Прости меня.

Горы, настоящие горы из разных бумаг. Кажется, что чем больше я подписываю, тем больше их становится. Терпение кончается на самом интересном моменте — на подписании законопроекта об экономии ресурсов при производстве туалетной бумаги. Черт, кто это вообще придумал?  Я просто сметаю рукой всю нужную и ненужную макулатуру со стола, снимаю очки и откидываюсь на спинку кресла, запрокинув голову назад.  А ведь сегодня мой праздник! И я буду вынужден коротать весь день наедине с дурными законопроектами? Нет, нет и еще раз нет! Я сбегу через окно! И плевать, что мой кабинет на третьем этаже! Только попозже, сначала нужно выпить мое лучшее лекарство от всех недугов...  С трудом встав с такого мягкого и манящего кресла, я оставил очки на столе и вышел в унылый, покрашенный скучнейшей светло-желтой краской коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.  Спустившись по широкой лестнице в пустующий в это время холл здания, я поспешил к маленькому, скромно скрывающемуся за колонной, автомату с Кока-Колой.  О, какое же это блаженство! Опустить маленькую монетку в отверстие для приема денег и взамен получить целый стакан восхитительной, пузырящейся жидкости! Готов поспорить, что даже пресловутая амброзия не идет с ней ни в какое сравнение.  Но, к моему величайшему сожалению, вкусить дивный напиток мне так и не удалось. Стоило мне поднести граненый стакан ко рту, как в меня сзади кто-то врезался. От неожиданности я качнулся вперед, разливая содержимое стакана на свою рубашку и мраморный пол.  — Э-э! Моя Кола! — воскликнул я, оборачиваясь с твёрдым намерением покарать неуклюжего.  Ну, я никак не ожидал увидеть перед собою медведя. Небольшого белого медведя, висящего в воздухе.  — О! — выдал я от неожиданности.  Внезапно откуда-то из пространства за медведем раздался тихий-тихий голос: — А-альфред, п-прости, я не хотел... Это все Кумагуро, я за ним с-совсем н-ничего не вижу...  А? Знакомый голос... Только вот откуда он доносится? И кому принадлежит? Я определенно слышал его раньше, но, хоть убей, не помню где. Я осторожно обошел вокруг медведя. Ничего, ни одной живой души. Медведь просто висел в воздухе. Я поднял глаза на потолок. Никаких намеков на то, что медведя спустили на веревке оттуда, не было. — Эй, кто это говорит? Где ты, выходи! — крикнул я. Из пустоты прямо рядом со мной раздался тихий вздох. — Я К-канада, твой брат... Разве ты меня не помнишь? М-мы с Кумакичи зашли п-поздравить...  — А? Канада? — и действительно, прищурившись, я смог разглядеть полупрозрачную фигуру моего брата, который явно с трудом держал в руках медведя. — Я из-за тебя колу разлил, негодник!  — П-прости еще раз... Я не хотел, п-правда... Мне с большим трудом удалось разглядеть и его виноватую улыбку. — Да ладно, еще куплю, ничего страшного! Так что ты там хотел? — Н-ну, мы с Кумароно решили, что лучше поздравить тебя немного раньше остальных... Ты в-ведь скучаешь на работе, и мне хотелось немного развеять твою скуку... Да и вряд ли ты бы заметил м-меня на вечеринке... — Так это же отлично! Хорошая идея, Мэтт!  Я похлопал Канаду по плечу. Ну... вроде по плечу, я не смог точно рассмотреть, что это за часть тела. И на ощупь не разобрать... Вроде не задница, и то хорошо.  — Альфред, это несомненно знаменательный день для тебя, и я очень долго думал над тем, какой подарок окажется достойным такого случая, — мне показалось, или вечное заикание Мэттью куда-то пропало? Да и разве он не был куда более прозрачным только что? — Увы, вплоть до сегодняшнего утра я не мог придумать ничего достойного... Отчаявшись было, я решил, что, возможно, не судьба... Но удача улыбнулась мне — убираясь утром  в гараже, я наткнулся на то, что уже давным-давно хотел тебе подарить... В общем, вот... Канадец осторожно отпустил медведя на пол и достал из пакета, который держал в руках, небольшую папку, обтянутую кожей.  — Я с детства очень любил рисовать, меня научил Франциск... И я много раз рисовал наши портреты... Тебя, себя самого, Францию и Англию... Мне так нравилось смотреть, как на бумаге с помощью аккуратных карандашных линий постепенно проявляются дорогие сердцу образы... Тут — все мои детские рисунки, надеюсь, это достойный подарок... Смущенный румянец на щеках Мэтта резко выделялся на фоне его общей полупрозрачности. Зажмурив глаза, он резко протянул мне папку. Я осторожно, почти что с трепетом, взял ее в руки и открыл.  — Ого, братишка, да у тебя талант! Почему ты мне раньше свои рисунки не показывал? — восхищенно спросил я. На первом плотном листе бумаги был изображен я сам. Такой... ребенок. Я совсем отвык от этой улыбки, которая сияла на губах у нарисованного мальчишки. Сколько лет уже ты так не улыбался, Ал? Много, очень-очень много...  — Н-ну, п-просто я так стеснялся, ведь очень многие рисуют куда лучше меня... Я не хотел позориться... — пробормотал Канада, быстро пряча в карман брюк какой-то листок и становясь снова почти невидимым. Эй, он что, не заикался потому, что поздравительную речь придумал заранее и читал с бумажки? Эх, бедный Мэттью, ему, наверное, очень трудно говорить такие нетипичные для него высокопарные слова.  — Какое, нахрен, "позориться"? Это великолепно! — восхищенно воскликнул я, разглядывая следующий лист. На следующем рисунке были изображены Франция, Англия и какой-то еще высокий парень, чья рука лежала у Артура на плече.  — А это кто? — спросил я, указывая на незнакомого мне персонажа. Канада на секунду задумался, пытаясь вспомнить. — Это Шотландия, старший брат Англии.  — Да? Он очень изменился с того времени... Я видел Скотта Керкленда всего один раз в жизни и мне он запомнился совсем другим. Каким-то более хулиганистым, что ли? Рыжим беспринципным хамлом, наглой рожей, которая непонятно что забыла рядом с джентльменом вроде Артура. Да, именно так. Я открыл следующий рисунок.  На нем опять был я. И Англия. Неожиданно веселый Англия с выражением такой бесконечной нежности на лице, что у меня даже что-то кольнуло в сердце.  Артур стоял перед нарисованным Альфредом (мне было трудно представить, что этот ребенок и я — одно и то же, поэтому я предпочел звать его по имени) и держал его за руки.  Честно, не помню этот момент. Видимо, тогда для меня он был не очень значимым... — Мэтт, а ты заметил, что у Англии раньше не было этих мелких морщинок в уголках глаз и между бровями? — вдруг спросил я. Теперешний Артур по сравнению с прошлым казался каким-то более... Осунувшимся? Постаревшим? Измученным? Да, так и было. От осознания этого мне стало еще тяжелее на душе. Что же с тобой такое происходит, Артур?  — Д-да, действительно... — кивнул головой Мэтт. — Мне кажется, ему сейчас очень тяжело... После войны столько забот, кризис, бунты населения... Я бы не хотел оказаться в его положении...  — Да уж... — вздохнул я, закрывая папку. Просмотр остальных рисунков я решил оставить на потом. — Мэтти, ты подарил самый замечательный подарок из всех возможных! Спасибо тебе! — вот он, настоящий жизнерадостный тон настоящего жизнерадостного героя.  Широко улыбнувшись, я обхватил канадца руками, сжимая в своих геройских объятиях. — А-америка, я р-рад, что тебе понравилось, но не мог бы ты меня отпустить? — смущенно пробормотал Уильямс, которому было просто-напросто нечем дышать.  — Спасибо, Мэтти, спасибо... — вновь пробормотал я, утыкаясь носом в светлые, чуть волнистые волосы и абсолютно не слушая канадца.   А слева под ребрами снова начинало побаливать то, что люди зовут сердцем...