3_Пленная память

Лишь только узнав тяжелую весть, София с новой силой воспылала к матери обидой, граничащей с презрением и даже ненавистью. Причина гибели отца была установлена в ее головке как домик из кубиков, стоило ей сейчас заново, во всех подробностях, пережить в уме последние дни перед его отъездом. Оставалось вспомнить и связать вместе всего четыре события: материнское странное поведение 5 лет тому, ссора, и роковое путешествие, что привело к его трагедии. Собственно, подслушанный совершенно без умысла предотьездный разговор эту причину подтверждал. Как бы там ни было, мать признавалась подруге в вине перед мужем. Хотя вину все же можно было исправить, вернув его домой. Но не вышло... Как и Софии никогда не выйдет забыть свою первую настоящую боль... ...Тоскливо играя с надоевшей куклой на подоконнике, она увидела из окна, как отец вернулся из тюрьмы. За что его посадили, девочка выпытывала крестного, князя Никиту, который сказал: "за благородный поступок". Ее это вполне устроило, ибо иначе просто не могло быть! Софи стремглав сбежала по ступенькам и повисла у него на шее: — Папенька, родненький, как же мы скучали! И тут, как назло, появилась мать, с постным лицом. Впрочем, это стало ее обычным выражением за эти последние месяцы, что поначалу изрядно пугало. Пугали также постоянные и беглые визиты какого-то чужого, неприятного человека, который, лишь зайдя в дом, стремительно увозил матушку, надушенную и разодетую, куда-то вдаль. Иногда случались краткие визиты и других мужчин и женщин. Но обычно излишне раскованная девочка даже не желала различать их равнодушных лиц и натужных приветствий, сбегая с братиком в детскую. Ибо в обществе этих противных господ матушка вечно уезжала, чтобы, вернувшись вечером, поспешно закрыться одной в спальне. Как же она непохожа стала на ту прежнюю, ласковую, с лучистыми глазами, одинаково нежно смотрящими на всех близких! Казалось, что от постоянной холодности её глаза из тёплых серо-зеленых стали зелеными, как у их дворовой кошки... Папеньки тоже не было дома непривычно долго. Уехал куда-то в Вену, откуда привёз давно обещанную Пандору, да Пашке гостинец — и снова пропал более чем на месяц. Но он-то хоть не изменился — разве что грустным был в эти редкие встречи. А сейчас, едва успев обняться, опустил дочь на пол, и тут же нарочно отправил за камердинером, который где-то болтался в долгое отсутствие барина. Искать Ивана удалось перенаправить своего ровесника Мишку, пообещав ему конфет, а сама она стала под дверью, улавливая на слух фразы родителей. Сердце 10-летней девочки сжималось от предчувствия беды и не напрасно. Рано было радоваться возвращению папеньки! Выяснилось, ему было приказано отбыть в экспедицию. Настолько далеко, что даже на карте было трудно представить этот край земли. Все это он рассказал потом за обедом, сопровождая интересными подробностями, вроде большого корабля, моря, неизведаннных доселе заморских островов с дикими людьми, множеством пушистых зверей и очень длинной, ледяной зимой. Выглядело все это так сказочно, что дочь даже требовала взять ее с собой. К ее удивлению, мать повела себя так, словно поездка была куда-то в пределах столицы. А ведь как волновалась ранее, провожая мужа в Европу, или даже в Москву... Софи честно пыталась придумать, как заставить родителей перестать ходить как надутые гуси. Как же надежно ей жилось, когда они любили друг друга, ее с Пашкой, и не ссорились! Казалось, стоит им друг другу улыбнуться, как случится чудо и ее прежний мир восстановится, хотя бы не надолго. Она готова была стать тихим, скромным ребёнком — больше не лезть, будто маленькая, к отцу на колени, не трогать маменькину помаду, духи и кольца, не дерзить гувернантке, не расхаживать под спальней, за что её особенно ругали, и еще много таких "не"... Дочь подсылала к обоим родителям слуг, требуя срочно спасти ее или же братишку. Разумеется, дети восхитительно быстро справлялись с бедой в виде совсем случайно упавшего на голову карниза или же "проглоченного" зуба. Но однажды, когда мать разозлилась за невинный вопрос, ее отчаянию не было границ. Софи плакала в углу своей комнаты, когда к ней пришел младший брат и сказал, что папа разрешил ему кушать с нею, а они там сейчас совсем поссорились. Ночью перед отцовским отъездом спалось беспокойно, Софи часто просыпалась, а на рассвете подскочила и увидела, что тот стоит в дверях, одетый по-дорожному, и грустно взирает прямо на нее. Она мигом подскочила с постели и забралась на руки... — Софиюшка ты, Софи... Не спишь таки... — Папенька! Прошу, возвращайся скорее, не оставляй нас одних, мы же совсем без тебя попадём! И горько всхлипнула, а он, напротив, улыбнулся. — Не пропадёте, если не будете хныкать. Ну, же, кто тут свой красивый нос повесил, а? Просто никогда не давай себя в обиду, и будь умницей, договорились? Отец уже опускал Софию обратно на кровать, чтоб идти, но она не хотела обещать понапрасну: — Но ведь я не могу и то, и другое сразу! А можно тогда хоть не быть умницей? — Мне однако по душе твой выбор! Нет уж, голубушка, ты все же постарайся. И маменьку слушай... — А если я постараюсь и буду ее слушать, ты вернёшься скорее? — Чувствую, придётся мою деловую дочь замуж за купца отдать! Хорошо, я тоже постараюсь... Подмигнув, а затем поцеловав ее напоследок, он ушел навсегда, и таким, с задорной улыбкой, скрывающей печаль в глазах, София его и запомнила. Странная поездка матери вдогонку немного успокоила. Во всяком случае, холодный, раздраженный вид сменился неким грустным умиротворением — с частыми воспоминаниями о семейном бытии и написанием писем на стоянки по дороге в Большерецк. Она снова проводила время в семье. Да и, как теперь стало понятно повзрослевшей девушке, не слишком привечали госпожу Белову в светском обществе. Несколько месяцев прошло, прежде чем ее мать решилась показаться на люди, устроив детский бал по случаю 11х именин дочери. Верно, хотела окончательно загладить их ссору и порадовать праздником, зная как та любит общение и танцы. Двое из пятнадцати приглашенных семей, помнится, тогда ответили отказом, но праздник все равно удался весёлый. Когда девочка, разгоряченная ригодоном, подбежала ко взрослому столу отдохнуть и напиться воды, от двух родственниц своих юных гостей она издалека услышала разговор... Правда, его начало почти полностью скрылось от ее ушей под звуками клавикорда и флейты: — Матушка-то нашей именниницы, кажись, на сносях снова... — Ох, да ведь прямо роковая дама, докрутила до смерти этого австрийского графа.. как его звали-то? Лимберт, кажется? — Все говорят, что тесна больно их дружба была, совсем мужа знать забыла! Ну, оно и понятно, вспомнила дворянская жёнушка, как графиней была, в свет потянуло... — Интересно, уж не он ли постарался этой семейке знатных кровей добавить? Ведь во всех салонах рядом крутился, да только ли в салонах? — Ах, душенька, да знамо ли с начала лета, ведь январь нынче... Уж должна была тяжелее быть, а тут лишь талия расплылась. — Думаете, все же гвардеец наградил? Говорят, любил ее сильно... Красивы-то как вместе были, просто загляденье! Может, простил? — Но такую ветреность простить? Ах, не верю я... Уж больно там нрав горячий — вон дуэль от ревности затеял! Говорят, сей герой на особом счету был наверху... Но обрюхатить-то ее и в злом запале мог. Да нет, все лучше, нежели погубить гулящую в ярости! — Ну, признает дите иль нет — поживем, увидим... Но сама-то гляди, корсет не носит — значит, дитя бережет. Увидев, что они косятся на мать, беседующую с тётушкой Софьей, любопытная хозяйка торжества пересела ближе и непринужденно склонилась, делая вид, что занята своим спущенным чулком. Все ещё не замечая девочки, женщины увлеклись спором и одна из них воскликнула: — Ах, что тут увидеть теперь! Все одно в северной ссылке со своим горячим нравом сгинул! Сонечка с Павлушенькой уж точно без родного отца остались... Несчастная девочка, и малыш тоже, оба такие милые! — Да уж, не говорите! Вот вам и красивая пара! Бедные детки! "Что? Я сегодня так хороша, с завитыми локонами и в кремовом муслиновом платье со взрослым корсажем! Все мною любуются, а они... Ещё и Сонечкой обозвали..." Софи чуть не заплакала от обиды и внушенное гувернанткой правило не лезть во взрослые разговоры гостей тут же забылось. Она не выдержала и выкрикнула сплетницам: — Не смейте нас жалеть, это все неправда! И я вовсе не несчастная девочка! А мой папа никуда не сгинул — он путешествует! — Фи, дитя мое, как вы невоспитанны! Ах, да впрочем... откуда благородным манерам-то было взяться... — Душенька, а ведь я всегда говорила, от мезальянса ничего путного не жди — одни страсти да невежество... Вероятно, ещё через полгода все забыли про разбитую семью Беловых, получив какой-то новый интерес и больше не шептались. Но негодование на эту мерзкую жалость в миг ее торжества София запомнила надолго. Раскаяния она тогда так и не почувствовала, но понимала, что с полным правом заработала наказание. "Правда, папенька, я стараюсь, но с умницей никак не получается, ведь тогда не выйдет в обиду не даваться..." — проводив гостей, вздохнула она, проходя мимо семейного портрета, который отцу никогда не нравился. На нем он получился каким-то суровым, словно заранее был недоволен и портретом, и заодно поведением дочери в будущем. К большому ее удивлению, матушка не отругала совсем за ее дурные манеры, узнав про эту выходку, и была с нею вполне ласкова. Их отношения постепенно налаживались, и громких наказаний и ссор больше не было. Но отчего-то чем грустнее выглядела ее мать, тем спокойнее и надёжнее София себя чувствовала. И поначалу не могла понять, почему. Разве она радуется, когда другим плохо? Ведь, когда повариха обварилась кипятком, она так жалела ее и даже сбегала за мазью. И всегда сочувствовала братишке, если этот непоседа больно падал... Нет, вероятно, это не было злорадством. Но материнская печаль ей казалась верным знаком, что равнодушие, задевшее ее когда-то, было позади и они снова были семьей, хоть и разбитой. — Я буду с нею хорошей, послужной, и когда отец вернётся, мы снова будем веселы и дружны, и все будет как было! — так решила София и надолго успокоилась. Жизнь завертела ее в обществе взрослеющего брата, подружек и приятелей из высшего света, который оказался на удивление открытым к очаровательной и находчивой девочке. А вскоре в доме появилась милая живая кукла, с которой было так забавно возиться. "Прощальный дар", — так говорила маменька, любуясь кудрявой сероглазой малышкой, то и дело посматривая на портрет мужа. Ей самой и окружающим казалось, что не только глаза, губы и нос, но даже взгляд повторяли весёлое лицо на медальоне. По-малолетсву София всё не могла понять, как это уехавший отец оставил матери младенца, родившегося только сейчас? Но полюбила сестрёнку всей душой, почему-то совсем не испытывая ревности, как поначалу было с братом. "Они точно помирились, раз папа ей оставил такую прелесть!" — этот вывод и вовсе примирил ее с матерью. Но спустя 2 года отказ в поисковой поездке снова надорвал их отношения... Софии в одночасье показалось, будто ее снова предали. Впрочем, она ещё тешила себя надеждой, что поиски обернутся воссоединением семьи. Долгое отсутствие матери заставило по ней заскучать и даже наивно ожидать появления вместе с отцом. "Они приедут вдвоём и все будет по-прежнему, я стану хорошей и послушной дочерью." — твердила себе взрослеющая девица, к концу истекшего года неустанно молясь о здравии обоих. А после возвращения матери с горькой вестью последнее утешение рухнуло, как и возможность ей получить прощение. И в детском решении быть хорошей и послушной больше не было смысла! Как, впрочем, и в том, чтобы каким-то образом быть умницей. Но выбранное самой обещание предстояло обязательно выполнять, ибо защитить её и младших от этого сложного мира теперь уж точно некому.