бессмысленные издержки

      Автомобиль едет в сопровождении целого города — так кажется, когда смотришь в окно, на мелькающие кварталы с самыми разными постройками. Коори, облокотившись на дверь со своей стороны, подпирает щеку кулаком и считает фонари. На каждом перекрёстке он сбивается, а на новой улице начинает считать сначала.       Арима сидит совсем неподвижно у другого окна, смотрит в неопределённую точку, но тоже за стекло. В очках отражается бегущая за окном картина, которая сливается в одно, что-то пёстрое, а от того неразборчивое, но понятное — значение красок осознаётся на рефлексе.       Коори поворачивает к нему голову, наблюдает. Арима совсем не замечает его, и он разглядывает его смелее. Проходится глазами по каждой складке на одежде. Скользит по сомкнутым вместе коленям. Снова поднимается к лицу, стараясь уловить хоть какое-то движение. Он даже моргает всего лишь пару раз в минуту!       Внезапно Арима всё же ёрзает на месте, а потом откидывается на спинку сиденья. Коори дёргается и отворачивается к окну, прикрывая ладонью рот и шумно в неё выдыхая от неожиданности. Он прикрывает глаза и пытается успокоиться, хоть ему и кажется это... слишком бурной реакцией. Страх быть замеченным скребёт черепную коробку изнутри, но Коори всё равно поворачивается к Ариме снова. Тот, кажется, на него никакого внимания не обращает и не собирается, также смотрит в окно. Коори сжимает губы и высматривает какие-нибудь детали его идеального образа, но не находит ничего стоящего особого внимания.       Арима сложен из самых обычных вещей и как-то умудряется быть самым невероятным из всех. Коори тихо вздыхает, не отрывая от него взгляда, снова кладёт голову на кулак, чуть мотает носком туфли в такт музыке и этого не замечает.       Арима поворачивает голову к нему, и грудная клетка замирает, когда взгляды встречаются. Молчание становится напряжённым и заставляет Коори сжать между пальцев несколько прядей волос, стиснуть губы сильнее и на автомате отвести взгляд в сторону, а свободной рукой обнять себя же за талию.       — Извините, — говорит он тихо, неловко улыбаясь уголками губ и снова вглядываясь в картину за окном. — Задумался.       Арима словно проводит взглядом по шее и руке, из-за чего появляется желание вздрогнуть, и Коори едва заметно напрягается, чтобы сдержать дрожь.       — О чём? — то ли он уже отвык от чужого голоса, то ли Арима не рассчитывает громкость.       — О своём, — легко парирует, смотрит в ответ, и Ариму полностью устраивает ответ — отворачивается к своему окну.       Коори шумно выдыхает с облегчением, и ему уже всё равно, как отреагирует Арима — не среагирует вообще.       Вскоре автомобиль останавливается, и Коори улыбается с нетерпением. Внезапно просыпается острое желание снять с себя неудобный костюм, надеть мягкие тапки и сходить в душ, попить кофе и углубиться в работу, параллельно думая о своём и покуривая сигару — превосходный вечер, думает он и достаёт кошелёк, чтоб оплатить свою часть пути.       Купюра уже между пальцев и показывается из своего кармана, как на ладонь ложится чужая, неожиданно тёплая, и Коори резко поднимает глаза на приблизившегося Ариму. В очках отражается он сам и свет фонаря, под которым они остановились.       — Я заплачу за всё, — ровным голосом говорит он, и рука Коори подаётся к чужой, и он не знает, что, как и почему: чужие пальцы (вроде, нечаянно) гладят его белые костяшки, обдают их своим теплом, и лёд, захороненный под кожей, тает и жжёт изнутри. Коори кивает и улыбается, отпуская купюру и позволяя ей упасть обратно в кошелёк.       — Вы очень добры, Арима-сан.       Коори чувствует, что весь Арима тёплый-тёплый, словно сотканный из жара солнца, появившийся из огня, родившийся в горячих песках. Тепло клонит в сон, а Коори хочется (сильно-сильно, чёрт возьми, хочется) прильнуть к теплу, такому близко-далёкому и обжигающе-негреющему.       Коори чувствует, как желанное тепло отстраняется, и он сжимает губы и отклоняется к двери, нажимая на ручку.       — До завтра, сенсей, — говорит он, оказываясь на улице и кратко благодаря водителя. Холодный воздух даёт пару пощёчин, и это отрезвляет его лучше всего.       — До утра, — как бы исправляет Арима и ждёт, когда он закроет дверь.       Кусая губы, Коори закрывает за собой (от себя?) и отворачивается к дому, склоняет голову и шумно выдыхает, вздрагивая — значит, нужно одеваться теплее. Со вздохом образуется белое облако пара, которое растворяется за считанные секунды в холодном ночном воздухе. Коори поднимает голову к чёрному небу и не видит и пары звёзд, но не расстраивается — впереди ещё целая ночь.       Перешагивая по одной ступени, он поднимается по лестнице до своей квартиры, с нетерпением поворачивает ключ в замке и отворяет её, мигом сбрасывает с плеч пиджак. Возле обувной полки оставляет туфли (на саму полку ставить — нагибаться — нет сил), по дороге до ванной стягивает с себя одежду: рубашку, брюки с звенящим ремнём, носки, бельё — и бросает в стиральную машину.       Борт ванны холоден, поэтому, положив на него руки и прислонившись к нему спиной, Коори чувствует колющий кожу контраст с кипятком, в который он погрузил бо́льшую часть тела. Покрасневшие от горячей воды колени едва выглядывают из-под её прозрачной глади, а пальцы ног словно лежат на коврике из гвоздей. Прикрыв глаза, он опускает ладони в воду, пробует, а зачерпнув в них воду, выливает её на непривыкшую грудь, и жар пронизывает до лёгкой боли. Опускается по мере возможности, закидывая на борт ноги, и готов растаять от удовольствия. Все мышцы наконец-то расслабляются, и Коори ощущает усталость полностью, словно пропитанный ею. Наклоняет голову назад, чтоб намочить волосы, проводит пальцами по голове, массируя и распутывая пряди, которые в конце концов всё равно слипнутся от влаги.       Коори неспешно одевается в домашнее, изношенное и удобное, шлёпает босыми ногами по полу и по дороге закалывает волосы крабиком, чтоб не лезли в глаза. В коридоре он берёт папку, переданную Аримой, направляется на кухню, включает жёлтый свет. Таймер выключенной духовки напоминает время — без двадцати минут час ночи. Он нажимает на кнопку электрического чайника, берёт любимую кружку и накладывает в неё ложку кофе и ложку сахара. Через пару минут чайник выключается, Коори заливает смесь кипятком и вместе с кофе садится за стол, помешивая его ложкой. Ещё раз осматривает обложку, читает все надписи-пометки и хмурится, анализирует. Поперёк самого анализа вклинивается мысль о том, сколько он может просидеть над этой папкой. Кривится и вздыхает с отвращением, готов завыть от несправедливости. Вместо того делает глоток кофе, смакует вкус и пролистывает пару вступительных страниц до первого отчёта с места происшествия.       Отчёты и протоколы Коори прочитывает быстро, за полчаса. С зацепками уже сложнее. Потерев переносицу, он делает ещё один глоток остывшего напитка, а потом и вовсе допивает, быстрее сглатывая противный вкус. Хуже слишком горького кофе только холодный слишком горький кофе, — изрекает сам себе и встаёт с места, разминает поясницу, снова возвращается в прихожую и там берёт пачку и зажигалку. В чайнике заканчивается вода, но на ещё одну кружку хватает, Коори нажимает на кнопку. Он выуживает одну сигарету, зажигает её и сразу же затягивается, глубоко и приятно, отчего расплывается в улыбке-ухмылке, облокотившись на столешницу.       К мыслям подступает туман, напоминающий о желании спать и бросить всё, и с ним сталкивается острое чувство долга и “Ариму-сана запрещено подводить”. Цокнув, Коори представляет осуждающий взгляд Аримы, который он замечал на некоторых следователях и на себе же. От мыслей об этом даже дурно. Он затягивается ещё раз, неспеша, с толком.       Чайник выключается. Коори повторяет тоже самое: накладывает ложку сахара, ложку кофе, заливает кипятком, мешает. Почти сразу делает глоток, а потом шипит, потому что обжёг губу. Растерев её, он возвращается с горячей кружкой за стол, сбрасывает сор в пепельницу и проводит пальцами по строкам отчёта с места первого преступления, совершённого ещё два года назад, летом.       В этом преступлении Коори не видит ничего, что можно назвать “красивым”. Странное для убийства определение в принципе — “красивое”. За время, проведённое в Академии и самом CCG, он, почему-то, так и не может свыкнуться с этим.       “Многие гули относятся к выбору своей жертвы очень серьёзно, — вторит преподаватель, пока в тетрадях плутают ручки, — и таких «разборчивых» становится всё больше, хоть и не отменяет факта, что бо́льшая часть убивает ради выживания. В основном «гурманы» находят в своих жертвах что-то общее, порой эту общую часть не трогают при съедении, порой — оставляют себе. Таких лучше называть «маньяками». Они внезапны, безумны, короче, психологически неуравновешенны, и это проявляется и в обычной жизни, чему могут способствовать различные травмы. Отчасти «человеческие», — тут преподаватель всегда тихо посмеивается, чего Коори не понимает до сих пор — ему не смешно, — Но бывает и так, что между жертвами ничего общего нет. К примеру возьмём старика и девушку-студентку. Они не связаны ни кровными узами, ни чем-либо ещё, не считая того, что, скорее всего, они проживают в одном районе — так удобнее самому убийце. Тогда сами убийства отличаются особым почерком. Таких привыкли называть «серийными». Иногда это выглядит красиво”.       “Что значит «красиво», профессор?” — обязательно спрашивает кто-нибудь с задних рядов.       “Словно картина Сальвадора Дали”, — с улыбкой отвечает профессор, и усмехается уже Коори — Дали писал отвратительно непонятные полотна.       В убийстве мужчины, оставшегося без ног, рук и глаз и подвешенного вниз головой на порванной верёвке под сушку белья, не видно ничего “красивого” и “эстетичного”, смысл которого так пытаются вбить ему до сих пор. Грязное, вымазанное углём — Коори даже выписывает эту деталь себе в блокнот — тело специально раскачивают на верёвке так, что пятнадцать минут точно оно бьётся о ближайшую стену, оставляя на ней кровавые и чёрные отпечатки. Шум жильцы списывают на соседей, поэтому труп приходится найти детям, которых сейчас становится жаль Коори больше всего (видеть такое и злейшему врагу не пожелает, особенно, если враг тот, для кого такое — в порядке вещей). Одежду убитого отправляют в мусорный бак, стоящий неподалёку, разорвав её на почти ровные полосы. Из галстука завязывают что-то подобное петле, но на шею жертвы не надевают, с чего Коори досадливо смеётся. Больше ничего интересного не находится. Личность опознаётся по проездному и документам, лежавшим в просто брошенном портфеле.       Такое убийство пихать в начало дела — отбивать желание изучать, думает Коори, хотя остальные случаи оправдывают слова и преподавателя, и Аримы, и всех остальных.       В последующих происшествиях и правда виден один и тот же почерк, в который интересно вчитываться. Кружка кофе пуста, в пепельнице уже три окурка, на часах — четыре утра пятнадцать минут, а он всё читает и читает, не понимая одного: кто может быть таким чокнутым на голову?       Коори читает что-то между строк, и до него не сразу доходит, что именно. Он просто знает: что-то есть, и это что-то не дастся ему так просто.       Постепенно картинка начинает складываться. Мысли о сне растворяются сами по себе, и Коори, которого уже подташнивает от сигарет, тщетно пытается сложить образ убийцы. Определённо, этот не-человек — сумасшедший, но умеет продумать всё до мелочей, свободно оставлять визитную карту и при этом оставаться на свободе и почти в полной безопасности. Коори восхищённо улыбается — не может не признать мастерство данного больного ублюдка. Захлопнув папку, он ещё минут десять не может отойти от восторга, а потом старается забыться и заснуть. Не выходит.       Снова идёт в ванну. Набирает воду уже не такую горячую, тёплую, чтоб не сбиваться с мысли и не расслабляться слишком сильно, иначе — будет лень. Не может перестать думать о Безликом, перебирает всё, касающееся этого прозвища, в голове и думает о том, что всё-таки он что-то упускает. Очень много что упускает. Сжимает руки в кулаки.       Пока трёт мочалкой руки, Коори вспоминает о том, какой был грязный тот мужчина, и его невольно передёргивает. Он растирает кожу до красных вытянутых пятен.       Когда гель случайно попадает в глаза, он лихорадочно промывает их, вспоминает фотографию его лица, багровые тени в глазницах. Кривит губы и размыкает веки, долго моргая.       Снова выйдя на кухню и открыв папку, быстро пролистывает все приложения к отчётам. Смотрит на лица убитых. Разные, разные лица! Все разные!       Коори вздыхает, приложив пальцы к губам. Как сказать Ариме, что их убийца, видимо, весьма и весьма разговорчив?

***

      Разрезанный поездом воздух гудит за толстыми стёклами. Все вокруг спят, держась за поручни, облокотившись на стены, упав головой на плечи друг друга. Какой-то парень сладко сопит у Коори на плече. Молодой, красивый, школьник, наверное. Он проводит рукой по его волосам, а потом оставляет её на плече, почти засыпая, положив голову на чужую. Не даёт заснуть телефон, в котором он тщетно хватается за ленты, посты и фото и читает редкие сообщения от Аримы.       Сенсей: жду в своём кабинете в 7:30.       В тот момент Коори захотелось его закопать, сложив руки и ноги в одной стороне, а всё остальное — в другой, и в рядок, но бесовать просто нет сил. Не спать всю ночь — плохо, говорит он сам себе и наступает на одни и те же грабли каждый раз.       Поезд останавливается. Воздух перестаёт гудеть, срастается в одно. Открываются двери. Коори осторожно встаёт с места, но парень всё равно просыпается, кое-как открывая глаза. Коори поворачивается к нему и улыбается, подмигивая.       — Сегодня не засиживайся допоздна! — кидает он. Парень в ответ прикрывает глаза капюшоном тёмной кофты.       Коори выходит на станцию и еле-еле вылезает из потока людей. Вслушивается. Вокруг — успокаивающее пение птиц¹ и говор.       Штаб встречает его тишью да гладью. Двадцать минут восьмого, и никого нет! Только он, идиот, и где-то там, на верхнем этаже, Арима, чтоб его. Цокает и вприпрыжку (чтоб проснуться) направляется к лифту. Вжав кнопку в стену, ожидает, когда он спустится к нему с двадцатого “боже-почему-так-высоко” этажа. Коори склоняет голову и смотрит на блестящие носки туфель, думает. Что говорить? А надо ли говорить? А будут ли вопросы? Вздыхает. Тяжело вздыхает, как живёт.       Лифт открывает серые двери и пускает в светлое, замкнутое своё нутро, и Коори прихорашивается у чистого большого зеркала. Пальцами поднимает уголки губ в улыбке, и это выглядит так нелепо, что он смеётся и улыбается самостоятельно.       Всё никак не поймёт: сегодня хороший день?       Когда лифт выпускает его на этаже, он бодро шагает до нужного кабинета, аккуратно стучит в дверь и сразу же получает ответ: “войдите”. Коори дёргает ручку, делает шаг вперёд, оказывается в просторном кабинете и осматривается, в конце концов останавливая взгляд на Ариме, который уже во всю заполняет какие-то бумаги.       — Доброго утра, — здоровается Коори, на что Арима лишь поднимает взгляд на несколько секунд, а потом возвращается к документам.       — Выспался? — Арима откладывает заполненную бумагу в сторону и берёт скреплённые вместе карточки, листает их верхние уголки, считая.       — Не спал, — хмыкает Коори и потягивается, а потом и зевает до слёз на уголках глаз. — А вы?       — Да, — коротко и твёрдо, как и всегда. Он пожимает плечами и скрещивает руки на груди, ожидая, когда Арима сам обратит внимание.       Взгляд падает на широкий стол из тёмного дерева, на котором куча на куче бумаг, что странно. Коори не приходится встречаться с Аримой в его кабинете уж слишком часто, но во все разы, когда так получается, стол обычно необыкновенно чист и не захламлён рабочей макулатурой. У Аримы всё по минимуму: в стаканчике для канцелярии пара ручек, карандашей, степлер с коробком скрепок, ластик, точилка, рядом печать, тусклые белые стикеры, которыми он почти не пользуется, и пара примеров некоторых бумажек, которые можно копировать и заполнять на свой лад, в зависимости от цели использования. При этом Коори знает, как Арима всё это дело — по бумажкам чиркать — не любит, и что он почти кривится при мысли, что ему придётся этим заняться, поэтому быстрее старается спихнуть на кого-нибудь свои обязательства, напрямую связанные с правками и прочими документами. Коори знает, потому что порой сам становится жертвой в подобных ситуациях и сидит до полуночи, написывая дорогому начальству, как всё прошло на зачистке, от лица Аримы-сана, еле сдерживая тон и желание написать на полях “помогите, я не вывожу”. Не то чтобы Арима заставляет или хорошо платит за работу... нет, он просто просит. И он не знает случаев отказа, по крайней мере, в свою смену.       Сейчас же Коори остаётся гадать, что же такое нашло на наставника, что он решился сделать всю работу своими собственными силами, даже не бросая взгляды, преисполненные надеждой, на него.       Он ещё несколько минут смотрит в неопределённую точку где-то на столе, пока в глазах не начинает всё расплываться. Помотав головой и проморгавшись, Коори переводит внимательный взгляд на Ариму, убрав руки за спину. Тот складывает руки перед лицом и изучающе осматривает его в молчании, которое уже начинает напрягать их. По крайней мере, Коори, что он даже переминается с ноги на ногу.       — Что там с Безликим? — вдруг начинает Арима, вставая с кресла и выходя из-за стола. Коори на мгновение теряется в пространстве, кашляет в кулак и наблюдает за чужими действиями.       — Сомневаюсь, что удивлю вас, — неуверенно говорит он, ломая руки перед собой. Арима нейтрально подходит к низкому шкафчику, на котором стоит электрический чайник и пара чашек. Нажав на серую кнопку, он открывает банку с кофе, запах которого бьёт в нос даже Коори.       — Какие-то зацепки? — наводит Арима в нужное русло.       — М-м, нет, — Коори виновато отводит взгляд по привычке.       Арима отмалчивается минуту, прежде чем выключится чайник. Он заполняет кипятком обе чашки.       — Не стой столбом, раздражает, — говорит, и Коори досадливо осматривается, не находя лишнего стула. Арима к этому привык, поэтому направляет снова: — Моё кресло, — слышит тихие, словно мышиные, шаги и понимает, что подопечный просто так на его место не сядет. — Тебе сколько ложек сахара?       — Одну, — сразу же отвечает Коори.       Арима кивает сам себе, кидает в одну из чашек сахар и терпеливо мешает. Молчание становится всё невыносимее. Или это взгляд Коори прямо в спину действует вот так (отвратительно), или то, что он не видит лица Аримы. Тот поворачивается с чашками в руках, и он дёргается. Смиряя выжидающим взглядом, Арима заставляет Коори опуститься в кресло. Устроившись в нём удобнее и неловко отводя взгляд, опускает руки на подлокотники, откидывается на высокую спинку. Удобнее, чем у него, хоть спи. Арима подходит ближе и протягивает ему горячую чашку. Коори берёт её за края двумя руками, кивает.       — Спасибо, — Арима присаживается на край стола и делает глоток, смотря прямо, в стену. Коори тоже отпивает немного кофе и не сдерживает довольное мычание. — Вкусно...       Арима переводит на него взгляд, чуть улыбается и ставит чашку рядом. Коори смотрит на него в ответ и продолжает пить кофе, несмотря на то, что он обжигает, довольно покачивается и прикрывает глаза.       — А если не говорить о зацепках? — продолжает Арима, и Коори заинтересованно оставляет свою чашку рядом с чужой. — Есть хоть какие-то мысли насчёт этого дела?       — Есть, — Коори хмурится, думая, с чего начать. — На самом деле, почерк данного гуля читается довольно легко. Но...       — Но?       — Но это не даёт ничего полезного, — Коори пожимает плечами. — К примеру, я могу сказать, что убийца довольно, м-м, творческий и вдохновлённый.       — Этот вывод ты сделал на основе специфики методов убийства?       — Так точно, — Коори выпрямляется и кивает.       — Но почему это не может быть обычные серийные убийства какого-нибудь психопата? Среди гулей их полно.       — Да, полно, разумеется, но вы ведь сами видите, что они под них не подходят, — Коори говорит уверенно и ровно, двигая лишь губами и иногда плечами. — Их не связывает фетиш или что-то подобное, отсутствие частей тела в самых разных пропорциях, оформление, если можно так назвать, оригинальное, и все никак не похожи друг на друга. Я бы сказал, этот ублюдок развлекается, — он хмыкает и закидывает ногу на ногу. — Кстати говоря, они разные... Лица.       — Лица? — Арима поднимает брови.       — Вы видели их лица? Ни на одном не отражается страх, боль или элементарный шок. Эффекта неожиданности, значит, быть не может, а если они не напуганы, значит, убийца довольно разговорчив.       Арима обводит пальцами подбородок, словно смакуя слово “разговорчив”. Коори взмахивает руками, будто бы таким образом говоря: “Всё очевидно!”       — Он говорил с ними. Раз они так спокойны, то, возможно, они побывали с ним на индивидуальном приёме психолога, — Коори широким движением ладони поднимает свою чашку. — Он знал об их больных местах, или удачно догадывался, может, они сами поделились с ним своими проблемами, как с чужим человеком — сомневаюсь, что такое множество людей доверяют одному и тому же человеку, как другу. Так сказать, незнакомцу высказаться легче, всё равно вряд ли ещё увидятся, и он ничего не может сказать в упрёк. Ну правда, психолог!       — Но это не значит, что наш убийца — именно психолог? — Арима качает головой, допивая свой кофе. Коори щёлкает пальцами и подмигивает ему.       — Бинго, Арима-сан, вы и тут хороши, — Коори оставляет свой кофе недопитым. — И ещё одна деталь, — внимание Аримы снова приковывается к его самодовольной физиономии, — первое убийство. Мужчину обмазали углём, который обычно используют в рисовании. Вот вам и указатель на вашего Сальвадора Дали.       Арима снимает очки и трёт переносицу, анализируя полученную информацию.       — Что ж, — изрекает он и снова надевает очки. — Браво.       — Благодарю, — Коори вздыхает и откидывается на спинку стула.       — Но, — Арима забирает чашки и ставит их обратно на шкаф, — ты ведь понимаешь и сам...       — Что это всего лишь догадки, которые ничего нам не дают, и которые могут соответствовать хоть миллиону жителям Токио, — Коори улыбается, скидывает ногу на пол и наклоняется вперёд.       Арима наклоняется к нему и смотрит в глаза. Хмыкнув, он лишь нажимает двумя пальцами меж его бровей, и Коори трёт ладонью это же место, потому что больно.       — Не смотрите на меня так, я хотя бы попытался, — Коори прикрывает глаза и вздыхает, откидываясь на спинку кресла. — Дело и правда тяжёлое, не закроешь за пару дней.       — Само собой, — Арима поднимается, поворачивается к столу и складывает документы по стопкам.       — Хотите, я заполню половину? — Коори подъезжает на кресле к столу и следит за ловкими и быстрыми движениями рук Аримы. Тот останавливается, и они снова смотрят друг на друга.       — С чего ты такой добрый? — Коори гадко лыбится.       — Результат недосыпания.       — Ты хотел сказать, полное отсутствие сна.       — Хватит меня поправлять! — Коори наигранно дуется и поднимается с кресла.       Вздохнув и покачав головой, Арима кидает ручку прямо в стаканчик, а сам направляется на выход из кабинета. Коори собачкой следует за ним, вприпрыжку.       — Кстати, почему Сальвадор Дали? — они выходят, и Арима поворачивает в замке ключ, закрывая кабинет.       Коори разворачивается и идёт впереди, напевая что-то под нос и перебирая ногами в такт словам песни.       — Он тоже писал отстойные картины, — беззаботно отвечает Коори, полностью готовый к рабочему дню.

***

      Горячее от крови лезвие Тарухи разрезает холодный воздух и очередного монстра, рычащего на него и норовящего ударить мерзким острым отростком, на две части, проходясь ровно по диафрагме. Гуль замолкает, омертвлённое тело падает на грязный, забрызганный кровью пол. Коори кривится и поднимает копьё к серому потолку, а сам выпрямляется, с отвращением смотря на убитых им монстров. Где-то за спиной выкрикивают команды старшие следователи, там же ревут их подопечные и гули. Все звуки смешиваются с противным скрежетом куинке. Коори прикрывает глаза, чувствуя пока тёплую влагу из-за промокшего в крови плаща. Он весь в ней: и волосы, и лицо, и руки, ноги. Она противная и быстро засыхает, но ему нечего делать.       Открыв глаза и сосредоточившись, он поднимается на следующий этаж по короткой лестнице. Здесь темно, завалены и забиты окна всяким несусветным хламом. Сжав Тарухи в ладони сильнее, Коори осматривается и проходит вглубь помещения. Слышит чужое дыхание где-то сбоку, хмыкает и пускает Тарухи в бой, прокалывает твёрдую плоть и слышит нечеловеческий крик и визг, словно прирезанной свиньи.       — Нечего шляться в такое время по заброшенным постройкам, — зло рявкает Коори, и некто выходит из тени, растягивая чёрные губы в блаженной улыбке, — милочка.       Женщина-гуль, скрючившись от тяжести собственного куинке, предлагает понаблюдать, как зарастает её рана, и отказов не принимает, бросив свои длинные костлявые руки в стороны. Коори сосредоточенно смотрит, как срастаются органы, мышцы и ткани, как натягивается кожа, а потом становится такой же дряхлой, как и вся остальная — женщина немолодая. Снова скривившись, услышав ядовитый, скрипучий её смех, Коори комментирует:       — Отвратительно.       — Какой милый... — женщина задумчиво облизывает свои пальцы, похожие на паучьи лапы. — Милый!       Она бросается на него, словно бешеная, хочет разорвать кожу, его всего вклочья. Коори огораживается Тарухи, и женщина кладёт свои пальцы на его плотно сомкнутые на рукояти ладони.       — Малыш! — ревёт она, растягивая каждый слог. — Куда же ты бежишь?!       Она проводит по его щеке своим длинным, склизким языком и слизывает застывшую на коже кровь. Коори стискивает зубы от омерзения, быстро поворачивает Тарухи и насаживает на него её тело, проталкивая насквозь ровно до середины рукояти. Женщина тут же виснет и замолкает. Из широко раскрытого рта капает кровь крупными тёмными, как её губы, сгустками.       Коори снимает её тело с Тарухи, столкнув ногой и прижав к полу, и слышит, как по лестнице сюда сбегаются компаньоны старших. Повернувшись к ним, он устало обводит их взглядом.       — Вы в порядке? — спрашивает самый старший из них, и Коори кивает для вида.       Идя сквозь них, спускается обратно на светлый этаж, жмурится и оглядывается.       — Это все? — спрашивает и ищет взглядом свой кейс.       Тот же следователь утвердительно кивает.       — Все.       — Где Арима-сан? — найдя, Коори ловким движением складывает Тарухи и осторожно укладывает его в кейс, закрывая на все замки.       — Сейчас подойдёт, — достаёт из кармана пачку, смотрит сигары и цокает языком, не обращая внимания на всех прочих. Промокла. Почти полная, обидно. Садится у стены и откидывает к ней голову, не больно бьётся и закрывает глаза. — На вашем месте я бы не вёл себя так безрассудно, — открывает один глаз и смотрит на говорящего следователя, специально сделавшего такую длительную паузу, — протеже Аримы Кишо — звучит очень хорошо, но эти слова не освобождают от ответственности. Понимаете ведь, о чём я?       Коори усмехается и кидает пачку в сторону, а потом вытягивает ногу, расслабляясь.       — Арима-сан позволяет мне быть безрассудным, и пока мне это дозволено, я буду, потому что так хочу, — подмигивает. — Не выёбывайтесь.       Следователь лишь фыркает от такой наглости и шепчет едкое “щенок”. Коори провожает его взглядом, после чего выразительно закатывает глаза.       Проходит ещё две минуты, и Арима правда возвращается. Старшие следователи отчитываются ему с трясущимися коленями, на что он кивает и как можно скорее отходит. Заприметив у стены Коори, направляется к нему.       — Простудишься, — предупреждает, подойдя впритык. Коори кивает.       Он хочет встать и посмотреть в глаза так, на равных, но вместо этого чувствует чудовищную слабость во всём теле, от которой почти скрипят зубы.       — Не могу встать, извините, — вместо укора Арима опускается перед ним на колени, берёт за ремни, стягивающие плащ на груди, и тянет, пытаясь снять. Сначала Коори не может сообразить, а вскоре он упирается окровавленными руками в плечи Аримы, пачкая его грязно-белый плащ. — Что вы...       Арима ничего не объясняет. Подхватив его за бёдра, пододвигает ближе к себе и стягивает ремни, раскрывает плащ почти нараспашку. Коори краснеет и отворачивается, пытаясь скрыть эмоции за волосами, но теперь они слишком короткие, чтоб сослужить ему таковую службу. Смотрит по сторонам исподлобья: другие следователи отворачиваются и делают вид, что ничего не видят.       Арима стягивает плащ с плеч Коори, и он соскальзывает дальше. Коори только послушно вынимает из рукавов руки и чувствует, как, оказывается, здесь холодно. Он обнимает себя за руки, ёжится и горбится, пока Арима складывает его мокрый бордовый плащ в стопку. После этого он стягивает плащ уже с себя, ловко и быстро расстёгивая ремни на груди.       Коори понимает, что происходит, только тогда, когда на его плечи опускается чужой плащ. Он на рефлексе кутается в него, придерживая за края. Тело перестаёт предательски дрожать от холода, и он поднимает глаза на Ариму.       — Вы замёрзнете... так, — тихо говорит он, видя, что Арима одет только в спецкостюм.       — Мне не так холодно, — громче отвечает Арима и слегка мотает головой.       — Спасибо, — Коори слабо кивает головой. От тепла Аримы, которое передаётся через плащ, снова непростительно сильно хочется спать.       Арима безмолвно кивает и поднимает голову Коори за подбородок. Осмотрев и всмотревшись, особенно в глаза, он проводит тёплым пальцем по скуле, обжигая и заставляя шумно выдохнуть.       — Ссадина скоро совсем пройдёт.       Коори неинтересно. Ему слишком сильно хочется спать.       — Спасибо, — повторяет он, тихо и сипло.       Арима садится рядом и приобнимает за плечо. Коори опускает на его плечо голову, закрывая глаза и утыкаясь в ворот плаща — и пахнет им.       — Через двадцать минут будем возвращаться.       Коори всё равно, хотя кивает.       Ему просто непростительно сильно хочется чувствовать только его тепло.