3_Пленная память

Бродя вдоль причалов, Анастасия начала поиски местных мореходов, присматриваясь к галиотам, покетботам, ботикам и флипам, спускаемым на воду. "Кто бы мог подумать! За пару дней я выучила разновидности кораблей больше, чем знала за всю свою жизнь. О да, теперь не стыдно будет перед сыном, внезапно увлекшегося морским делом. Ведь, умиленно кивая на его рассказы, я так ничего и не запомнила... На этом ли - новеньком, пахнущем свежей краской, галиоте "Святой Адриан", или вот на этом видавшем виды боте «Акланск», а может, на том старом непонятном суденышке со стертым названием я смогу отправиться к Саше? Кто согласится плыть в неизвестные края по координатам, указанным в отчёте незадачливой команды? Да какая разница, лишь бы взяли ее на борт, лишь бы найти его!" Однако же не все суда были предназначены для свободного спуска на воду по желанию взбалмошной петербургской барыньки... Именно так ей насмешливо объяснили, смеряя ее с ног до головы насмешливым взглядом тамошние обитатели. Здесь она не пожалела, что взяла с собой троих слуг, в том числе рослого Ивана, который впрочем, сам вызвался. — Эх, дамочка, дык ничего, что на Курилы плывем? Может, поедем с нами, мы вам там нового мужа найдем? А то выбирайте кого из нас? Смотрите, сколько у нас красавцев! Ей подпихнули прямо под ноги какого-то круглого, с красной рожей, от него сильно пахло перегаром. Слуги, конечно же, оттолкнули обидчиков, и ей едва удалось уладить драку. Под дружный гогот боцмана, окруженного матросами, Анастасия двинулась дальше, со вздохом покидая причал очередного отказавшего судна. Все эти ботики и флипы спускались на воду в разных направлениях. Кроме Курил, они бороздили воды Охотского моря вокруг Камчатки, и вовсе не все были пригодны для столь дальнего плавания. Где-то с ней обходились грубо, где-то просто насмешливо качали головой, иногда прямо намекали, что бабье племя на борт не берут. "Да, ведь все так, как сказал Никита... Я просто незнающая, глупая женщина. И на что я, вообще, надеюсь?"— Анастасия остановилась посреди порта и горько расплакалась от сознания своей беспомощности. На красивую столичную даму, рыдающую посреди площади, начали обращать внимание прохожие. И, в конце-концов, нашлись добрые люди, которые вникли в ее беду. — На каком, говорите, судне ваш муж пропал? — спросили двое проходивших мужчин в морской форме. — Говорите, "Петра и Павла"? Тот, что полгода тому вернулся? Дык ведь, кажись, набирались тамошние матросы в Нижнекамчатске да в Большерецке... Там и осели, и местные, и пришлые. Не здесь вы ищете, сударыня. Вы бы их расспросили, да там и база северных экспедиций — ежели снаряжать, так оттуда. Один из моряков, вынув трубку изо рта, сказал: — Вот что, мадам. Через неделю я на своем пакетботе отправляюсь к Большерецку, а там, может и дальше двинусь, бог даст... Но не сразу, а как провизию соберу, это дело долгое. Могу вас туда взять. Поспрашиваете местных заодно, кто что знает. А второй, подумав хорошенько, припомнил: — Это ж те, с этим Большаковым, что растерял половину состава? Ээ, дамочка, да ведь в госпитале Охотском кто-то из ихних служивых долечивался. А то, может, из офицеров? Где-то от своих отбился да от голода сильно пострадал. Недавно сюда с Камчатки его доставили — уж не ваш ли? — Имя его не помните, сударь? — Александр точно, звать, а фамилия... вот простая, какая-то, вроде на "Б", да не услышал точно... Анастасия вся просияла от счастья, перекрестилась и, отбросив условности, обняла моряка. — О Господи! Неужели все решилось так легко и просто, прямо здесь! Она тут же поручила кучеру пригнать к госпиталю из гостиницы их экипаж, а остальным срочно искать квартиру с хорошими условиями поближе к госпиталю, и бросилась туда со смешанным чувством страха и радости. За ней, запыхавшись, бежала служанка. Даже не озаботившись проверить имена больных, Анастасия справилась у первой встречной сиделки о доставленном недавно из Большерецка пациенте, уверенно представившись женою. — По коридору пройдете, милая, там перед лестницей комната, да справа койка его, близ окна. Оставив служанку за дверью, женщина влетела в палату, в которой справа от окна на кровати, свернувшись на бок, лежал кто-то рослый, замотанный с головой в одеяло. "Странно, никогда ведь не накрывался с головой, и поза не его..." Она присела на кровати и ласково потормошила спину лежащего, а затем подсунув руку под край одеяла, провела сверху вниз по бедру. — Сашенька, любимый! Это я... Фигура встрепенулась. На нее глядели изумленные глаза на болезненном, но совершенно незнакомом лице! — Чем обязан ээ... такому вниманию, сударыня? — оторопел мужчина, весьма смущенный. Анастасия готова была снова зарыдать, второй раз за день. Сердце ухнуло куда-то, но от полного отчаяния из-за горькой ошибки ее удержали иные мысли: — "Боже, стыд какой..." Она отвернулась, залившись краской, и резко отскочила, больно ударившись локтем о прикроватный столик. При этом перевернув банку с клюквой, коей несчастного видимо лечили от цинги. — Простите, я сама все приберу здесь. Обозналась, мужа искала... Обессилев от постигшего разочарования, Анастасия быстро собрала обратно ягоды, стараясь не смотреть в сторону мужчины, и опустилась на свободную кровать, закрыв лицо руками. Ей давно не было так горько и обидно. — Да, признаться, за счастье бы почел... — успокаивающе ответил больной, снова поплотнее накрывшись. — Но отчего же именно моя особа? Гостья решилась, наконец, посмотреть на него. Его грубоватое, доброе лицо было бледным, но тоже покрасневшим от смущения. — Вы же в экспедиции были? К Алеутским островам, на Петре и Павле? — она тихо спросила, наконец, нарушив молчание. — Мой муж, Александр Белов... Вы знали его? Он не... не вернулся с вами? — А, вон оно что... Пациент вначале опешил, потом нахмурился и с сочувствием взглянул на Анастасию. — Отчаянный командир... был. И тяжело вздохнув, тут же поправился: — Простите, не виделись мы с ним, как на остров он вышел — может и выжил... Ну, то есть, опасно там, вышло, конечно... Позвольте, представиться... Болотов я, тоже Александр, как и супруг ваш. Был сослан в отряд за провинность, из прапорщиков в солдаты. — Анастасия... Павловна. Расскажите мне... как там все было? Как случилось, что... он вышел на этот проклятый остров? — Ну, признаться... нелегко нам пришлось. Расскажу сначала, как до этого было. — солдат вздохнул.

*Рассказ солдата*

В 56, по весне, мы плавали на одном шитике — «Св. Николай» назывался. Родион Дурнев, что был там за главного, все плавал, где поближе. Атта да Агатта — вот и вся экспедиция. Уж думали, не у дел наш отряд — алеуты там больше смирные, ясак хороший давали. А дальше наш казак носа не хотел совать. Кабы не Белова рвение, так бы и вовсе засели на чужой земле без толку. Уговорил таки морехода на вылазку — ещё Семичи открыли. Но расслабились мы зря. После зимовья, в 1757, прибыл второй наш мореход — Большаков Пётр, на "Петре и Павле“. Тут уж не до скуки было! Мореход наш то ли не умел, то ли не захотел ладить с местными - лишь бы кровь пролить. Отряд наш боле туземцев защищал, нежели промысловую команду. Ну, много разного люду там собралось... С самого начала, на Медном, что давно обрусел, конфликтами отличились. Вот как металл с бобрами там пособирали, так и к северу двинулись. Поначалу причалили к Адаку — там сговорились благополучно. А далее были открыты еще Канага, Умах, Чугул и Тагалах... В конце лета пристали мы было на Кикигаласк, восточнее Адака. Собрались за водою на местный берег, да жителей там много было, все кричали. А лето там хоть и не чета столичным, но мы уж там без воды изнывали. Не столько новый остров тот нужен был, сколько пить хотелось. Уж силы терять стали, да со злости на мордобой потянуло. Тогда в команде среди камчадалов бунт назрел, и вышла потасовка. Заготовщик наш с матросами-камчадалами срочно требовал высадки. Да запросили весь отряд с собой, дабы сразу пальбу устроить. Большаков опасался причаливать на скалах, хоть и был за обстрел. А отряд наш вроде и готов был, да только палить сходу Белов воспротивился. Спор возник. Командир им сказал, дескать, разговаривать научитесь вначале! Мол, думать иногда головой, а не ээ... Далее, сударыня, его слова не по благородному звучали. Здесь, в море, суровая мужская жизнь, не до приличий... Да потом, слово за дело, весь отряд наш обвинили в трусости, да саботаже — аж дошло до членовредительства! Большаков, чтоб ни нашим, ни вашим, с дрейфа снялся да взял курс дальше. После обеда на следующий день показался остров ещё один. А обед-то на солёной воде уж был третьи сутки! Ушли мы в дрейф — и не туда, ни сюда. В бинокль смотрели, сколько там дикарей на берегу, да куда подплыть. Скалы-то непростые там... Но снова роптать стали недовольные — давайте, мол, хватит трусить, на что дескать, военных держим? Ну ваш-то гордый, совсем закипал уже — только тронь и полетишь за борт. Да решил сам плыть, сколько можно было эту хулу выслушивать! В морду всем дать можно, а толку? Никого из отряда Белов не пустил с собой, ну да мы ослушаться не посмели. Мореход наш с радостью согласился, да только все оружия побольше его взять уговаривал. Особо недовольные да прыткие из моряков, кто требовал высадки, с Беловым добровольно отправились. Снарядили им лодку разным добром, чтобы в контакт с местными вступить вернее. Выплыли они к вечеру, ещё засветло, и вроде тихо было. Уж не знаю, могли предвидеть смотрящие, иль нет, да только всего через четверть часа ветер поднялся... Начался сильный шторм, и под берегом особенно бушевало, где скалы! Обломки лодки, в которую командир с двумя матросами сел, потом носило по морю под утро. Ну да ведь это ничего не говорит ещё...

***

Анастасия в волнении сглотнула и потеребила шарф, освобождая шею. Это нервное движение не могло укрыться от больного. Он продолжил, сам не зная, правда это или смелая, напрасная фантазия... — Видели, говорят, наши казаки и вторую лодку наутро, целую. Возле у берега маячила, да словно в лету канула. Может сбрехали, может привиделось, а может, и вправду было... Узнали-то мы про нее уже позже. А скандал у нас на рассвете опять вышел. Солдаты из отряда требовали всем к берегу плыть, командира спасать! Нас скрутили и в трюм — таков был наказ начальника судна. Сказали, коль капитана своего потеряли, теперь только Большаков нам приказывает. А он тогда за шитик свой ой как испугался! Едва, скажу вам, добрались мы до воды, с ума едва не сошли от соли! Словно вспоминая вкус соленой воды, расказчик залпом хлебнул из стакана. — Признаться, аборигены злые были на нас, весьма. Ну оно и их правда тоже. Не звали они нас на свою землю, да еще так! Александр Фёдорович-то все осаживал наших молодцев иногда, как притеснения жестокие видел. Ну да, конечно, мы тоже манерами не отличались — да все одно подчинялись, куда деваться? А вот казаки, а особо матросы-камчадалы... Простите за подробности, но бывало только приказ кулаком понимали. Поначалу-то ваш супруг их словами уговаривал — дескать, помощь свою и содействие нам алеуты должны оказывать добровольно, а не по принуждению. Ибо не видать ясака да верноподданных через пролитую кровь! Да куда ему справиться было со всеми, коли главный на нашем шитике всему бесчинству потакал! Ругались они там горячо! Их высокоблагородие по гордости не признавал какого-то купца, порой чуть до мордобоя не доходило! Но Большаков трогать тоже не смел — уважал, да и благодарным быть имелись причины... Ведь все эти пробные вылазки на чужие земли командир сопровождал. Как-то сговаривался с этими обезьянами, уж не знаю как... Болотов выпил микстуру, поморщившись, вытерев кровящие от цинги десны и продолжил: — Итого, почитай, больше 10 островов при мне открыли, да кабы не капитан Белов, было бы меньше их, да и местные бы не такие сговорчивые были. Ну да рапорт-то на него положительный отписали... Мореход наш жестокий, сварливый — однако вклад оценил по чести! Увидев, что изрядно утомила пациента, Анастасия вернулась мыслями с далекой Алеутской гряды в палату и вздохнула: — Что ж, спасибо за этот рассказ, и простите, что разбудила. Знаете, я так размечталась, что это он... Но благодаря вам, хоть что-то теперь знаю! Пожелав новому знакомому доброго самочувствия, она покинула госпиталь, пообещав прийти еще раз. Спешить было некуда — впереди была целая неделя и больного ей вышло проведать ещё дважды. Казалось, что слушая эти неспешные и уважительные речи про Александра, она как будто приближается к нему самому. Ведь ссыльный солдат знал ту часть жизни ее мужа, которая была ей совсем неведома... И теперь в её воображении Саша представлялся в этих невиданных условиях, но самим собою — гордым и благородным, дерзко спорившим с грубиянами и глупцами, отчаянно кидающимся на защиту слабых. Одно только было представить до невозможности страшно: как под сильными, холодными волнами разваливается лодка и сидящего в ней человека с силой швыряет о скалы... Перед отъездом Анастасия навестила нового знакомого, уже как старого приятеля, испытывая угрызения совести, ибо пребывая в своих мыслях, так и не спросила про его беду. И тогда по ее просьбе Болотов поведал уже свою собственную неудачную эпопею. — На Танаге, осенью, мы постояли до отплытия на зимовье, что полагалось теперь на острове Беринга. Поначалу с местными дружили по-прежнему. Правда теперь местный вождь поначалу потребовал для переговоров только "тойона" — мужа вашего то есть. Да хмурился очень, как узнал как и что... И все с подозрением на морячков косился, будто обвинял. — Как вы сказали? Тойона? — переспросила Анастасия. — Да это у них тоже вождь по-местному — вроде как, главный в своей общине, кого они почитают. Да потом испортилась наша дружба вконец, а все Башмаков... Волю давал нашим молодцам говорил, не люди эти обезьяны, низший сорт. Сам, можно подумать, царских кровей... Ясак платить не желали местные, да и не за что было. Сделали еще вылазку на Канату соседний, на промысел. Тогда-то и случилась стычка в гавани. Что-то там не поделили... Наши сказали, будто напали на них алеуты. За сие внезапное нападение, а было ли оно, и не знаю, туземцы жестоко поплатились убийствами и пытками. Тогда еще и 12 камчадалов сбежали с песцовыми шкурами. Лазарев, казак, что за ясак отвечал, отправился за ними следом. Остальные на Танагу вернулись. А я задержался там, тюк с пушниной оставшийся стерег, а они меня оставили... Да, просто возвращаться далеко побоялись да уплыли! И вот тут и настал мой трудный час. Аборигены местные отыгрались на мне за всех... Сейчас снова могу выразиться, заранее прошу снисхождения, очень уж меня эти ребята уморили... Расказчик поморщился, выпив еще воды и продолжил: — На ихней охоте у меня вечно осечки выходили — не получалось с их дичью справиться, чай не повар какой! И тогда сходу под дых били! А уж потом, когда совсем неловким стал, запирали в наказание в землянке, чтобы там шкуры свежевал... Каково? Да еды не давали, пока работу не сделаю. А еда-то, право, лучше б ее вообще не было — сырое мясо, самые куски дрянные! Бывает сверху бросят и жри, давай. Теперь вот расхлебываю. И пробыл я там, почитай полгода, ослабел вконец... Ещё и цинга от дурного пропитания началась. Так бы и помер, кабы не прибыла компания камчадалов на промысел. Подбросили они меня, больного, в Большерецк. А там уж встретились ещё одни добрые люди, и переправили сюда. Меня-то по здоровью списать уже должны бы... Жду, пока распоряжение от главного лекаря не поступит. Вот такая моя история... Болотов вздохнул и напоследок сказал: — Не поминайте лихом вашего покорного слугу, знайте, я... Прощальные слова дались ему с трудом: — Словом, завидую вашему супругу, по-доброму. Как найдётся, навестите меня на обратном пути, и я порадуюсь, что он выбрался. Авось все таки в другую лодку пересел, что потом целая была. А там уж... мало ли... Солдат окончательно смутился. Легко было наговорить басни про лодку, обнадежив эту дивную красавицу, да и себя самого, искренне желавшего своему командиру выжить... Только как пояснить, что случилось потом, за долгих два года? Анастасия улыбнулась, впервые за неделю, после своего первого, горького визита и, кивнув, крепко сжала его пальцы. — Я помолюсь, чтобы вы поправились. Прощайте. И.. спасибо за ваши слова...