перебинтуй мне раны, лиши души

Она смотрит на него отовсюду: с мерцающих голографий, экранов и дисплеев, потолка и стен. Далекие звезды — это блеск ее глаз, от которого Питер все не может отвести взгляд. Гамора смотрит на него отовсюду, Гамора его преследует, и Питер не может спокойно вздохнуть, чтобы не ощутить запах ее волос. Квилл помешанный. Он с какой-то небывалой легкостью принимает свое сумасшествие, зная, что хуже уже не будет — самое худшее случилось и так. Питер честно пытался жить дальше, отстроить все заново и быть для своей команды-семьи опорой и поддержкой, вот только что-то не вышло. Не получилось. Гамора повсюду, Гамора убегает от него во снах, и все, что Питеру остается — играть свою роль. Он ведь неунывающий капитан Стражей, любитель музыки и земного старья, полупридурок-полутанцор, ведь так? И маска, когда-то бывшая сущностью, идеально приклеивается к отсыревшему от не пролитых слез лицу. Только что-то все равно сломалось без возможности починить, надорвалось внутри, и никакое притворство не сможет этого скрыть. Питер больше не может слушать музыку. Питер Квилл и музыка в старом земном плеере — понятия, казалось даже самому Питеру, неразрывные друг от друга, но теперь все по-другому. Где бы он ни оказался, в какой бы дыре ни застрял — голос далеких певцов переносил его куда-то далеко, где по венам растекались тепло и любовь, а мама была жива и обнимала за плечи, толкая в мягкую траву. Но музыка не вернет Гамору, усугубив помешательство, в котором Питер видит, как они вместе танцуют, или как любимая тихо напевает себе под нос. Все настолько серьезно, что в первом порыве Питер хочет сломать свой плеер, бросить его в ближайшую стену и раздавить, но нельзя — слишком дорогая сердцу вещь еще помнит прикосновения синих пальцев Йонду. Жизнь Квилла, наполненная танцами, ритмом и каким-то, господи, смыслом, откладывается в дальний ящик, в ту подарочную коробку, в которой еще лежит последнее письмо мамы. Питер, съедаемый чувством вины не взрослеющий ребенок, что просто не смог протянуть свою гребаную руку, когда его попросили, пытался себя обмануть, представляя, будто старые песни вернут ему маму. Не вернули. Не смогли. Ни ее, ни Йонду. Гамору тоже не смогут. Она смотрит на него мертвой обездвиженной картинкой с экрана холодной ночью — в открытом космосе сложно сказать, когда ночь, когда день, но все остальные давно спят. Спят все, кроме Питера, зависшего в капитанском кресле, пока корабль тихо плывет сквозь пространство на автопилоте. А какая разница, смотреть на Гамору с фотографии, пока никто не видит, или смотреть на нее, но уже ожившую, во сне? Смотреть и страдать, просыпаясь в холодном поту и не имея сил даже руку поднять? Ту самую руку: «Дай мне руку, Питер! Дай мне руку!» — в шуме, в потоке энергии чертового камня, разлетаясь на куски и начиная бредить. А Питер все равно поднимается, находя в себе силы и тогда, и сейчас, и всегда; поднимается, потому что Ракета своими попытками усовершенствовать корабль потрошит корабль, Дракс просто не от мира сего, Мантис то и дело пытается прикоснуться к нему, Небула играет в свои странные новые игры, а Тор пытается высидеть на своей диете. Питер не всерьез делает замечание Ракете, получая напоминание, что в кораблях разбирается похуже некоторых, бестолку учит Дракса понимать метафоры и правильно их использовать, играет с Небулой в ее перекидывания, препирается с Тором из-за звания капитана и ловко уворачивается от попыток Мантис понять, какой же он на самом деле мерзкий лжец. Все вместо того, чтобы заорать во все горло до спазмов и кровавого кашля, веля всем заткнуться. Взять и заткнуться. Остановиться на минуту от своих дурацких занятий и осознать, что ничего нельзя вернуть, что как раньше уже не будет никогда, и о светлых деньках Стражей придется забыть. Что Гаморы не стало. Что Гаморы, блять, с ними нет и не будет, а значит — они все, все на этом корабле такие же фальшивки, как и Квилл. Все делают вид, будто все хорошо, и можно дальше жить. Нет. Нельзя. Не Питеру. Питер видит Гамору повсюду, но обычно ее игнорирует, и только в одиночестве может стать настоящим собой. Может стать сумасшедшим, что долго и нудно глядит в одну точку, но видит в ней нечто большее. Тут никакой алкоголь не нужен, который Тор иногда потягивает в особо напряженные дни, пусть уже и не в таких количествах. Питер отчасти даже ему завидует. Питер не может ни спиться, ни забыться. Питер ничего не может. Питер слабак. Для осознания этого всего лишь и стоило, что во имя блядской Вселенной попытаться убить любимую, завалить даже это и все равно ее потерять. Слышится грохот. Питер даже не разворачивается, но легким, привычным давно движением руки смахивает изображение Гаморы, которое все равно отпечаталось на всех возможных подкорках, на глазах, на душе. Не нужно быть ясновидящим, чтобы знать, что это Тор вылез из своего убежища разворошить холодильник. «Уйди, уйди, уйди», — просит Питер, но к нему не прислушивается ни Вселенная, ни гребаный Бог Грома. По другому и быть не могло. — О, Питер! — тяжелая лапища хлопает по спинке кресла. — Что, тоже бессонница замучила? У Тора бессонницей называется голод человека на диете. У Питера это состояние не-жизни, в котором он пытается избежать очередной мучительной встречи — Гамора всегда во снах то убегает от него, то душит. Лучше тогда уж никогда не спать. Только никому Питер об этом не скажет. Вместо этого на языке вертится идиотская отмазка. Она же и раздается непринужденным тоном: — Просто не спится, — Питер потягивается, борясь с желанием прикусить губу и нахмуриться, когда даже видимые созвездия его предают, складываясь в знакомое лицо. — Наверное, все из-за того странного сока, который мы пили на Саззоке. Так и знал, что с ним что-то не так. И пах он просто отвратительно. — Напитки на Саззоке всегда пахнут так, словно в них макают бродячих кошек. Знаешь, земных таких, — Тор посмеивается. — Но они даруют вторую жизнь! Тор на мгновение застывает, видимо, решая, сказать или нет, собираясь для этого с силами — почти как Ракета перед тем, как объявить, что жирдяю нужно похудеть, — и почему-то все-таки говорит с нескрываемым сочувствием: — Все кого-то теряли. Питера прошибает зарядом мощного тока насквозь, хотя Тор даже не использовал силу. И сил на то, чтобы сделать вид, будто он не понимает, о чем речь, нет. Хочется только вскочить и заорать: «Мне наплевать на всех! Они не теряли ее! Не теряли Гамору! Ты не терял Гамору, гребаный бог диабета!» Его горе абсолютно эгоистично. Боль эгоистична. Неужели это так трудно понять? Тор, видимо, не понимает. У Тора для того, кто потерял всех и все, тон всегда слишком радостный, и даже грустно-понимающая улыбка это не перекрывает — это впечатывается в кожу раскаленным железом и застывает, потроша изнутри. Начинается сначала старая заученная шарманка: про Асгард, Одина, маму, брата и лучших друзей. Питер под нее отключается от реальности, падая куда-то глубоко и неизбежно, где все зеленым зелено. Нет, он не эгоистичная сволочь, пропускающий мимо себя чужую исповедь, просто... Да, он эгоистичная сволочь. Всегда таким был, пока не случились Камень Бесконечности, трое желающих у Питера ее украсть, тюрьма и один полностью отмороженный парень в ней. Пока не случились буйнопомешанный психопат Ронан, неожиданное приобретение друзей в прогнившем мире и возникшее неизвестно откуда желание сделать в жизнь хоть что-то стоящее, став спасителями. Пока не случились Стражи. Пока не случились Гамора, почти поцелуй под звездами, ее мудрость и сила за спиной, танцы и ее песни. Пока не случилось то, что теперь было разрушено вместе с сердцем. И все толкают Питера снова начать танцевать на пепелище. Что-то не получается. Питер не замечает, когда Тор успевает закончить свою грустную речь о прошлом чем-то ободряющим в духе: «Надо двигаться дальше!» — или подобной чушью, что на фоне еще не до конца излеченных ожирения и алкоголизма звучит вообще неправдоподобно, и, не дождавшись никакой реакции, уйти, прихватив с собой половину их запасов еды и заначку Дракса. Питеру с каждым днем все больше плевать на то, что происходит в реальном мире; он тонет, он безнадежно потерян и идет ко дну, не имея возможности выплыть. Как бы он хотел еще раз увидеть ее. Питер отдал бы все на свете, чтобы она снова на него кричала, злилась, ругалась, больно била и сравнивала с деревьями. Но ее больше нет. Вернулись все, вернулась половина Вселенной, но не вернуть лишь ее. На панели лежит бластер, всего лишь на расстоянии вытянутой руки. Питер смотрит на него и со скрежетом зубов вспоминает, как из него вылетали мыльные пузыри, которые он отныне и навсегда возненавидел всей душой. «Я люблю тебя больше всего на свете», — шепчут воспоминания в голове, разрывая и так измученное сердце, и Питер берет бластер в руку — тот ложится привычно, собираясь поразить свою следующую цель. Дуло слегка царапает висок. Питер выдыхает, прикрыв глаза, и старается подумать о чем-то хорошем — все равно возвращается к плохому, к зеленому, к недосказанности. Питер устал. Бесконечно, до ужаса, просто по-человечески устал. Кто взвалил на него эту ношу? Какой бог мог с ним так поступить? С Гаморой? Ответственность за собранную им же команду не кажется такой важной. У Стражей будет свой капитан, а Питеру с каждым днем становится хуже — он исчезает, растворяется в пустых буднях и ставших однообразными приключениях, и на этот раз никакой щелчок не вернет его обратно. Питер ненавидит музыку, танцы, свою память и мыльные пузыри. Так жить невозможно. Нельзя. Он не будет. Рука дергается. Ничего не происходит. Питер оборачивается, когда ему кажется, что он что-то слышал, но никого нет. Питер облегченно вздыхает: ему вовсе не хочется, чтобы кто-то из команды узнал, что он пытался... или присутствовал, когда он... Вместо этого он снова смотрит на бластер в своих руках, не сдерживая грустной улыбки. — Я бы так хотел... хотел снова увидеть тебя, — шепчет, поглаживая рукоять, но видя перед собой ладонь — в ней и сила, и мощь, и нежность. — Но, наверное, не сегодня. Прости. Я им нужен, понимаешь? Несмотря ни на что, — Питер хмыкает. — И из Тора получится ужасный капитан, как ни крути. У виска дуло заменяется невесомым, теплым прикосновением губ, без которого Питер не может жить. Буквально. Что-то утягивает его в сон, впервые за столько времени — без сновидений. Что-то дарит ему короткие минуты покоя. — Я люблю тебя больше всего на свете.