнуться разумным и таким неуместным «да мы же весь день провели вместе, Джей», и вскидывает руки ему на плечи, пряча беззащитность жеста в подступающей темноте. *** - Жить вместе? Сын, ты уверен, что это хорошая идея?.. - голос отца трескается и сыплется кусками отвалившейся штукатурки, разом обнажая все их предыдущие не-разговоры, когда Дженсен прятался в Далласе от ядовитых сплетен о его личной жизни. Просто отсиживался дома, отлеживался, залечивая раны, и не умея даже выплакать засевший под сердцем ледяной комок - отношения с Остином с самого начала обещали закончиться именно так, паршиво, безнадежно, с горько-циничным «ну бывай, мой юный амбициозный друг» на прощание, однако легче от этого не становилось. Новый агент бодро тарахтел в трубку, чтобы Дженсен не унывал, не вешал нос, не парился, и вообще держал хвост пистолетом, - и прибить его за этот набор жизнерадостных банальностей хотелось даже больше, чем поверить обещаниям кардинально обновить его актерское амплуа – и репутацию. «Сменим имидж, Дженс, сделаем из тебя такого мачо – никому даже в голову не придет вспоминать эти глупости, вот увидишь!» Дженсен кивал в трубку, отключался, и взгляд снова бездумно бежал по кругу, блуждал по стенам и знакомым трещинам на потолке его детской комнаты, неизменно и больно цепляясь за золотистую фигурку сувенирного Оскара. Ему было семь, когда он увидел ее в витрине лавки для туристов в Студио-Сити, куда отец привез его на пробы – и реветь, выпрашивая дорогую и бесполезную игрушку было стыдно… Но из магазина он вышел, крепко сжимая свой Оскар взмокшими ладошками и сердито хлюпая носом – пришлось. Чертов символ его надежд и мечтаний здорово потускнел с годами, краска вытерлась под пальцами от частых прикосновений, но казался все таким же далеким и совершенным в своем одиночестве на собственной полке – уезжая в Лос-Анджелес, Дженсен, стесняясь себя самого, пообещал однажды привезти ему пару. И оказался далек от этого как никогда – позволив себе слишком много лишнего, ненужного, стыдного, позволив себе быть, а не казаться… Ненадолго. - Дженс? - отец позвал его обратно в сегодня, умудрившись без слов, одной только интонацией напомнить ему, как многого он достиг, и как многое рискует потерять, выбирая сердцем, а не разумом. Дженсен поддернул сползающий рукав теплой, огромной, слишком большой ему - джаредовой! - толстовки, и выдохнул в трубку: - Я уверен, пап. *** Джаред Падалеки никогда не любил лето – чертово солнце сводило его с ума, липло к измученному телу огненной пленкой, плавило мысли и чувства, плавало под веками разноцветной метелью… Он потел, шел удушливыми пятнами, то и дело отлеплял от лица причудливые узоры взмокших прядей, и казался сам себе еще более неуклюжим, неуместным, чем всегда. Но лето 2008-го было совсем другим. Кипенная белизна раскаленного солнца тонула в прозрачной, ясной синеве канадского неба, и, пропущенные сквозь эту прохладную синь, лучи его обретали ласковую мягкость, путались и выбивали медные искорки в кончиках волос Дженсена, оседали на дно его глаз пригоршней золотых монет, брошенных врассыпную… Джаред забывал потеть и мучиться, безнаказанно разглядывая это волшебство, спрятавшись за щитками солнечных очков, - забывал свою всегдашнюю неловкость, неумение легко и гармонично вписываться в пространство, забывал о расставании с Сэнди, и о необходимости печалиться по этому поводу забывал тоже. Дни казались бесконечными, одинаковыми, состоящими сплошь из этого легкого солнечного золота на синем, из смеха, рассыпанного стеклянными бусинами по плитам дома, из неизменного утреннего ритуала по отпаиванию хмурого и сонного Дженсена кофе – чтобы смотреть, вздрагивая от собственнической нежности, как тот постепенно становится ярче, будто проявляющееся фото. Джаред блаженно шлепал по каменному полу горячими ступнями, по три раза на день принимал холодный душ, и даже втягивая Дженса в стотысячный поцелуй, норовил завалить его на себя, самому прижимаясь голой спиной к прохладной стене гостиной. Дженсен щекотно смеялся ему в губы, и, прерываясь на вдох, успевал обозвать «огнедышащим человеком». Они ничего не обсуждали, никаких серьезных разговоров «о будущем», без которых его якобы не бывает – но нарастающее изнутри безудержное счастье было таким острым, что однажды вечером, валяясь в сумерках на заднем дворе после очередного барбекю на двоих, Дженсен вдруг сказал, вглядываясь в бледную сетку проступающих звезд: - Да хрен с ним, с Оскаром, чувак. Уедем, слышишь? И это было так легко и правильно, словно никогда и не лежала между ними эта пропасть с джеевым «хочу счастья!» на одном краю – и дженсеновым «хочу все, как у людей» на другом… С джаредовым глобусом на прикроватной тумбочке, - «посмотри, какой огромный, Дженс! Можно жить по несколько месяцев, где захотим – и ехать дальше, и на всю жизнь хватит новых мест!» И с дженсовым Оскаром на дне засунутого на антресоль чемодана – «Это ведь не амбиция, Джей, ты ведь понимаешь, ну же.. Это просто единственный способ убедиться, что это не мир меня отвергает.. что это я сам посылаю его нахер, этот ублюдочный мир!» Джаред понимал, но принять не мог, и только давился идущими горлом беспомощными словами, и молча трогал упрямо вздернутые плечи горячей ладонью. Дженсен казался ему заколдованным и хрупким в этой своей тяжеленной броне из убеждений и доказательств, а он не был Сэмом Винчестером, чтобы найти правильный способ снять заклятье. Джаред Падалеки никогда не любил лето – но затянувшееся лето 2008-го, шутя забравшееся солнечными лапами под дженсеновы доспехи, было таким легким, ярким, синим, … таким беззаботным и счастливым, что Джаред только смаргивал украдкой непрошенную, жгучую, искристую каплю с ресниц, и снова нырял в это лето с головой, не умея тревожиться о грядущем. И когда вместе с наступившими холодами стали приходить изысканно-вежливые в своей непреклонности письма с СиВи, когда на площадке появилась и как-то сразу прочно, несгибаемо обосновалась рядом с ним Женевьев Кортез, когда Дженсен стал все чаще оставаться ночевать в своем трейлере, бездумно крутя в жестких пальцах свою чертову золоченную куклу, - Джаред понял, что лето – самое лучшее время года. Может быть, даже лучшее время жизни…