Павлин

***

       Даже самый жуткий и ужасный злодей, не приходит к этому сразу и, тем более, не рождается монстром. Ким Намджун, казалось бы, родился в самой обычной семье, обычно так начинаются истории, но не в этот раз. Джун был младшим сыном, его старший брат — Ким Сокджин, родился на три года раньше и не был обделен любовью матери, он рос в слегка иных условиях, чем удосужилось младшему. Едва Ким младший научился говорить и ходить, как его отец потерпел полное разорение, хоть и не были они так богаты, как хотелось бы. Но тогда у них в прямом смысле этого слова не было ни гроша, ни зернышка, а отец, осознавая свое еще более жалкое положение окончательно сорвался и стал истинно агрессивным альфой, хоть и до этого, особой уравновешенностью и сдержанностью не отличался. Так как же семья влияет на ребенка? Почему же Намджун так сильно отличается от своего старшего брата, хотя казалось, их разница в возрасте так мелочна?..

***

 — Тебе стоит поторопится, — подгонял сутулый мужчина, сидя на деревянном шатком стуле, весьма строго и холодно наблюдая за мальчиком исподлобья. — Ты слышишь меня? Быстрее! — он прорычал и ударил по столу, его скула нервно дернулась и изогнулась в жуткой гримасе, сейчас он напоминал разъяренного бешеного волка. Джин испуганно дернулся и закивал, помогая младшему собрать потрепанный школьный рюкзак и взял его за руку, потянув за собой. Джун упирался и начинал ныть, он был еще совсем ребенок и не мог справится с тогдашними школьными нагрузками, которые от него требовались и от этого, каждый поход в учебное заведение превращался для него в мучительную пытку на несколько часов.       Мать с жалостью посмотрела на хнычущего шестилетнего ребенка и помогла надеть изрядно изношенные ботиночки, крепко завязала шнурки и чмокнула как можно нежнее в щеку. В её глазах выражалась такая же сильная боль, как у любой другой матери, что видит страдания собственных детей, но она была так же ничтожна, как и её малолетние дети под тиранией их отца, своего мужа. С скрежетом на сердце, она приоткрыла скрипучую дверь и отпустила детей, еще несколько минут смотря им вслед и кусая свои губы, более тяжело вздохнула, все же закрыв за собой дверь и прошла тихо, на сколько только позволяли старые половые доски, на кухню. Она боялась услышать тяжелые шаги мужчины, от чего сильнее нервничала и неровно дышала, с трудом моя грязную посуду дрожащими руками. Она боялась оставаться с ним один на один, она боялась его больше, чем смерти, она боялась каждого его жеста, ведь была для него просто никем. Ким Тхуван был человеком весьма жестким и консервативных взглядов, он не мирился с тем, что кто-то не принимает его точку зрения, а если кто-то возражал, то мгновенно получал удар по лицу или в живот. Он, как и любой другой альфа «старой школы», не считал омег за людей, воспринимал и не более чем «сосуд» для вынашивания потомства и игрушку для развлечений, для него это были просто рабы, что должны делать все, что им повелит альфа. Поэтому его жена, которая так же была одной из представительниц омег, была для него не больше, чем домашним питомцем, послушной служанкой и просто «потаскухой», пусть та и хранила для него верность, даже если не любила, была вынуждена это делать.        Послышались тяжелые шаги, от чего сердце измученной, еще довольно молодой женщины (ей даже не было 30), сжалось еще сильнее, и она начала мыть посуду быстрее. Было слышно, как старый пол прогибался и жалобно скрипел под весом довольного массивного и рослого мужчины, он шел медленно, словно нарочно нагоняя еще больший ужас в душу и без того до смерти перепуганной женщины. Когда были дети, он еще кое-как сдерживал свой дурной нрав, но стоило им выйти из родного дома, как вся агрессия и злость, вся его чёрствость и гниль души начинала показывать себя. Шинён глубоко вздохнула и с трудом поглотила ком в горле, руки сильнее начали дрожать, она нервно закусила губу, чувствуя его позади себя. Боясь издать лишний звук, боясь сделать лишнее движение, она аккуратно поставила чистую посуду в шкафчик, вытерла руки об полотенце и сняла фартук, повесив на крючок рядом и, чуть ли не задерживая дыхание, застыла. Нависла тишина, было слышно только тяжелое сбитое дыхание позади, женщина чуть прикрыла глаза и сжала губы, все еще смирно стоя на месте и так же смиренно ожидая приказа, но он так и не наступал. — Раздевайся, — сквозь зубы, в грубой манере прорычал альфа и слегка сморщил нос, молча наблюдая со спины за действиями свое жены. — Быстрее, — он громче рыкнул и напрягая свои скулы, смотря как та, словно нарочно, неторопливо расстёгивает пуговицы на потрепанном временем платье. — Слишком медленно, — он заметно начинал злиться и, не выдержав томительного ожидания, резко и больно схватил за руку, нагибая и прижимая щекой к столу, сам без нежности стянув, немного даже порвав и без того едва живое платье. Шинён вскрикнула от ужаса, да, это было не в первый раз, но каждый раз ей страшно и каждый раз, будто первый. Он грубо намотал её длинные чёрные волосы на свою руку и сжал в кулаке, потянув на себя и сильнее заставляя изогнуть спину. — Только попробуй закричать, я заткну твой грязный рот, услышала меня? — она закивала сквозь слезы и зажмурила глаза, сильнее напрягла тело, чувствуя, как тот не стягивает, а рвет её нижнее белье. Страх нарастал сильнее, на глаза наворачивались слёзы. Он сильнее сжал её волосы и потянул на себя, ему нравилось видеть слезы и страх на её лице и он, возбуждаясь от подобной картины, лишь грубее начинал обращаться с бедной женщиной. Заставляя лечь полностью на стол и оттопырить задницу, он резко, без растяжки и нежности, как можно грубее вошел в неё. В глазах горело лишь безумство, насилие делало его счастливым, только оно дарило ему удовольствие.       Так было каждый день, не важно где, не важно когда, он делал это с ней ежедневно, пока детей не было дома или пока те, мирно спали в своих холодных постелях. И вот, в один из таких дней, когда Намджун уже постарше, он забыл важный проект дома и, помахав рукой брату, быстро побежал домой и, едва успев перешагнуть порог дома, он услышал странные звуки, что доносились из кухни. В груди что-то странно заскулило, он хотел было уйти, но любопытство взяло вверх и, так не пойдя за проектом, он тихо прокрался к двери на кухню и посмотрел в небольшую щель. На лицо его матери было видно слезы, что стекают и капают прямо на стол, мимика выражала лишь адскую боль и унижение, отец же, с самодовольный лицом, полным адского удовольствия, продолжал ритмично и резко двигать бедрами, оттягивая голову женщины за волосы. Любой бы другой, скорее всего, на его место отшатнулся и быстро убежал, но не он. Ему так же нравилось смотреть на это, видеть боль другого человека, даже если это собственная мать и, не смотря на все, на лице появилась слегка безумная улыбка. Он продолжал наблюдать и наслаждаться, а внутри зрело приятное тягучее чувство, а внутри прорастало из семечка зло… Отец, как ни странно, узнал и понял, что видел его сын и вечером, без особых прелюдий и прямо, завел с ним разговор, не обращая внимание на присутствие Шинён и старшего сына. — Я знаю, что ты видел сегодня утром и думаю, в твоей голове созрели вопросы, — Тхуван довольно улыбнулся и потрепал младшего по голове, кинув краткий озлобленный взгляд на собственную жену. — И это нормальные вещи. Если твоя мать выносила тебя и твое брата на свет, это не делает её святой, она все еще остается грязной потаскухой, она все еще жалкая омега. Запомни, Намджун — омеги не люди, они ничтожества, которые созданы для нас, у них не прав и мнения, они должны слушаться нас, они должны повиноваться альфам. Понимаешь меня? Запомни это, только это сделает тебя сильным, только это поможет тебе выбраться из бедноты, в которой мы живем…

***

       Намджун приоткрыл глаза и устало потянулся на кресле, зевнул и сонно посмотрел на потолок. Прошло столько лет, а слова отца все еще звучали в его голове, благодаря ему у него появилась воля, из-за него он начал идти по головам, несмотря ни на что дошел до своей цели и выбрался из трущоб. В голове у него крутились миллионы воспоминаний, что шлейфом тянулись и напоминали о себе во всем. Он жесток, холоднокровный убийца с детства, жестокий садист еще с тех времен, когда был подростком. Намджун кинул короткий взгляд на старшего брата, что задумчиво листал какой-то журнал и шумно вздыхал, он не заметил, как его младший открыл глаза и перестал дремать, все же пробудившись. — Ты всегда ненавидел нашего отца, но чертовски уважал нашу ничтожную мать, — проговорил Джун, начиная прожигать взглядом умиротворенного братца, который продолжал листать медицинский журнал. — Ты восхищался ей, и я искренне не понимал тебя, братец. — А я не понимал и не понимаю тебя, что ты такого нашел в нашем отце, слушал его и принимал любой выброс его консервативной головы, — хмыкнул Джин и перелистнул страницу, продолжая довольно увлеченно читать. — Ты впитал от него абсолютно все, порой я удивляюсь, что мы с тобой братья, Намджун. — Не поверишь, мне тоже удивительно, что мы с тобой братья. Весь ты из себя такой набожный, правильный, прямо ангелочек с небес снизошёл, — недовольно скривился тот и подергал бровью, смотря на своего до жути умиротворённого брата. — Отец не любил тебя так сильно, как меня, потому что ты похож на нашу мать больше, чем я. Вот и сидел с ней и брался всех этих мыслишек об утопии, где омеги с какого-то перепугу чего-то стоят, тьфу. — Она была мудрее нашего отца в тысячи раз. И только он изуродовал её, только он убил её. Она была просто грушей для битья, а тебе это нравилось, прямо, как и ему. И знаешь, когда ты рос, ты становился таким же как он. Ты даже перестал считать её матерью, ты сам избивал её! Тебе напомнить, Намджун? А? Напомнить, какие у неё были чудесные темные и блестящие, как уголек, волосы… Такие густые, она любила расчесывать их и заплетать в них ленты… Но, из-за него, из-за вечной боли того, что он таскал её, она отрезала их и, черт возьму, поплатилась за это. Из-за волос! — Джин резко поднялся с места и стремительно подошел к младшему, схватив за воротник. — Помнишь? Помнишь эти крики и её плачь, когда он запер её, насиловал несколько дней и как у него окончательно двинулась крыша, он начал винить её во всем, унижал, а затем просто убил из-за какой-то мелочи. Он убил её! — Она была потаскухой и шлюхой, как все омеги, — Ким младший лишь довольнее и шире улыбнулся, смотря на рассерженное и покрасневшее лицо своего брата, усмехаясь. — И она заслужила к себе такое отношение, она была сукой, хуже любой дворовой псины. — Шлюхой? Ах да, это же вбил в тебе голову так уважаемый тобой отец. Она хранила ему верность, она не выходила толком из дома, она всегда была с ним, — Джин хотел было замахнутся, но остановился и отпустил воротник брата, шумно выдыхая. — Порой я виню себя, ведь именно из-за того, что я был старший и она так повлияла на меня, сделав, черт возьми, нормальным человеком, отец постоянно сидел с тобой и воспитал в тебе монстра, он вырастил в тебе зло, очернил крошечное золотое семечко в твоей душе, из которого мог прорасти милый и ласковый цветок. — Зато благодаря мне, ты сейчас здесь и живешь в роскоши, а не сводишь концы с концами, работая за какие-то копейки. Ты здесь, получаешь огромные деньги, и ты свободен, не так ли? Или ты хочешь вернутся в прошлое и жить в трущобах за чертой города? Строишь из себя моралиста, но сам наслаждаешься этой роскошной жизнью. Так, неужели я на столько плох, братец? Я лишь прошелся по головам и забрался чуть ли не на самый верх, я влиятелен и успешен, я богат и ни в чем не нуждаюсь, так же, как и ты, — Джун широко улыбнулся и откинулся на спину кресла, наблюдая за старшим. — Это никогда не отбелит твою черную душу и тем более, не отмоет руки от крови… Скольких ты убил, Намджун? — Достаточно, чтобы купаться в крови, — более широко и диковато улыбнулся Джун, поднимаясь с кресла и ухмыльнулся, подтягиваясь и растягивая спину. — Но особенно я любил убивать всяких омег… Ах, никогда не забуду, как убил первую. Бедняжка влюбилась до беспамятства, бегала за мной, такая дурочка, думала, что я её истинный. Ну что же, я решил с ней поиграть в игру, и когда она мне надоела, я просто задушил её во время последнего секса со мной… И знаешь, а она не ошибалась, я убил свою истинную, забавно, да, Джинни? Не забуду то личико, она думала, что мы снова играем, что я чуть придушу её, как обычно, но я не останавливался, я лишь сильнее и сильнее сдавливал её горло, а она все сильнее сжимала меня внутри, а затем, когда я кончил в неё, она закатила глаза и начала синеть. А потом она начала остывать, а я спокойно поднялся и оделся, продолжая разглядывать, как же она меняется после того, как её тело покинула жизнь. А спустя время, я узнал еще более прекрасную новость, я убил не только её, но и новую жизнь, что зарождалась в её утробе из-за меня, — он звонка засмеялся с более диким и безумным видом, замечая отвращение на лице брата. — Дико? Ужасно? А знаешь что? А меня оправдали, Сокджинни. Потому что она, жалкая грязная омега, а я альфа и любой альфа будет на стороне другого альфы. Вернее, так было обычно всегда, но увы, сейчас все в обществе идет так странно и непонятно. Но, радует лишь одно, жалкие грязные омеги еще не поднялись достаточно высоко в ступени уважения к себе. — Ты омерзителен, братец, — прошипел сквозь зубы Джин и уставился в лицо своего брата. — Как ты можешь говорить о подобных вещах с таким удовольствием? — Потому что я таким стал еще много лет назад, тебе то лучше знать, — он вздохнул и резко переменился в лице, склонив голову на бок и прикрыл глаза. — Возможно, я бы хотел другого выхода для себя, но этому никогда не бывать.