Другие мечты

Вместо эпиграфа: ...я хочу быть сильной. хочу быть сильной, попирая землю, как пьедестал - у железной статуи в сердцевине раскаленный живой металл. ...я хочу быть сильной. сильнее Зверя, что все опасней во мне молчит. замуровать бы ребер сквозные двери в холодный, выверенный гранит - не знать тепла твоего и ласки, не помнить запах седой полыни... рисуя небо бездонной краской, я хочу быть сильной. хочу быть сильной. Женевьев ощутимо потряхивало от бешенства, от нестерпимого унижения – в такие минуты она вполне понимала всех этих психов, стрелков, выплескивающих накопившийся гнев и отчаяние пулями в толпу. Эту вот развеселую толпу, ведомую окончательно слетевшим с катушек Джаредом и теперь методично громящую дом, хотелось разогнать так же. Все начиналось вполне себе благопристойно – они пригласили на ужин парочку фанов, встреченных на гонках, несколько приятелей, Джеффа, и она весь день готовилась к этому вечеру в новом доме, где ей предстояло быть хозяйкой. А теперь – под потолком слоится сизый дым, со второго этажа несется, мать его, Рикки Мартин, влегкую перекрикивая несмелый блюз, выбранный ею как сопровождение для ужина, гости расползлись по дому, как тараканы, заглядывая во все щели (и бесконтрольно щелкая ебаными айфонами, то-то работки пиарщикам будет), а самые преданные «поклонники» толпятся вокруг дорогущего джеффового стола, по которому топчется грязными кроссовками ее благоверный, исполняя ритуальный танец бухого в задницу придурка. Шикарный вечер. Шикарная жизнь. Пьяный Джаред всегда превращался вот в это – алкоголь без боя брал обычно тщательно охраняемые границы между нормальным человеком и живущим в нем чокнутом йетти, и контролировать последнего было невозможно. Громогласный смех над собственными похабными анекдотами, перемежающимися слезливыми рассказами о задушевном, пляски на столе, барной стойке, попытки самому выполнить последний трюк с площадки, который злые дяди не дали ему сделать во время съемок, - короче, Джаред превращался в долбаный торнадо, разрушения после которого потом приходилось разгребать месяцами. Никки только смеялась, стряхивая сигаретный пепел на пол, мол, не парься, подруга, - тут подправим, тут подскажем, тут денюжек дадим за размазанный снимок с телефона, - и все, красота, семейная идиллия, да и только! А ее трясло. От гнева, от обиды, от уязвленного самолюбия… от ненависти, разрастающейся в животе раковой опухолью. К себе, хреновой идиотке, захотевшей его несмотря ни на что - и с наивной радостью согласившейся на предложение, за которым не стояло ничего, кроме делового контракта. «Он меня полюбит, мам, вот увидишь…» К Джареду, с этими его ямочками, и долгими разговорами о детстве, книжках, музыке, Океане – во время которых так легко было верить, что все получится, с этим его совершенным телом, так блистательно скрывающем внутренний дефект… Неустранимый дефект, сбой программы, который сам Джей в сентиментальной стадии опьянения называет «солнечным голодом» – ей же кажется, что это просто ржавчина, разъедающая его изнутри, пожирающая его жизнь – и жизни всех, кто рядом. Рыжий ублюдок. Дженсен. …ненависть к Дженсену иногда заменяет ей воздух – кажется, она спокойно могла бы продержаться пару часов в открытом космосе только на ней, дыша ею вместо смертельного ледяного вакуума. Такая банальная херня, - и такая болючая!.. Почему, Господи?? Чем лучше?.. Помятый мужик с силиконовыми блядскими губами, фигляр, третьесортный актеришка, непризнанный гений, кривоногий мудак, нечитаемо глядящий ей в глаза при встречах, тошнотворно и неукоснительно соблюдая правила игры: - Здравствуй, Женевьев. Ты отлично выглядишь. Как поживаешь? Он говорит – а она смотрит на то, как шевелятся его губы, ухоженные, яркие, мягкие – видно со стороны, какие мягкие, - и больше всего ей хочется коротко, без замаха, ударить, впечатать эти проклятые губы в острую каемку зубов, чтобы до крови… и чтобы это бесстрастное, как у ебаной ящерицы, выражение зеленых глаз хоть на секунду дрогнуло от замешательства, и уступило место такой же ядовитой ненависти, которую носит под сердцем она сама. Джаред на столе начинает исполнять коронный номер - стриптиз под несмолкаемую какофонию из блюза и попсы, под одобрительные и подначивающие вопли приятелей, на лестнице кто-то целуется. Женевьев идет на кухню и достает с полки початую бутылку биффитера - горечь, прокатывающаяся по горлу, остающаяся на языке, так тепло и приятно смешивается с болезненной горечью мыслей… Она больше не чувствует бешенства, ярости, унижения, - она вообще уже ничего не чувствует, набирая враз онемевшими пальцами номер, которого нет в ее записной книжке, но который она знает наизусть. - Дженсен? Это Женевьев. Забери этого мудака. Я знаю, что ты в городе, Дженсен.