Прости меня.

Летние дожди столь же мерзки, как и осенние. Хотя, может, сегодня для меня все мерзкое?  Дождь нагоняет сонливость, мерный стук капель о стекло усыпляет. И я бы наверняка уже заснул, если бы не Шотландия, рядом с которым спокойный сон — непозволительная роскошь.  — Я из-за тебя опоздал на работу... — промямлил я, развалившись на кровати и не собираясь вставать. — Ну и хрен с ней, — ответил Скотт в своей неповторимой манере. — Не похоже, что ты этим так уж недоволен...  Знаешь, если ты и дальше во время секса будешь косить под бревно, то мне придется поставить под одним из твоих изумительных глаз синяк.  — Почему синяк? — вяло удивился я. Как-то эта перспектива меня не страшила.  — Потому что так хоть весело будет на твою рожу смотреть, — протянул шотландец, закуривая. — Ты — первый мужик в моей жизни, который даже во время секса умудряется нудить и раздавать советы. Никакого удовольствия, сплошное разочарование.  — Ну уж какой есть, прости. У меня из-за тебя задница несколько дней болеть будет. Ну это уж была совсем глупая претензия. — А у меня из-за тебя башка всю жизнь болит, так и что?  Скотт — мастер споров, король сарказма и император мозгоебства. Даже я это признавал. Потому и заткнулся, ничего не ответив.  — Да, кстати, мелкий, сходи что ли куда-то, развлекись... Смотреть на тебя тошно — бледный, тощий, синяки под глазами... Мне уже с тобой нормальным странам на глаза стыдно показаться, еще подумают, что я тебя мучаю и голодом морю, — произнес шотландец, сосредоточенно разглядывая темную точку на потолке и целясь в нее почти прогоревшей сигаретой. — Не хочу я развлекаться, работа ждать не будет! Это только ты способен всячески проебывать свою жизнь, шатаясь по разным... кхм... заведениям. И не кури в постели, меня уже задолбало пепел с простыней вытряхивать!  Я уже говорил, что Скотт меня бесит? Скажу это еще раз.  Впрочем, сам Шотландия плевать хотел на мое мнение и на мои указы, поэтому лишь назло стряхнул пепел на мою подушку.  — Эй!.. — Завянь, а? Сопля, в кого ты такой противный?  Ух ты, мне удалось вывести его из себя? Я бы высказал дорогому братику все, что о нем думаю, но тут, как в каком-то дурном кино, раздался звонок в дверь. Вместо заготовленной матерной тирады мне пришлось лишь буркнуть что-то вроде "идиоткройдверьразтытакойсмелый" и отвернуться к стене, всем своим видом демонстрируя негодование.   Шотландец вздохнул, явно сдерживаясь, чтобы не отвесить мне подзатыльник, встал и отправился открывать дверь.  Пару минут я слушал, как он пытался послать пришедшего к чертовой бабке. Как потом оказалось, приходил почтальон. Скотт вернулся в комнату, ткнул меня в спину и протянул письмо.  — Тебе тут твой лопух очкастый написал. Нет чтоб позвонить, как нормальные люди делают! Я вздрогнул и осторожно взял конверт. Америка написал мне? С чего бы? Что ему надо, тем более сегодня? Я нетерпеливо разорвал конверт чуть дрожащими руками. Внутри оказалось два листика. Взяв первый, я развернул его и принялся внимательно вчитываться в неразборчивый почерк. По мере прочтения выражение моего лица, видимо, сильно изменилось. Об этом я мог судить по злорадному смеху Скотта. — Мелкий, у тебя такое лицо, будто бы ты только что сожрал три фунта лимонов и закусил блюдом собственного приготовления! Неужели очкарик написал, что хочет сделать тебя своим штатом? Я не удивлен... — Хуже, Скотт... Он хочет, чтобы я присутствовал на его сомнительном мероприятии в честь двухсотлетия Независимости! На. Его. Сраной. Вечеринке. В. Честь. Независимости. От. Меня. Он, мать его, издевается?!  Я почувствовал, как где-то в груди закипает ярость пополам с обидой. Шотландия вздохнул, присаживаясь на кровать.  — Нет, он не издевается. Он просто тупой. Ты это так и не понял? И не вздумай только опять реветь! А то вдруг ты нас обоих в слезах затопишь, да еще и бедняге Уэльсу достанется. — Размечтался. Не собираюсь я реветь.  Почему на душе так печально? Разве что-то не так? Арти, перестань мучать себя!  Почему бы мне просто не пропустить это мероприятие так же, как я пропустил все предыдущие вечеринки четвертого июля? Почему бы не порвать, не сжечь это чертово приглашение так же, как я делал до этого?  Чтобы на следующем собрании снова поймать на себе взгляд небесно-голубых глаз, в которых так явно читается укор.  "Почему ты опять не пришел, Англия? Я ведь ждал..." Глупый, глупый дурак Америка! Ты разве не понимаешь, как тяжело мне даже думать об этом дне? Зачем же ты поливаешь мои раны уксусом? Погрузившись в свои печальные размышления, я вздрогнул от неожиданности, когда мне на плечо легла рука шотландца.  — Эй, я так понимаю, ты никуда не пойдешь? — спросил он.  — П-пожалуй, в этом году я изменю своим правилам и приму приглашение. Как же неуверенно это прозвучало.  — Пф. Мелкий, ты совсем спятил? Что тебе делать там?  Скотт явно моего решения не разделял. И, черт побери, правильно делал!  — Шотландия, я приму приглашение. О, вот так гораздо лучше. Уверенно, сильно и с твердой интонацией. Как и полагается джентльмену. Но на душе от этого не легче. — Да делай что хочешь, — отмахнулся с показным безразличием Скотт. Я же вижу, что ты не согласен.  — Да, кстати, там и на тебя приглашение... Протягиваю брату второй листок из конверта.  — Оу, придумай какой-то более гуманный способ убийства времени, — морщится шотландец. — Я никуда не иду.  Да, Скотт может позволить себе такую роскошь, как остаться этим вечером дома. Ведь ему абсолютно наплевать на немой укор во взгляде американца. Ведь  он не чувствует себя обязанным поприсутствовать на этом "празднике жизни". Ведь он никогда не связывал накрепко свою жизнь с жизнью несносного Америки. — Арти, тебе плохо? Больно? — у Шотландии такой непривычно заботливый голос... Плохо. Больно. Очень. Скотт, ты даже не представляешь... — Нет, все хорошо... — Ох, не ври хотя бы мне, мелкий. У тебя даже это хреново выходит... И снова теплые и надежные руки притягивают меня к его груди. Спасибо. Спасибо тебе за эту поддержку, Шотландия. Спасибо за то, что не нуждаешься в словах для понимания. Спасибо за то, что ты несмотря ни на что по-прежнему любишь меня.