Спящий город

По венам. Морская пена.

      Очень трудно удержать то, что мы по-настоящему любим. Еще сложнее это что-то найти. Ну, а понять, что ты любишь всем сердцем и до безумия то, что находится под носом, практически невозможно. Оттого это обычно упускают из виду и так и не находят до скончания своих дней. И в глубокой старости, случайно или нет, заглянешь в глаза той самой причине, которая когда-то давно заставляла тебя искренне улыбаться и смеяться, и придет то самое осознание, тяжелое и болезненное. Да только будет поздно, потому что и у тебя, и у твоей «причины» своя жизнь, да и она уже на закате. И этот закат вам вместе встретить не суждено только потому, что однажды ты просто не разглядел.       Возможно, это лирическое отступление прояснило бы что-то, будь они героями мелодрамы со слезливым концом. Но они не герои и уж точно не мелодрамы. Они проклятые дети Спящего города, и пусть каждый понимает по-своему.

Скоро наступит время вскрывать карты.

      Дальний свет фар выхватывает очертания коттеджа, который застилают падающий снег и нагрянувшая темнота. На крыльце горит одинокий фонарь, рядом с которым, облокотившись на перила, стоит настолько же одинокий силуэт. Намджун выключает фары, глушит мотор и глубоко вдыхает запах салона и совсем немного бензина. Даже токсины раздражают его рецепторы не так сильно, как запах карамели.       Намджун вышел из машины и хлопнул дверью, разбавив тишину зимней ночи. Морозный воздух проник в легкие, схватил за нос и щеки, разогнав по замлевшему от долгой поездки телу табун мурашек.       Они обменялись долгими красноречивыми взглядами. Намджун засунул руки в карманы и сверлил его взглядом, радуясь от того, что нашел. Сокджин прикусил до боли нижнюю губу, царапая узловатые пальцы и проклиная его за то, что нашел.       — Думал, от меня так легко уйти?       Нет. Вовсе нет. Он никогда так не думал, даже не надеялся на то, что ему легко будет взять и… уйти. Может, как раз поэтому он все еще здесь, в пределах досягаемости. Кто знает…       Сокджин ничего не ответил, медленно выпрямился, возвращая себе надменное выражение лица и гордую осанку. Но, несмотря на все это напускное великолепие, в глазах его Намджун прочитал страх и что-то еще, что-то странное, непонятное. Сокджин мгновенно рванул в дом, громко хлопнув дверью. Эхо прокатилось до самого леса.       — Как по-взрослому, Джин!       Намджун вбежал на крыльцо и схватился за ручку, рьяно подергав ее, — заперто. Дверь на заднем дворе он тоже наверняка закрыл, так что не было смысла лететь туда сломя голову. Сокджин не мог убежать от него, но мог отгородиться, делал это вновь и вновь, не уставая и не останавливаясь. Отчаянно цеплялся за каждую возможность, благодаря которой мог оттолкнуть Намджуна от себя хотя бы на миллиметр. В сумме этих миллиметров уже перевалило за бездонную пропасть, разверзнувшуюся между ними.       Мужчина с силой, появившейся из-за обиды, злости и разочарования, ударил по двери ботинком — с крыши на крыльцо посыпался снег.       — Открой эту чертову дверь! — Намджун толкнул ее ладонями и пнул ногой еще раз, дергая ручку, будто бы это могло помочь.       — Ни за что, — раздался приглушенный голос.       Намджун раздраженно рыкнул и принялся измерять крыльцо широкими шагами, запуская руки в волосы, взлохмачивая их, протирая глаза и громко шмыгая покрасневшим на морозе носом. Упрямый, упрямый, упрямый, несгибаемый. Несгибаемый — вот каков Ким Сокджин. Как бы Намджун ни старался, как бы ни упирался, как бы ни надрывался — брата согнуть не получалось. Казалось, что это под силу только самому Сокджину. Только вот знал бы он, что Сокджин и так раз за разом колупает свои трещины, свои старые и свежие раны.       Намджун вновь прильнул к двери, прислонившись к ней лбом, чтобы лучше слышать. Он нервно сцарапывал потрескавшуюся от влаги краску с деревянной поверхности и тяжело дышал, переминаясь с ноги на ногу. Дверь была последним физическим препятствием между ним и Сокджином, а до морали им еще далеко. Моральных препятствий у Сокджина неизмеримое количество, и старший на протяжении многих лет неустанно блокирует Намджуну ими проход к себе, ставит непреодолимую защиту. Наверняка и сейчас это делает, пока дверь еще держится.       — Открывай.       — Ты знаешь, что произойдет, если я открою.       О да, Намджун знает, что произойдет, стоит этой двери открыться. И он боится этого точно так же, как этого и желает. Нет времени на то, чтобы себя или кого-либо еще обманывать, нет больше терпения это делать, им не перед кем больше исповедоваться. Потому что они только вдвоем и остались.       Сокджин — последний оплот, не преодоленный Намджуном. Джокер хочет его. Хочет себе и не важно, в каком смысле. Намджуну страшно задумываться об этом чуть дольше, чем на секунду. Поэтому он знает лишь то, что, если эта дверь откроется, он либо Сокджина убьет, либо хуже… и тогда они оба уже не справятся со своими демонами.       — У меня несколько вариантов. И самый отвратительный тот, где мы оба остаемся живы.       Сокджин несдержанно улыбнулся, истерически так, сползая вниз, усаживаясь прямо под дверью, прижимаясь к ней спиной и затылком. Он сейчас к Намджуну очень близок, но в то же время очень далек от него же. Пока между ними символическая преграда-дверь, они оба в безопасности.       Сокджину тошно от его присутствия и одновременно с этим, когда он увидел машину брата и его самого, стоящего под снегопадом, с сердца свалился камень. Он устал разрываться между сознанием и чувством. Как и Намджун устал слушать жалкий скулеж своего волка, рвущегося туда, за дверь, и при этом желать своими руками разнести все и выволочь брата из его укрытия. А потом придушить, наблюдая за тем, как ускользает в его руках жизнь, дорогая ему жизнь, почти что его собственная. Или другой вариант — выволочь и спрятать, привязать к батарее, не важно, где-нибудь запереть, а ключ оставить у себя. Намджун разрывается из-за того, что Сокджин свободен в своих выборах, из-за того, что может вот так запросто захлопнуть перед его носом дверь и отгородиться. Сокджин Намджуну нужен. Поглотить или оставить. Без него как без воздуха — и это уже пугает до чертиков.       — Я лишь хочу поговорить, — процедил он сквозь зубы, немного успокоившись и закрыв глаза.       Сокджин скривился и уставился в темноту холла. Странный факт, но только рядом с Намджуном он чувствует себя самым одиноким существом на земле… и самым беззащитным. Сокджину уже не страшно, да никогда и не было, он просто измотан духовно и физически.       — Ты помнишь, чем закончилось наше прошлое «поговорить».       Не вопрос. Утверждение.       — Решил вспомнить? — злобно усмехнулся Намджун. — Об «этом» мы так и не поговорили. Уже много лет молчим, Джин. Теперь я молчать не стану, сам нарвался.       Сокджин через дверь чувствовал, как вскипает его брат, как скрипят в бессильной ярости его зубы. Возможно, он покажется сейчас жалким, унизит сам себя, но будет жалеть, если не попросит, если не попробует воззвать к совести брата, тихо проговорив:       — Не надо…       Ах, да… У Намджуна нет совести, нет рамок, нет стопа. У него уже ничего нет, кроме ненависти, которая все еще заставляет открывать глаза по утрам, хотя ночью он почти не спит, заставляет дышать, хотя делать это с каждой минутой все больнее, заставляет двигаться.       — Вот как мы заговорили! — он ядовито посмеялся. — Я много раз пытался вернуться к тому разговору, много раз пытался спросить, зачем ты поцеловал меня тогда. Маленький вопросик, Джин! На большее я и не рассчитывал! — он ударил кулаком в дверь, и старший вздрогнул, обняв колени. — Всего лишь малюсенький вопрос, требующий такой же никчемный ответ! — еще один удар, и Сокджин впивается в свои волосы длинными пальцами, тянет, пытаясь отвлечься. — Ты скажешь, что был в неадеквате, а затем подумаешь, что любое оправдание сыграет не в твою пользу, так как это будет обозначать, что ты помнишь и принимаешь существование того поцелуя, и решишь промолчать. Всегда легче молчать. Я прав, Джин? Конечно прав, ведь я знаю тебя как облупленного. Ты все годы посылал меня к черту, не давая ответа на этот вопрос, предпочитая молчать, когда нужно было просто поговорить! И вот, знаешь что?! Теперь моя очередь. Теперь я посылаю к черту тебя!       Сокджин тяжело вздохнул, протерев лицо руками. Он все еще слышал дыхание брата за дверью.       Тот день мужчина до сих пор боится вспоминать: он тогда поддался и сделал то, что нельзя было делать не только с точки зрения этики, а еще и с точки зрения их с Намджуном отношений, которые нельзя было назвать дружественными. Живот скручивает отвратительными позывами, стоит лишь вспомнить. В тот вечер они поцеловались на вечеринке по случаю окончания школы старшим, это было почти девять лет назад, а так никого из них двоих и не отпустило. И причина, по которой не отпустило, терроризирует Сокджина намного дольше девяти лет. С тех пор он рядом с Намджуном держит себя в строгих рамках, конкретно с того дня их безобидная вражда переросла в драки, истерики, побеги из дома, месть за любой проступок или даже косой взгляд.       Все усложнилось из-за того, что Сокджин поцеловал родного брата, а потом сам же и оттолкнул, с испугу втоптав в грязь. Все усложнилось из-за того, что Намджун ответил на поцелуй, а потом оказался виноватым и брошенным наедине с непонятными эмоциями.       Но и это не вся история. Карты все еще перевернуты лицом вниз.       — Закончил?       — Да.       — Тогда я скажу, — Сокджин взял себя в руки. — Я совершил ошибку, о которой сожалею до сих пор.       Если резать связывающие их двоих узы, то как можно больнее, чтобы при желании что-либо вернуть эта агония сама всплывала в памяти, отбивая всякие стремления. Намджун за это Сокджина тоже ненавидел.       — Уверен, что это была лишь ошибка?       Голос Намджуна показался старшему до невозможного странным, будто дрожащим, но не совсем понятно, от чего: паники или гнева.       — Ужасная ошибка.       Больно? Больнее нет ничего.       Воцарилось долгое молчание, сопровождающееся лишь завыванием ветра снаружи и потрескиванием дров в камине внутри. Намджун не знал, что сказать, Сокджин заранее не знал, как ответить.       — Трус…       Обидно? Обидно, но честно и заслуженно. Они медленно расщепляют друг друга на атомы, уничтожая каждую частицу с особенным рвением, прикладывая как можно больше сил, изощряясь, как душе угодно.       — Думаешь, я смогу когда-нибудь приблизиться к тебе, отодвинув ненависть?! — вскипел Сокджин. — Думаешь, смогу простить?! За все, что ты сделал?!       Ты уже сказал достаточно, зачем лишний раз сотрясать воздух? Пытаешься найти оправдание? Оправдываешь себя? Не думаешь, что это низко? Что бесполезно? Отпустить нельзя, разорвать тоже — лезвие ножа слишком тупое. Нужно нечто более серьезное, чтобы вечная пытка прекратилась. Нужно то, чего действительно стоит бояться. Предательство? Будет ли это таковым?..       — Больше не попадайся мне на глаза, Ким Сокджин. Иначе я просто убью тебя голыми руками, — сквозь сжатые зубы процедил Намджун.       — Не могу обещать…       Они оба вновь получили порцию ненависти, даже с излишком.       И Намджун уходит.       Вместе они — хаос, по отдельности — непересекающиеся параллели.       Джокер, привыкший всегда смеяться, сидит и льет слезы: его жестоко надули. Но Ким Намджун этого делать не будет. До брата ему нет дела с этого мгновения. Будет душить собственными руками любые мысли о Сокджине, пока не вытеснит его имя из своей головы, из-под кожи, не вырежет из сердца.       Между ними ненависть — так тому и быть. Раньше Намджун ею подпитывался, так что же изменилось сейчас? Ему дали раздолье для последнего хода, его лишили всего — и нечего теперь бояться. Сейчас он способен играть по-крупному, потому что не проиграет больше того, чего можно было бы опасаться: все отняли, всех отняли.       Отчаявшийся Джокер крутит барабан и прикладывает револьвер к виску — выстрелит или нет — дело госпожи Удачи. И ему не страшно спускать курок. Он и без того ходячий мертвец.

До конца игры осталось немного — всего один выстрел.

*2*

      Сквозь ускользающий сон и приходящие звуки тишины: тикающих часов, чужого дыхания и легкого завывания ветра за окном, — выделялись особенно ярко приятные ощущения, расползающиеся по телу после потрясающей ночи, проведенной со своим альфой. Чимин повернулся на спину и, красиво выгибаясь, потянулся, освобождая нагое тело от одеяла. По коже пробежали колющие мурашки.       Открыв глаза, он увидел, что Хосок сидит на краю кровати к нему спиной и нервно вертит в руках мобильный. Его лицо Чимин не видел, но чувствовал, как мужчина напряжен, от него шла какая-то зловещая аура. Но Чимин сел и, подвинувшись ближе, прислонился грудью к его теплой спине, поцеловав выступающие шейные позвонки, обнял руками талию, принявшись блуждать пальцами по торсу. Прикосновения к Хосоку как к чему-то своему приносили ему какое-то странное, неземное удовольствие. Хосок накрыл ладони Чимина своей рукой и вздохнул, поворачивая к нему голову.       — Вот и солнце встало, — он улыбнулся нежно, но все же Чимин, как бы ни хотел, не сумел поверить этой улыбке.       — Что-то не так?       Хосок молча вертел телефон, хмурясь.       — Нужно съездить кое-куда…       Резко отстранившись и прикрывшись одеялом от холода, что по утрам все так же водился в его квартирке, Чимин сел рядом, спустив ноги на пол. Он напрягся всем телом, опустив взгляд, и прикусив губу.       — Это связано с Ким Намджуном?       Он совершенно не хотел услышать положительный ответ на этот вопрос. Все только начинает налаживаться, но Чимин чувствует, что не сумеет удержать Хосока: Намджун для него не пустой звук, пусть Хосок и считает, что может просто оставить друга.       — Это в последний раз, клянусь. Я хочу проверить и все, — Хосоку тяжело даются эти слова, он никуда не хочет уезжать от Чимина, тем более тогда, когда его самого обволакивает дурное предчувствие.       — Не уезжай, пожалуйста, — прошептал Чимин, хотя и знал, что бесполезно.       — Прости, солнце.       Собравшись с духом, Хосок поднялся на ноги и, поцеловав любимого в лоб, принялся подбирать одежду с пола.       — Вернусь, не успеешь даже сказать «я люблю тебя больше жизни, Чон Хосок».       Он тихонько посмеивался над тем, какими глупыми казались эти слова, одеваясь и приглаживая волосы, поглядывая в зеркало. Чимин так и не поднял глаз.       — …люблю.       — Что? — мужчина замер как вкопанный, повернувшись к нему.       — Я люблю тебя больше жизни, Чон Хосок, — Чимин посмотрел на него строго, поджав губы и нахмурившись: не шутит. Он давно уже не шутит с чувствами, с тех самых пор, как этот человек в его жизни появился и принес надежду следом.       Хосок сжал губы в тонкую линию, растерянно глядя в серьезные, умоляющие карие глаза. Сделав шаг, он опустился на колени перед Чимином и взял его за руки.       — Ты знаешь, что делаешь меня самым счастливым человеком в мире? — Хосок огладил большими пальцами маленькие ладони, все так же смотря в глаза, но уже снизу вверх. — День, когда я увидел тебя, никогда не забуду. Все страдания переживу с мыслью о тебе, ты — мое солнце, освещающее путь. До тебя я во мраке бродил. Что бы со мной ни случилось, всегда буду возвращаться, только жди.       — Звучит, как прощание, — грустно улыбнулся Чимин, тронутый его словами до глубины души.       Хосок никогда не боялся говорить о своих чувствах, Чимин этому у него старался учиться и отдавать любовь не только действиями, но и словами. Даже если придется каждую минуту говорить, что любит.       — Это не прощание, — Хосок мягко притянул его за шею и поцеловал. — Я вернусь.       — А я буду ждать…       Хосок мягко улыбнулся, глядя в его глаза. Чимин накрыл ладони альфы своими, понимал собственную беспомощность, но продолжал цепляться за него.       — Я хочу, чтобы ты выполнил одну мою просьбу, — прошептал Хосок, лицо его стало серьезным.       Чимин напрягся, вслушиваясь. На самом деле он гордился тем доверием, которое оказывал ему Хосок, который никогда не утаивает, не лукавит, не пытается порвать с Чимином, чтобы «защитить» от себя и от того, что вокруг творится. Чимин благодарен ему за то, что всегда позволяет делать выбор, потому что уважает своего омегу. А Чимин всегда выберет Хосока, несмотря на то, какие последствия это принесет. Ему не страшно, потому что Чимин знает, что худшее возможно, что этого не избежать. Поэтому единственный выход — это быть вместе так долго, насколько возможно.       — Конечно, что я могу сделать?       — Забери Чонгука из больницы. Вы должны уехать как можно дальше отсюда. Я сам вас найду, всегда и в любой точке мира.       АРХИВ СООБЩЕНИЙ       00:00       От кого: (неопознанный номер)       «Казни Черного Джокера, и тогда все закончится»       07.42       Кому: (неопознанный номер)       «Что за шутки?! Кто это?»       08.04       От кого: (неопознанный номер)       «Так ты принимаешь этот заказ? Клянусь, он будет последним»       08.05       Кому: (неопознанный номер)       «Что?! Нет, ни за что! Кто мне пишет?»       08.05       От кого: (неопознанный номер)       «Подумай хорошенько. Могу дать два дня, как ты любишь»       08.07       Кому: (неопознанный номер)       «Если я все правильно понимаю и ты, сукин сын, каким-то образом раздобыл этот номер, чтобы шантажировать меня, то ответ я уже дал. Я тебя найду, рано или поздно, Туз»       08.10       От кого: (неопознанный номер)       «Шантаж? Пока что я никого не шантажировал… пока что. Значит, ответ отрицательный… что ж, другого я и не ожидал, но думал, что тебе можно доверить самые разные жизни. Приезжай по этим координатам в полдень — *********. Приезжай один, иначе узнаешь, чем закончится твоя оплошность. Поговорим с глазу на глаз. Возможно, ты передумаешь»

*3*

      Прошло уже три часа с момента, как за Хосоком захлопнулась дверь, от альфы ни слуху ни духу, и Чимин уже извелся. В последнее время он слишком часто нервничает, а это плохо в его положении, с которым, кстати, омега так до конца и не примирился, но скорее это потому, что так и не знает, как отреагирует на эту новость Хосок. А не знает, потому что Чимин — глупец — не рассказал Хосоку ничего об их ребенке! Их ребенке… подумать только, господи… Так и не смог открыть рта ни вчера, ни сегодняшним утром, пока Хосок целовал его, пока говорил с ним, пока собирался, пока выскальзывал из рук, переступал порог жалкой квартирки, которая с уходом Хосока теряла свою значимость. Чимин корил себя за свою трусливость в этом вопросе, даже слова Чонгука в его голове о том, что все будет в порядке и Чон-старший отреагирует адекватно, ну нисколько не помогали.       Чимин начал замечать, что при каждой мысли о ребенке, хватается за живот, словно проверяя что-то, но видимых признаков беременности нет, разве только, как уже успел заметить Хосок, тело стало мягче, словно мышцы ушли, оставляя лишь плавные красивые формы. Чимин сам себя изводит мыслями по поводу и без. Он не хочет проходить через это, проживать эти семь с половиной месяцев, боится. И всего лишь одно-единственное слово, сказанное одним конкретным альфой, могло бы его успокоить раз и навсегда. Но Чимин сам себя этого слова лишил, упустив возможность рассказать.       «Ну, ничего, — думал он, сворачивая на перекрестке направо, а там –съезд с главной и большая парковка городской больницы, — расскажу ему вечером. Хосок позвонит, когда закончит свои дела, я скажу ему, где мы с Чонгуком находимся, он приедет к нам… к нам троим. И… и я все как на духу вывалю. Прямо с порога! И никак иначе! А Чонгук, если что, меня спрячет или заступится, или что еще может произойти?!»       Немного нервная улыбка дернула уголки его губ вверх. Чимин согласился со своими паническими мыслями в большей степени, упорно игнорируя последнюю часть о возможной непредвиденной реакции Хосока.       Чимин был расстроен еще и тем, что тот все же уехал, что подвергает себя опасности. Но старался не зацикливаться на этом, потому что Хосок точно будет переживать, а переживать ему не надо. Чимин вообще-то ждет его целым и невредимым.       Парень глушит «Ауди» на парковке, которая была на удивление пустынной — ни одной машины — и, заблокировав двери, направляется к цели. Здание больницы, здоровенное белое сооружение странной, с какой стороны ни посмотри, формы, казалось настолько знакомым, приевшимся скорее, что аж тошно стало, в животе скрутился неприятный узел, когда он представил, что вновь придется видеть изнутри эти блеклые стены и чувствовать противный запах. Но это последний раз, когда Чимин видит это здание, последний раз, когда заходит в него и терпит все это. Последний раз, ради Чонгука и Хосока.       Чимин проглотил противный ком, вставший поперек горла, и, поправив сумку на плече, вошел в здание. Он оглядел встретивший непривычной тишиной и спокойствием больничный холл и пустующие стойки регистрации, за одной из которых стоял мужчина, и даже на скамейке в углу у растений никто не сидел и не общался с пациентами. Чимину понадобилась всего пара секунд, чтобы понять, что что-то не так. Влияние Хосока на его интуицию — не иначе.       Этого странного чувства было бы достаточно для того, чтобы Чимин сорвался на бег, чтобы помчался прямо к палате Чонгука, лишь бы забрать его поскорее и убраться отсюда. Но ему не дали этого сделать.       — Вы к кому, молодой человек? — спросил мужчина за стойкой.       Чимин глянул на него буквально снизу вверх, сжался весь, почуяв опасность. Его инстинкты в последнее время обострены до предела, причина этому ясна, но жутковато как-то все равно. А еще Чимин становится агрессивным, и вот прямо сейчас, заменяя первостепенный страх, в нем вскипает злость, а в голове красным горит «защищай».       И он не сомневается в том, что защищать сейчас надо конкретно Чонгука.       — Стой, где стоишь, — рыкнул на мужчину Чимин. — Если пойдешь за мной или позовешь кого-то еще, что-нибудь выкинешь или крикнешь, я тебя убью.       Мужчина не сдержал удивления, вздернул брови и хохотнул, выдал себя, слетела его маска сотрудника больницы. Он и сам это понял, поэтому, спохватившись, резко вышел из-за стойки, а Чимин мгновенно сорвался с места, поскальзываясь на плитке, побежал по пустому коридору. Незнакомец — за ним. По больнице разнеслись эхо от их ботинок, никто так и не крикнул.       Он не спит по ночам, но сегодня не сумел заснуть даже с лучами солнца. Может, проблема была в том, что густые и дымчатые облака заволокли небо, скрыв солнце, и кругом воцарился неприятный мрак — на границе света и тьмы. Чонгук читал книгу в своей палате, боролся с болью в глазах и легким головокружением. Читал он книгу по ботанике: больше ничего из привезенного Хосоком и Чимином не приглянулось: от «романтики» тошнило, ужасов ему было достаточно, до конца жизни хватит, а детективы просто заставляли впадать в уныние. Поэтому — ботаника.       Еще немного — и Чонгук начнет чувствовать себя растением. Он медленно сходит в этих четырех стенах с ума, понимая, что снаружи ему может быть еще хуже, потому что, кто бы что ни говорил, там ему придется выживать в одиночку.       Чонгук все еще грызет себя по тому поводу, что жестоко отвергает Хосока, но какой-то внутренний барьер не дает подпустить его к себе ближе. Вот он открывает рот — а звук издать не может: сразу скопом всплывает все, что он пережил, блокируя тягу к брату. Юноше не так легко удается все это переварить. Его мир перевернулся с ног на голову, явив свою самую уродливую сторону, самую страшную. Но… с вчерашними новостями в этой стене появилась внушительная трещина.       У Хосока и Чимина будет ребенок.       У его Хосока, его родного брата, будет малыш… Это ли не чудо? В голове не укладывалось. Но Чимин вчера сидел напротив и все подтверждал! Ботаника отплывает на второй план, а на губах появляется неконтролируемая улыбка. Даже если Хосок и не будет рад, в чем Чонгук сильно сомневался, он сам будет радоваться за всех. В темные времена ему это казалось спасительным лучом света.       Как только они вчера покинули палату, Чонгук расплакался. Это были слезы облегчения, будто внушительная часть его боли просто стекла с тела, растворившись. Он почувствовал себя свободнее, живее… Да, Чонгук все еще жив. Пусть иногда, как заметил Чимин, ему этого и не хочется, но он должен. Должен просыпаться, дышать, есть, пить, должен смиряться со своей болью и учиться с ней жить, отталкиваясь от этого. Пора понять, что ту жизнь, беззаботную и счастливую, он не вернет, он не вернет Тэхена, не вернет Юнги, не вернет того Хосока, но… при этом Хосок все еще рядом, все еще любит, все еще протягивает свои руки, все еще заботится, несмотря на то, что Чонгук натворил.       Юнги просил его наслаждаться моментом… А что же он делает сейчас? Гонит родного брата? Ждет, когда сможет полностью принять его? Ждет, зная, что завтра может не наступить? Это смешно… А Чонгук жалок.       В этом городе нет черного или белого, Хосок не злой, Хосок и не добрый. Чонгук не может причислить его к одной из сторон, как и все происходящее, никто не может. Он так уже поступил с Юнги и Тэхеном. И что в итоге? Потерял обоих. И теперь, пока он не потерял Хосока, пора завязывать с самобичеванием. Пусть через силу, но он должен меняться и менять. Ведь даже Чимин переступил через огромную и уродливую толщу неприятностей и ужасов, что принес всем Чонгук, раскрыв для него объятия в тот день, когда младшему не к кому было обратиться за хоть какой-то поддержкой. Чонгук просто не может не отплатить за все.       Чонгук не хочет терять еще кого-то. Уж точно не Хосока, потому что это единственный человек, который никогда бы не предал, который все делал для него. Чонгук пра́ва не имеет вершить над братом суд. Они должны просто поговорить начистоту.       С этой мыслью в груди юноши поселилась уверенность в завтрашнем дне и проросло семя счастья, которое он старательно принялся оберегать. Внезапно он понял, как же скучает по брату, до слез скучает, безумно. Он устал быть сильным, он устал быть слабым. Он просто хочет спокойствия. Он просто хочет к кому-нибудь в руки, кто не погонит от себя, кто не оттолкнет, кто не причинит больше боли…       Стук в дверь вывел его из раздумий, Чонгук даже подпрыгнул, чуть не выронив книгу. Он, оказывается, задремал, оттого зрение сейчас было немного расфокусировано, но быстро восстанавливалось. В палату вошел врач, поздоровавшись. Чонгук, протерев глаза, почти сразу напрягся, не узнав в этом рослом мужчине своего лечащего врача.       — Кто вы? — настороженно спросил Чонгук.       — Сегодня моя смена, — просто ответил врач, даже не удосужившись прикрыть за собой дверь.       — Я спросил, кто вы, а не…       — Лучше помолчи.       Чонгук осекся от его недоброго взгляда и внезапного жесткого тона. Губы незнакомца были скрыты маской, но юноша уверен, что на них не было и намека на дружелюбную улыбку.       Мужчина подошел к изножью койки и, опершись руками на нее, уставился на поджавшего к себе ноги юношу. Чонгук невольно отполз к изголовью, оставив книгу на полке. Он не сводил глаз с этого человека и слышал, как сердцебиение постепенно ускорялось.       — Я отведу тебя на процедуры.       Внезапно где-то в коридоре что-то устрашающе громыхнуло несколько раз, но Чонгук побоялся отводить взгляд, чего не сделал и лжеврач. В горле пересохло, и юноша даже не смог сглотнуть вязкую слюну.       — Какие еще процедуры? — жалко проблеял он, чувствуя себя неимоверно слабым и маленьким.       — Слишком много вопросов, — мужчина поморщился и простонал, будто от разрывающей его головной боли. — Будь паинькой и поднимись, не заставляй меня применять грубую силу.       — Будь паинькой и отойди от него, ублюдок, не заставляй меня стрелять.       Услышав знакомый, почти родной голос, Чонгук устремил свой взгляд к дверному проему. Рыжеволосый парень, твердо стоя на ногах, направил ствол пистолета на мужчину. Возможно, это всего-навсего испуг, но Чонгуку показалось, что оружие в руках Чимина еще дымится. Внезапно он понял, что громыхало в коридоре. Теперь Чонгук не знал, что и думать. Чимин открыл огонь прямо в больнице?! По кому он стрелял?! По персоналу, по пациентам?! И почему так тихо?..       Чимин на него даже не глянул, чтобы хоть как-то успокоить опасения, прожигал взглядом спину незнакомца. Чонгук готов поклясться, что таким злым Чимина никогда не видел, даже тогда у особняка, перед поездкой за город. В этот момент он заново переоценил все, что знал о двадцатилетнем омеге по имени Пак Чимин.       Лжеврач выпрямился и украдкой глянул себе за плечо, не делая резких движений и тяжело вздохнув, будто бы разочарованно. Чимин увидел его пистолет за поясом и на свой страх и риск подошел ближе, резко забрав оружие.       — А я знаю, кто ты, — начал мужчина, растягивая губы в оскале, — шлюха Ким Тэхена, перекочевавшая после его смерти в койку Чон Хосока. И каково это, быть подстилкой больных ублюдков?       — Закрой рот, — процедил сквозь сжатые зубы Чимин.       — А иначе? Брось, детка. У тебя кишка тонка выстрелить. Лучше уйди по-хорошему, тебе здесь не рады.       Чонгук вздрогнул и еще раз осмотрел Чимина. Это разве не он стрелял?..       Всего на мгновение в вареве гневных эмоций Чимина Чонгук проглядел боль, но и этого хватило, чтобы начать всерьез волноваться и сканировать его тело на наличие травм. Сердце неприятно сжалось, когда Чонгук увидел, что его светлые джинсы на правой голени пропитаны ярко-красным. Выходит, что лжеврач заметил рану раньше, выходит, что это в Чимина стреляли. Затем Чонгук заметил кровь на его руках и забеспокоился еще больше, но других видимых ран не обнаружил.       — А теперь вслушайся в мои слова, напряги свой крошечный мозг и вспомни людей, о которых я говорю, вспомни хорошенько, кто они, — в твердом голосе Чимина Чонгук слышал отдышку: ему было очень больно. — Я истинный Красного Джокера. Я омега Цербера. Улавливаешь? Все еще думаешь, что у меня, мать твою, кишка тонка выстрелить в какого-то обмудка, угрожающего дорогому мне человеку?! Если не отойдешь, то я буду рад проверить с какой по счету пули ты сдохнешь. Рискни здоровьем, детка, — передразнил его Чимин. — В больнице никого, об этом Туз позаботился, верно? Хотел похитить Чонгука? Убить его?       — Я в курсе, кто те люди, что тебя трахали, сладкий, — продолжал провоцировать Чимина мужчина. — Но, скажи-ка мне, возможно, я что-то упустил… Разве Ким-младший сейчас не в земле? А твоя псина разве не кормит рыб? О! Я же забыл сказать! Ну, видимо, теперь ты знаешь последние новости.       Чонгук увидел, как всего на мгновение в глазах Чимина промелькнуло замешательство и, что самое отвратительное, страх, дикий, дающий возможность тому, что сказанное мужчиной о Хосоке, правда.       — У меня сейчас два заряженных пистолета, — прорычал Чимин в ответ на провокацию. — С такого расстояния я не промахнусь.       — Вы не выберетесь живыми.       — Посмотрим, — Чимин отвлекся и мельком посмотрел на Чонгука, кивнув ему в сторону. — Не бойся, обойди его и встань у меня за спиной.       — Вас некому защитить. Старший братишка мертв, Чонгук, — пропел мужчина с самодовольной улыбкой.       Внутри юноши все опустилось, а тело сковало холодом. Он в надежде смотрел на Чимина, но тот не выглядел лучше. Лоб его покрылся испариной от боли, но парень продолжал держать планку:       — Лжешь, сука.       — Вас никто не спасет. Вы остались одни. Черный Джокер точно не будет впрягаться за убийцу своего младшего брата и за какую-то потаскуху. В противном случае он бы приставил к вам охрану.       — Мне не нужна охрана, — процедил Чимин, скривившись. — Я не маленький и не фарфоровый. Думаешь запугать меня смертью Хосока? Думаешь, я опущу ствол?! Не смеши. Даже если… — он осекся, нервно сглотнув. — Даже если то, что ты сказал — правда, это ничего не меняет. Я все еще хочу забрать Чонгука, и никто из посыльных Туза мне не помешает.       — Как же ты мне надоел.       Мужчина неожиданно развернулся, присев на корточки, увернувшись от последующего выстрела. Пуля со звоном разбила окно, Чонгук подскочил со своего места, рванув к ним, Чимин отвлекся, что оказалось весомой ошибкой. Альфа, не став мешкать, сделал выпад вперед, выбил из рук омеги пистолет и занес кулак снизу, чтобы ударить его в незащищенную область — живот. Но прежде раздался еще один выстрел.       Чимин вздрогнул, зажмурившись и закрыв рот, потому что его лицо и одежду забрызгало горячей кровью. Рослый мужчина рухнул на пол, прямо ему под ноги. Пак медленно открыл глаза и вновь начал дышать, рвано и немного панически, схватился за живот, глаза заслезились. Еще чуть-чуть и…       Он смотрел на разрастающуюся багровую лужу у головы альфы и шумно хватал ртом воздух, желудок скрутило от металлического запаха. Чимин медленно поднял голову, вспомнив про друга.       Чонгук выронил из трясущихся рук подобранный им пистолет и отшатнулся, не отрывая взгляд от трупа. Он попытался нашарить руками в пространстве то, на что можно было опереться, но не сумел и отшатнулся еще дальше, закрыв рот ладонями и подавляя рвотный позыв.       — Я… Я не…       — Чонгук! — позвал Чимин, приподняв руки, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя у самого внутри была настоящая буря. — Иди ко мне. Все хорошо. Он бы убил меня. Ты не виноват, иди… иди ко мне, ну же.       Чонгук перестал пятиться и с трудом оторвался от созерцания убитого человека, подняв взгляд на Чимина. Его глаза, как и глаза Чонгука были широко распахнуты, на лице капли крови, как и на одежде. Но Чимин больше боялся за младшего, нежели за себя, тянул к нему руки, подзывая.       Кое-как придя в себя, Чонгук кивнул. Шагнув вперед, взял Чимина за руку, крепко. Чимин помог ему перебраться через труп, уговаривая не смотреть, но Чонгук видел достаточно для того, чтобы начало трясти, а в голове всплыли картины той ночи, когда прямо напротив лежал мертвый Тэхен с такой же дырой в голове. Паника подбиралась к горлу, но рядом был Чимин, была поддержка.       — Он не ударил тебя? — Чонгук инстинктивно потянулся к животу Чимина, но тот невольно отпрянул, виновато поджав губы.       — Нет-нет. Со мной все нормально. Идем скорее.       Чимин потянул его за руку, в другой сжимая свой пистолет. Парень хромал, но стискивал зубы и стоически терпел, повышенный адреналин немного облегчил боль и придал сил. А ответственность за младшего члена семьи — да, именно так, — вообще заглушала все постороннее.       — Где Хосок?       — Я не знаю.       — Это он послал тебя за мной?       — Да.       — Он в опасности?       — Я не знаю!       Чимин от этих вопросов и нервного потрясения почти плакал, а Чонгук только из-за этих вопросов и оставался в сознании, не отвечая даже за свои ноги, которые несли его вперед.       — Ты не знаешь или не хочешь говорить мне?!       — Чонгук-и! — Чимин резко обернулся к нему. Глаза забегали, он был не в силах сосредоточиться на чем-то одном. У Чонгука вновь скрутило живот, когда он увидел кровь на лице старшего. — Я… Я пытаюсь сохранять спокойствие, ясно?! Я не могу сейчас думать о Хосоке, потому что мне нужно вывести тебя! Он сказал мне только то, что найдет нас, рано или поздно. Я думаю, что он хочет закончить игру. Я не знаю как, не знаю, получится ли у него… Все что я могу сейчас, это довериться ему и поверить в него.       — Прости…       — Если не хочешь, чтобы я начал тебя ненавидеть, то перестань извиняться и винить себя во всем!       Чонгук молча кивнул, сжав губы в тонкую линию, и поклялся себе больше его не отвлекать.       — Сейчас свернем в последний коридор… Закрой глаза или смотри в пол. Услышал меня?!       Чонгук не понимал, зачем он просит, но послушно кивнул, закрыв глаза, как только они свернули. Чонгук почувствовал, как Чимин сильнее сжал его ладонь.       Волоча младшего по коридору, где его ранили — пуля прошла по касательной, разорвав джинсы и вспоров кожу на его ноге — Чимин посмотрел на сидящего у стены мужчину. Грудь его была исколота охотничьим ножом, который Чимин забрал у него же во время драки, а сам нож торчал у напавшего из глазницы.       Чимин нервно сглотнул. Все же тогда он был в состоянии аффекта.       Они выбежали в холл, там все так же никого не было, но слышались спешащие шаги и голоса из другого крыла. Чимин дернул Чонгука в сторону выхода.       — Скорее. Бегом!       — Они там! Поймать живыми!       Омеги рванули прочь из больницы.       Прихрамывая через шаг, Чимин на ходу доставал из кармана ключи, кричал Чонгуку, что надо бежать на парковку. Юноша сразу увидел автомобиль, к которому они бежали, потому что он был самым ярким…       — Эта машина…       — Залазь!       Двери хлопнули; дрожащими руками Чимин вставил ключ в зажигание, провернул — зарычал мотор. Автомобиль тронулся. Вдавив педаль газа в пол, он дал заднюю, выворачивая баранку руля в сторону. Бампером оттолкнул подоспевшего к ним человека, наехав ему на ногу. Тот упал на асфальт, а машина рванула уже вперед, выезжая на проезжую часть.       — Это машина Тэхена?! — Чонгук пытался пристегнуться, но руки не слушались. — Откуда…       — Сокджин отдал мне ключи еще на похоронах. Сказал, что она моя по праву.       Чонгук насупился, несдержанно огрызнувшись, но не из-за Чимина, а из-за старшего Кима:       — Будто откупился! А деньги он не предлагал?       — Я бы накормил его этими деньгами. Вместе с Намджуном. Но я не мог отказаться от чего-то, что любил Тэ. Поэтому согласился взять ее. Как память…       Чонгук понимает, почему Чимин взял машину. Потому что больше от Тэхена у него ничего не осталось, кроме воспоминаний, которые выцветут со временем. Потому что в ту ночь, когда умер Юнги, Чонгук тоже чувствовал, как отпечатки его пальцев выжигают с собственной кожи, будто никогда и не было. Чонгук бы тоже хотел что-то от любимого… Но у него нет ничего. Никого, кроме Чимина и Хосока, у него не осталось рядом. А за это стоит побороться.       — Куда мы?       — Подальше… — Чимин сосредоточенно смотрел на дорогу, петлял по улицам, при каждом повороте следил, чтобы не было хвоста. — Больше мы сюда не вернемся.       — Но Хосок…       — Найдет.       Больше Чимин ничего не сказал. Он стискивал зубы, пытаясь до конца поверить в собственные слова.       «Свое обещание я сдержал, теперь дело за тобой, Цербер… Верни Хосока… Верни его брату, верни его мне живым! Верни живым отца моего ребенка…»

*4*

      Голый зимний лес, мелькавший снаружи, кончился, началась пустошь, угрюмая и выцветшая. Слева? где-то далеко внизу? виднелся залив. Кратчайший путь к месту назначения был перекрыт, поэтому Хосок добирался в объезд, на это ушло куда больше времени, чем он планировал. Мысли успели разрастись в голове опасной опухолью, не дающей сосредоточиться.       — Привет, Крошка. Как самочувствие?       «Хосок? Как приятно тебя слышать. Я знаю новости… Соболезную. Пыталась позвонить Джуну, но он… не берет трубку, я не знаю, почему»       — Ситуация накаляется.       «Ты за рулем? Куда едешь?»       — Еду выяснять отношения. Тут кое-кто считает, что может мне угрожать.       Хосок усмехнулся, а голос девушки сменился на напряженный и обеспокоенный:       «Ты один? Хосок, не глупи…»       — Я знаю, что делаю. Умный мальчик. Осознаю риск, поэтому и звоню тебе.       «Зачем?»       — Чтобы ты знала, где в случае чего искать мое тело.       Хосок засмеялся, мельком глянув на телефон в держателе. Он связался с Алисой по защищенному каналу, который подключил Намджун. Девушка сейчас довольно далеко отсюда, проходит реабилитационный курс, идет на поправку.       «Это не смешно… Думаешь, я не различу твой фальшивый смех?»       — Ладно… Слушай. Туз назначил мне встречу на утесе чуть дальше от того места, где погибла моя мама. Провоцирует… Я послал Чимина за Чонгуком, они должны уже покинуть город, из больницы их выпустят без проблем — я договорился с врачом заранее.       «Так… Что требуется от меня? Ты же знаешь, что это ловушка»       — Хочу послушать, что он скажет мне. А от тебя я прошу одно. Пока не говори Джуну, где я, он только все испортит. Возможно, мне удастся выкрутиться, а если нет… То ты должна подсуетить парней, чтобы убедились в том, что я мертв и сообщили об этом тебе. А ты — Чимину и моему брату, Намджуну тоже, если он захочет слушать…       «Как ты можешь такое говорить… Думаешь, твоя семья захочет слышать подобное от меня?!»       — Ты лучше, нежели кто-то, кому я не могу доверять.       «Ты не можешь умереть», — твердо произнесла девушка, будто это какой-то всем известный факт.       — Игра непредсказуема, Алиса. Чимин знает это. Чонгук, к сожалению, прочувствовал это. Ты тоже понимаешь, что я прав. Я не могу обещать то, что не совершу ошибок, я же не волшебник.       «Ты адский пес»       — И я буду кусаться, — кивнул Хосок. — Выгрызать себе дорогу зубами. Но в случае чего пообещай, что сделаешь так, как я сказал. Мои омеги будут ждать меня столько, сколько понадобится, но если я не вернусь, ты должна будешь сказать, что ждать больше не нужно…       «… я сделаю все, что ты просишь. Парней уже предупредила. Они выезжают»       — Спасибо...       «Не разводи сырость», — она уже не пыталась сдержать печали в своем голосе.       — Прости. Просто смешно… мы всего лишь люди…       «Всего лишь»       — Вся моя жизнь состоит из ошибок. Но если я смогу сохранить хоть что-то светлое… то оно того стоило. Я — не мой отец. Я за семью душу продам. С оружием в руках я Цербер, рядом с любимыми всего лишь сторожевой пес.       «Мы все преступники»       — Но мы не играем в гангстеров. Мы только выживаем в этом Аду.       «Ты уже на месте? Тихо стало…»       — Почти, тяну время. Хочу с тобой еще поговорить немного, а потом… — Хосок шумно усмехнулся. — Парламентер на самом деле из меня никакой.       «Как насчет того, чтобы сразу открыть огонь?»       — Туз, скорее всего, будет не один, а у меня только две руки.       «Ясно»       — Вот так.       «Что с предчувствием?»       — Плохое. Но я послал его подальше, надоело. Оно, по сути, всегда плохое. Не буду зацикливаться...       «Ты со всем справишься... До связи, Хосок»       — … да… До скорого, Алиса…

*5*

      Хосок вышел из машины, хлопнув дверью. Трое мужчин, позади которых находился черный внедорожник, похожий на те, которыми пользовались люди Намджуна, стояли почти у самого края утеса. Хосок совсем не хотел смотреть вниз, он не боялся высоты, но ком из-за воспоминаний застревал в горле, подрывая его уверенность. Он глубоко вдохнул холодный воздух, пропитанный морской солью. Этот запах, несмотря на произошедшее в месте чуть дальше отсюда, всегда успокаивал нервы. Здесь было на удивление мало снега. Трава притоптана шинами, пожухлая и сухая. Пахло еще и сырой землей. Дул ветер, солнце пыталось пробиться сквозь серые облака, затянувшие все небо.       Хосок двинулся вперед, спрятав пистолет за пазуху. Вперед вышел только один человек и тот был в маске, мертвой и жуткой.       — Я даже не знаю, что сказать. Ты извини, речь не готовил и руку тоже пожимать не буду, — Хосок встал напротив на расстоянии трех метров. Туз промолчал. — Что хочешь от меня? Предупреждаю, я не ведусь на шантаж. Тебе просто нечем крыть.       — У меня еще хватает козырей, — отозвался мужчина в маске.       Хосок поежился. Голос его звучал странно, приглушенно, но все равно Цербер насторожился, что-то почувствовав. Хосоку это не понравилось, рука непроизвольно дернулась, а слух обострился, разбирая этот голос по нотам, по частотам. Туз заметил, как напрягся Цербер, и, улыбнувшись, что не было заметно из-за маски, постучал пальцем в перчатке по своим фарфоровым губам.       — Не утруждайся.       — Чего ты хочешь? Я уже вышел из игры.       — Выйти из игры можно только двумя способами. Победить или проиграть. Для победы тебе надо убить последнюю мафию. Для проигрыша достаточно умереть, — раскладывал по полочкам Туз, пожимая плечами и вяло жестикулируя. — И тем, что ты стоишь передо мной, только подтверждаешь, что все еще игрок.       Хосок сжал челюсти. Дураку понятно, что перед ним самый настоящий манипулятор, иначе как бы он заманил на свою сторону стольких их товарищей, как бы заслужил к себе такую слепую преданность и обожание.       — Все просто. Мне нужна голова Ким Намджуна. Я предлагаю тебе золотой билет. Убиваешь его — спасаешь себя и свою семью. Нет — покидаешь игру.       Хосок и без слов понял, что имеет в виду Туз под «покидаешь игру».       — Намджун тоже моя семья.       — Он потерял все, что называется словом «семья»! — внезапно закричал Туз, шагнув вперед и ткнув в сторону Хосока пальцем.       Хосок инстинктивно отпрыгнул, сунув руку за спину. Мужчины за спиной Туза наставили на оскалившегося Цербера оружие — не дразните адского пса, когда он загнан в угол, а он загнан, Хосок и не понял, как его оттеснили, как на него надавили. Туз не простой манипулятор, он будто видит все нити души человека, все его слабости и умело дергает за нужные, бьет по больному, не целясь. Хосок не растерялся и вскинул руку, сняв пистолет с предохранителя, направив дуло прямо в центр фарфоровой маски. Он не позволит себя запугивать, ни физически, ни психологически.       Туз вздохнул, но так и не приказал своим опустить оружие. Хосок понял, что в нем видят серьезного соперника, а это было плохо, потому что Туз, оказывается, еще и благоразумный. Когда враг не боится показать свое уважение — у него исчезают слабые стороны, он их заполняет чем-то, подстраховываясь. В этом случае — в дураках Хосок, но и он перестраховался, пусть и не так, как Туз. Умирать не очень-то хочется.       — Я надеялся обойтись без этого фарса.       — Борьба за жизнь — это, по-твоему, фарс?! Фарс — это то, что ты пытаешься сейчас сделать. Все эти твои игры, неясные домыслы и поступки…       — Я хочу оставить тебе жизнь.       — Какой резон? — вздернул подбородок Хосок.       — Таково мое желание. Но, конечно, если ты этого не хочешь, я перечить не стану.       — Я не понимаю…       — Ты и не должен, — Туз покачал головой, разведя руки в стороны.       Хосок попятился, в спину ему ударил порыв морского ветра, но мужчина не обернулся, он не сводил глаз с человека перед собой.       — Сними маску.       Туз задумался, прежде чем вновь заговорить. Он колеблется — Хосок это видел — исчезли прежняя уверенность и мертвецкое спокойствие.       — Сначала я должен услышать твой окончательный ответ.       — Я уже говорил. Конечно же нет! Я не убью Намджуна! Он мне дорог!       — А меня убьешь?       — С легкостью.       — Правда?       Туз сдернул с головы капюшон и, быстро расстегнув ремешки, снял маску, тряхнув головой. Ветер тут же запустил пальцы в его чуть взмокшие волосы, остудил лицо, которое стало бледным, как и сама маска. Туз смотрел с вызовом, смотрел серьезно, прямо в глаза Церберу. А у Хосока подкосились ноги. В ту секунду он понял, что это значит… Что значит — проиграть. Что значит — ощутить нож между лопаток. Понял, почему предчувствие вело всегда в другую сторону, почему они гонялись за призраком… потому что призрак всегда был рядом, всегда был с ними.       Хосок проиграл, как только переступил порог особняка, как только обнял Тэхена, как только привел Чонгука, как только вернулся в семью.       Туз прав: Хосок не сможет убить его. У Цербера не осталось ходов, но осталась гордость, остался выбор: как принять свое поражение. Хосок не может выбирать между ними, не может. Просто нет, и не будет тут объяснений, его руки не поднимутся больше. А значит, придется самому порвать свою же карту. Обидно, жестоко и глупо… А он еще на что-то надеялся…       Совсем позабыл, что этот город надежду не терпит…       Чон Хосок, подкошенный ветром и осознанием, болезненным, выжигающим глаза ядом, лишь бы не видеть ничего, не слышать, не чувствовать, не обращая внимания на вооруженных людей, рухнул на колени. Он не мог поверить в происходящее, но прямо — доказательство ужасающей правды, которую не получается принять.       Туз смотрел на него пустым взглядом, но Церберу показалось, что загнанный зверь — вот он, напротив, сжимает края маски, которая и без того всегда была на его лице, пусть и не фарфоровая. Он так и не снял ее.       — И ты ничего не хочешь сказать?       — Дело не в том, хочу ли я… — проглотив ком, ответил Хосок, все еще не веря, но испуганно вслушиваясь в уже чистый голос. — Дело в том, могу ли…       — Не можешь, значит. Что ж… Я ожидал более бурной реакции, учитывая связь между нами.       — Я сейчас напуган, — оправдал свое молчание Хосок. — Как? Почему и зачем? Я не верю, что это происходит на самом деле… А как же Тэхен? Тэхен знал о твоих делах? ТЭХЕН ЭТО ЗНАЛ?! — закричал Хосок. Люди Туза встрепенулись, вскинули оружие, подходя ближе, зашли ему за спину, но мужчина на них даже не глянул. — Он помогал тебе или ты обвел его вокруг пальца, как и меня, как и всех нас?! Ответь мне, мать твою, немедленно ответь, я имею право услышать это, блять! Ты хоть понимаешь, что он МЕРТВ?!.. Чего ты хочешь добиться… Зачем тебе корона? Неужели это стоит того, к чему мы сейчас пришли, неужели это стоит дула пистолета, направленного в мою голову по твоему приказу?..       Туз смерил его отчаянное выражение лица, нечитаемым взглядом. В голове до сих пор стоят твердый и громкий голос Хосока, встряхнувший его. Но колебаться нельзя — Цербер этим может воспользоваться.       — Ты действительно имеешь право на ответы. Тэхен ничего не знал, и я любил его, если ты об этом, и вовсе не желал ему такого исхода. Но больше тебе я ничего не скажу. Эта исповедь не для тебя, а для меня самого. Тебе не понять, Хосок, как жестока была ко мне судьба, что отняла у меня, через какие испытания заставила пройти. Я сделал выбор, и этот выбор не в мою пользу, не в твою, не в нашу, не в чью-либо еще. В этой истории не был прописан счастливый конец. В игре всегда кто-то умирает, дабы дарована была победа другому, но в Спящем городе не выиграть никому. Трон из костей всегда был пуст, а корона всегда была на голове мертвеца.       Пока Туз говорил, Хосок незаметно сунул руку в карман, нащупав свой складной нож, который не раз спасал его шкуру. Сейчас не спасет — мужчина это понимал, но прощаться с жизнью просто так не собирался, по крайней мере, не от рук двух безмозглых и ведомых шавок, стоящих непозволительно близко к раненому зверю.       — И что… убьешь меня?       — Ты не дал мне выбора, — в голосе его слышалась горечь и искреннее сожаление.       — Просто пристрелишь?.. Я хоть что-то значил для тебя?       — Ты значил для меня очень многое. Только поэтому ты еще дышишь, — честно ответил Туз, лгать в этом ему не было причин.       — Я не хочу, чтобы ты испачкал руки в моей крови. Я не позволю тебе взвалить еще и этот грех на свои плечи. Если я действительно дорог тебе…       — Бесполезно. И чтобы ты в этом убедился, Цербер, скажу кое-что. Я послал людей за твоим младшим братом. Они убьют любого, кто войдет в больницу, любого, кто придет к Чонгуку.       Внутри Хосока пустота, глаза расширились, челюсти сжались. Неужели он способен на такое? В больницу ведь поехал Чимин по его просьбе, Чонгук ведь совсем беззащитен. Что он сможет? Как они спасутся?..       Внезапно один из мужчин, держащих его на мушке, выбил ногой из другой руки Хосока пистолет. Больше нет смысла тянуть. Несдержанно рыкнув, Хосок мгновенно извернулся, вынув руку из кармана, и вонзил нож глубоко в бедро альфы, с силой дернув вверх, вспарывая кожу и мышцы. Хлынула кровь, мужчина упал, вскрикнув и схватившись за рану, раздался выстрел, но Хосок был быстрее, пригнувшись и упершись руками в землю, он встал на корточки и выпрыгнул из такого положения, воткнув лезвие второму в голову снизу, прямо под челюсть. Яростный взгляд адского пса — это последнее, что мужчина увидел перед смертью. Хосок отшвырнул его на землю, сплюнув кровь, попавшую ему на губы.       Туз, может, и умен да предусмотрителен, но его люди — нет. Однако…       Щелкнул курок.       Хосок вскинул руку, направив нож в сторону Туза, который целился в него.       — Нет, стой!       — Видеть зверя в отчаянии — незабываемое зрелище. Не разочаровывай меня… Твоим глазам не идет выражение мольбы. Мне нравилась их теплота, нравилась их собранность, жесткость, страсть. Где это сейчас? Неужели Цербер растерял свое мужество…       Ветер усилился, дул Хосоку в спину, и казалось, что он приносит с собой холодные капли воды с самого подножия утеса.       Он в ловушке.       — Нет! Я не о пощаде просить намерен! Ни перед кем не буду принижаться, даже перед Смертью, потому что я помнил о ней всю свою жизнь и не вижу смысла бояться. Я прошу, нет, я умоляю лишь об одном! Опусти пистолет! Я не хочу, чтобы твои руки испачкались еще и моей кровью…       Туз улыбнулся, мягко, благодарно. Хосок всегда зрил в корень, всегда понимал людей лучше них самих и не разглядел врага сразу только потому, что любил и доверял. На это и был расчет, оказавшийся в итоге верным. Нож против пистолета. Тут и ставить не на что.       Все давно решено.       — Прости меня и прощай.       — Нет!       Хосок рванул было вперед, но Туз справился быстрее. Он спустил курок.       Громыхнул одиночный выстрел.       Нож выпал из рук Хосока. Мужчина отшатнулся, уставившись на Туза с несоизмеримой ни с чем болью в глазах. Заваливаясь на спину, он видел, как задрожали его руки, как он двинулся вперед, к нему, к Хосоку, как отбросил пистолет. А дальше — головокружение, прожигающая изнутри боль.       Мир перевернулся с ног на голову, когда Хосок оступился, а пропасть потянула к себе, не дав шанс ухватиться за что-либо. Всего пара секунд — и Хосок попал в объятия родной ему стихии. Он вдохнул последний раз, и вода наполнила легкие. В голове пронеслась запоздалая мысль о том, что он умрет, окруженный близким запахом, любимым запахом… так теперь пахнет человек, перед которым Цербер склонил голову, ради которого готов был в адский котел прыгнуть. Что ж… так и вышло.       Чон Хосок теперь — частица морской пены, которая образуется, когда волны разбиваются о зубастые скалы утеса, которая растекается по его венам.       Туз схватился рукой за край обрыва, глядя на пенящуюся воду и крупные круги, ломающие волны в месте, где упал Хосок.       — Прости…       Он зажмурился и чуть отодвинулся от края. Выравнивая дыхание и с силой открыв глаза, Туз посмотрел на маску, решив, что она больше не понадобится… Ведь остался всего один ход.       Безжизненное «лицо» упало с утеса следом, попав в плен большой воды и пойдя ко дну.

Карта Крестового Валета, подхваченная ветром, пропитанным запахом моря, полетела с утеса прочь.