Морской конёк

      «Чем дольше тебя нет, тем быстрее дом теряет твой запах. На днях я заходил в твою комнату. Несмотря на то, что там всё осталось таким же, как и до твоего отъезда, что-то невесомое, эфемерное, делающее каждую вещь твоей, улетучивается. Порой, когда желание увидеть тебя становится нестерпимым и начинает зудеть под кожей, я засыпаю в твоей постели, вдыхая угасающий шлейф твоего присутствия. Я представляю, что ты рядом, хён. Но чем чаще я это делаю, тем сильнее заменяю собой тебя. Предметы вокруг кормят меня воспоминаниями, вынуждая тосковать ещё больше. Мне так хочется прикоснуться к тебе. Хотя бы раз. Иногда я ловлю себя на мысли, что похож на наркомана в стадии ломки. У меня будто кожа натягивается на пальцах, а кости превращаются в узлы.       Ты — моя мания, хён.       Мне и самому страшно от своих чувств. Я был бы рад выдернуть сердце из груди и вложить его в твою руку, а потом смотреть, как ты обращаешь его в пыль. Только, боюсь, этим не ограничится, потому что ты въелся в мою душу. Каждым прикосновением, каждым словом, каждым взглядом ты выжигал внутри меня своё имя. А я даже не смог уловить момент, когда ты стал для меня важнее и дороже любого другого человека и не успел предвидеть, что моё чувство обернется для меня заключением и каким-то проклятием. Но без него я не представляю своей жизни.       Недавно отец говорил, что ты делаешь успехи в учёбе, а новая работа даёт перспективы на будущее. Он сказал, что ты и та, которую ты выбрал — я никогда не скрывал, что она мне не нравится, также как и её имя — подумываете обосноваться в Лондоне навсегда. Как она смогла тебя переубедить? Как она заставила тебя полюбить то, что ты терпеть не можешь? Как ты мог повестись на её уговоры? Я не хочу принимать и признавать твои чувства к ней. Я отказываюсь верить, что ты можешь полюбить кого-то так же — но, увы, не меня — как я люблю тебя»       Стержень ручки нависает над последним предложением. Ветер минувших тёплых дней осени проходится по лицу Чонгука, скидывая пряди волос на глаза. Ни разу не высказанное то самое вслух вкраплениями чернил приобретает форму на бумаге. Окончательный приговор подписанный им самим. Словно, если не давать себе проговаривать очевидное в мыслях, не колебать воздух признанием, то ещё есть шанс на спасение. И не столь важно, когда в коробке внизу шкафа хранится всё подаренное однажды ему хёном: рисунки, изображенные нетвердой рукой, смысл которых ведом лишь художнику, первый скетчбук подписанный Тэхёном, мягкая игрушка кролика с искусственно нахмуренными бровями — «увидев его, я подумал о тебе» — и многое другое. Или, когда он, как сталкер, собирал по крупицам незначительные вещи — его любимая ручка с деревянным колпачком, оставленная где-то в прошлом в саду у корней дерева, забытая замшевая перчатка, кашемировый шарф цвета палочки корицы, которым тот обмотал его вокруг шеи Чонгука, когда они гуляли одни в парке, и не потребовал назад. Не имеет значения, что неделю спустя он продолжал вдыхать запах Тэхёна, зарывшись лицом в мягкий материал шарфа.       Сколько не убеждай себя, что, возможно, это пройдёт с возрастом, что это просто слишком сильная привязанность к тому, кто стал для него первым другом, шепот внутреннего голоса становился лишь громче, вынуждая Чонгука смотреть оголенной, ничем неприкрытой правде в глаза.       «Ты больше, чем просто влюблён. Ты — помешан»       Позволяя мыслям окольцовывать свой разум грубыми царапающими поверхность надежды лоскутами, он был вынужден смотреть также и на холодную, приоткрывающуюся из-за них реальность.       Новый порыв ветра донёс до его ушей рваные крики команд на стадионе, что-то доказывающие друг другу. Помимо этих учеников вокруг не было никого, так что он мог спокойно и в относительной тишине выуживать из закромов души всё, что его гложило до сих пор, вписывая в дневник для терапии. Его обязательное домашнее задание.       Он сидел на металлической скамейке, склонившись над скетчбуком, задумчиво вертя ручку в пальцах. Солнце стояло в зените, озаряя ясными лучами каждый камешек, отражаясь от металла, бросая блики на школьные окна и согревая Чонгука. Через несколько минут должен начаться урок учителя Чхве — история, пересказывавшаяся монотонным и высоким как для мужчины голосом, которая вызывала деактивацию мозга, — но идея дойти до входа в школу и пойти совсем в другую сторону была чересчур притягательной.       Так решил и Пак Чимин, перебирая лениво ногами к скамейке на предпоследнем ряду, где Чонгук жонглировал словами, в попытках построить блуждающую под черепной коробкой фразу.       — Пишешь про свои эротические сны? — он навис сбоку, откусывая от красного яблока и с интересом высматривая среди кривых каракуль и зачеркиваний что-нибудь забавное про своего друга.       — Почти, — Чон сразу же закрыл скетчбук, чтобы ни одна строчка не смогла просочиться в обзор чужого взгляда. Он ревниво охранял даже собственные мысли о Тэхёне. — Почему ты не на истории?       — А что мне там делать без тебя? — Чимин развалился рядом, упираясь ладонью о холодную поверхность скамейки позади себя.       — Мы все равно не говорим на уроках.       — Мне достаточно посмотреть на твою рожицу, чтобы почувствовать себя лучше, — хруст яблока на приподнятые брови Чона.       — Объясни.       — Ты мне напоминаешь кролика Роджера. — Чимин смотрит как ни в чем ни бывало на бегающих по полю школьников, игнорируя уставившегося на него Чонгука.       — И почему тебе становится легче?       — Он меня заводит.       — По-твоему, я должен быть сейчас польщен? — он скептически изгибает бровь.       — Не знаю. Если тебе такое льстит.       — Только не говори, что ты плюс ко всему ещё и дрочишь на мультяшных зверушек.       — А ты хочешь знать? — Чимин ухмыляется и смотрит издевательским взглядом из-под полуопущенных ресниц.       Чонгук лишь закатывает очи горе. Они сидят в тишине несколько минут, пока Чимин не решает добровольно лишить друга ещё одной пары нервных клеток.       — Ты решил, что я дрочу на Роджера, потому что представляю тебя в его наряде?       — Ой, иди нахуй, — Чон устало потирает двумя пальцами переносицу.       На что Чимин только заливается смехом, заставляя Чонгука без видимой причины чувствовать себя не в своей тарелке.       — Как Тэхён-хён? Ты с ним не прекращал холодную войну? — огрызок яблока с лёгкой подачи Чима попадает прямо в середину мусорного бака, на что тот придаёт своему лицу самодовольный вид.       Чонгук криво улыбается на вопрос и прикуривает любезно предложенную Паком сигарету, щелкая колесиком зажигалки.       — Мы общаемся в чате, — и от этого ему хочется истерически смеяться.       Тэхён, не смотря на вспышку брата, через несколько дней все-таки написал первым. А что Чонгук? Чонгук не разрешил себе игнорировать хёна. Не позволив уступить своей уязвленной гордости, он присылал короткие ответы на расспросы об учёбе, поступлении, питается ли тот вовремя и не мучает ли его снова кошмары в форме «да», «нет», «нормально». И не мог найти в себе силы, пойти против своего упрямства и спросить у хёна что-нибудь. Он не желал доброго утра как обычно, не присылал забавных фотографий, которые делал Пак, не пытался выудить подробности прожитого дня Тэхёна. Их былая переписка сошла на диалог в одни ворота.       — Многообещающее начало.       — А что там с Белоснежкой? — атакует он в ответ.       Плечи Чимина заметно сникли. Он уставился на зажатую в пальцах тлеющую сигарету, как будто она является корнем всех его тяжких страданий.       — Ничего. Как обычно поёт в лесу с зайцами, игнорируя своего принца.       — Скорее гнома.       — Чё сказал? — он бросает возмущенный взгляд на Чонгука, который добавляет:       — Тогда обернись зайцем.       В глазах Пака загорается внутренняя кнопочка запуска мыслительного процесса.       — Как? — он выжидающе смотрит, округлив глаза.       — Ну не в прямом смысле, — Чонгук спешит пресечь любые зарождающиеся идеи в голове Чимина, если тот вдруг неправильно растолковал его предложение.       — Думаешь, я такой дебил, что стану плясать перед ним в костюме зайца? — он делает затяжку, впуская душистый дым в лёгкие. — Хотя, смотря какой костюм.       Чон машет на него рукой, мол, тут пропащее дело.       — Ладно-ладно, продолжай. Не буду перебивать.       — Продолжать-то нечего. Ты до сих пор не додумался? Каким образом ты строил отношения?       — А я и не строил их. Я просто трахался, — спокойным тоном даёт он ответ, будто это самое очевидное.       — Да, я знаю, — Чон делает последнюю затяжку и тушит остатки сигареты о металл. — Разузнай о его вкусах и попытайся наладить контакт.       — И всё? — Чимин с сомнением взирает на Чона, ища подвох.       — И не веди себя как обычно.       — Это как?       — Как долбоёб.       Чимин фыркает, но задумывается, погружая своим отсутствующим видом пространство вокруг в тишину. Чонгук не говорит вслух, что, возможно, новый подход к объекту его воздыхания тоже потерпит крах. Мин Юнги был холоден, сдержан и до непозволительного прямолинеен. Последнее доводило Чимина до затяжных депрессий, из которых Чонгук бессовестно выдирал его выбросом с кровати. Чимин мог злиться на очередной отказ, на грубую просьбу пойти по заманчивому адресу, он даже мог наносить урон мирно стоящим предметам интерьера, напиваться до беспамятства, а потом ныть каждый раз Чонгуку, — который был в таком же неидеальном состоянии — на ухо, чтобы тот оставил его, молодого, умирать в своей комнате, но ни в какую школу он, мать твою, больше никогда не пойдёт, но он всё равно продолжал с какой-то тупой настойчивостью взбираться к вершине, где в припорошенном снегом камне был замурован ключ от сердца Мин Юнги. Чонгуку было непривычно смотреть, как безрассудный, сумасбродный Чимин, меняющий партнёров чаще, чем носки — и это вынуждало его иногда беспокоиться, — внезапно стал повторять лишь одно имя. Сначала оба думали, что Юнги привлекает Чимина своей недоступностью и тому в скором времени надоест играть с недотрогой. Но неожиданно для себя Чим заметил явную перемену в своих чувствах, когда не мог подолгу заснуть, когда траектория взгляда неукоснительно возвращалась к растрепанной макушке, когда он смотрел на остальных, привлекающих его парней, и видел за их спинами образ Мина с презрительно поджимающимися губами. Он был сбит с толку, даже слегка напуган и однажды написал Чону «Гуки, кажется, я в дерьме».       На следующий день они идут в кабинет математики, пробираясь через толпу снующих мимо школьников. Над головами стоит гул из голосов и смеха. Не дойдя к месту проводимого урока, Чимин останавливается и рассматривает кого-то в толпе. Он вопросительно смотрит на него такого сосредоточенного и готов уже поторопить его, как тот говорит:       — Иди вперёд, я догоню, — хлопает его по плечу и проскальзывает между тел сгрудившейся посреди коридора разговаривающей компании и исчезает за чужими головами.       Чонгук стоит пару минут перед кабинетом, удивлённый его поведением и борется с сомнениями внутри: переписывать формулы с доски или опоздать, но проследить за Чимом? Первое доступно в любое время, а второе может совершить очередную непоправимую глупость.       Он ищет его, ориентируясь на интуицию, потому что телефон выдаёт протяженные гудки. Чонгук исследует мужской туалет, затем женский, — а вдруг? — идёт мимо пустующих классных помещений, проверяет кладовку и наталкивается на музыкальный кабинет. Приоткрыв двери, до его ушей доносится слабый заикающийся голос.       — Ну, я больше т-такого ничего не знаю.       — Мне что, мотивировать тебя? — угрожающий шепот Чимина страшит несчастного больше, чем перспектива столкновения чужого кулака об его лицо.       — Н-нет.       — Тогда пораскинь хорошенько мозгами.       — Но…       Чонгук не даёт договорить парню и переступает порог.       — И что ты делаешь?       Тот, кому он задал вопрос сидит на корточках с карандашом в руке, держа его на подобии ножа перед распластанным под доской незнакомцем, но, присмотревшись, он улавливает знакомые черты лица и вспоминает, что тот постоянно вертится рядом с Белоснежкой. Школьник нервно поправляет очки и переводит взгляд с одного на другого.       — Следую твоему совету, не видишь, что ли?       — Не припоминаю, чтобы я советовал запугивать тонсена Юнги карандашом. — Чонгук иронично вскидывает брови и ловит на себе взгляд худого мальчишки полный надежды.       — Я сразу иду на крайние меры, — Чимин не обращает внимание на друга и продолжает допрос: — Слышь, отлепил глазёнки от него и посмотрел на меня.       Парень боязливо вжимается спиной в стену, прикасаясь макушкой к краю доски, и смотрит на направленный в него графитовый стержень. Чонгук опирается о косяк двери плечом и скрещивает руки на груди. Его забавляет развернутая перед ним сцена и то, как Чимин рьяно добивается своего.       — Я, правда, больше ничего не знаю. Хён закрытый человек. Прошу, отпустите меня, — он зажмуривает глаза и складывает в молитвенном жесте руки.       Чимин несколько минут смотрит на него, о чём-то размышляет и, в конце концов, лениво тянет гласные, убирая карандаш во внутренний карман форменного пиджака:       — Ладно, можешь идти. Но, если ты кому-нибудь скажешь о нашем разговоре, я заставлю тебя надеть нижнее женское белье и пробежать в нём вокруг школы. Понял?       — Д-да, — мальчишка неуверенно поднимается на ноги, не сводя глаз с грозившего на него короткого указательного пальца.       — Вали.       Чонгук освободил проход для выбегающей на всех парах жертвы и молча уставился на Чима в ожидании разъяснений.       — Что? — Пак, вероятно, совершенно не понимает, что сделал не так.       — Это ты называешь «разговором»?       — У меня нет времени подбивать клинья к каждому и вытягивать подробности, не вызывая подозрений.       — О, тогда это, конечно, всё объясняет.       Чонгук бросает рюкзак рядом со стулом и присаживается на пол возле Чимина, который прислонился спиной к стенке парты, вытянув вперёд ноги.       — Что-нибудь выяснил?       — С таким набором напролом не бросишься, — он тяжело вздыхает и шарит руками по карманам брюк, переходит на пиджак и достаёт смятую пачку, где осталась пара сигарет, а, вспомнив, что они ещё в школе с обреченным стоном откидывает голову назад. — Что там с математикой?       — Опоздали, — констатирует Чон.

*****

      Чонгук закрывает за собой дверь и, скинув обувь, идёт в свою комнату, но его останавливает суровый тон отца.       — Ты сегодня поздно, — Чон старший сидит в гостиной на диване, вычитывая колонки экономических новостей в планшете. Предзакатные золотые стрелы небесного светила пронзают его чёрные волосы, в которые время вплело серебряными нитями прошлое. Искусственный свет, льющийся с потолка, перемежается с дневным и освещает старую мебель, с которой отец никак не хочет расставаться.       — А ты сегодня рано.       — Звонил твой классный руководитель, — он пропускает мимо ушей дерзость сына.       — И? — Чонгук заметно напрягается.       — Почему ты не рассказывал, что у тебя, оказывается, слабый иммунитет из-за недавно пережитой малярии и ты вынужден посещать больницу?       Отец пристально смотрит на него поверх сдвинутых очков. Чонгук не знает, как ответить на заставшее его врасплох разоблачение, и мямлит что-то невразумительное, а на лбу бегущей строкой подсвечивается лаконичное паническое «блять». У него начинают гореть кончики ушей, а ладони немного потеют от предстоящих расспросов отца, будто ему до сих пор десять.       — С этим разберёмся позже. Я и не знал, что ты с Чимином активно занимаетесь волонтёрством и отпрашиваетесь с уроков, чтобы помочь страждущим и бездомным животным.       — Отец, я… — он в смятении трёт ладонью шею, но родитель будто и не слышит тихие невнятные попытки выгородить себя. Тем временем Чон старший продолжает:       — И, конечно же, похвально, что ты помогаешь своему другу в жизненно трудных ситуациях. Я не знал, что ты даже спас его от астматического припадка, когда астмы у него в помине не было. Или это проявляется только накануне предстоящего экзамена?       — Это было…       — Ладно. Опустим, — мужчина раздражительно отбрасывает планшет на кофейный столик.       Звук металлического корпуса об стекло вызывает растерянность и желание сбежать. Ему вовсе не по нутру сейчас выслушивать одни и те же лекции о поведении и ошибочном выборе друзей, особенно, когда он на этот раз по крупному облажался и отец имеет полное право выскоблить ему мозг бамбуковой палочкой нравоучения. Чонгуку даже крыть нечем свою ложь — преподаватель обличил его, забрав все шансы оправдаться.       — Но, скажи мне, сын, — он снимает очки, нарочито медленно, с каким-то неосязаемым в воздухе чувством неминуемой расплаты за вранье, складывает дужки и кладёт их рядом с планшетом, а у Чонгука за время паузы всё внутри переворачивается кубарем несколько раз, — зачем ты почти похоронил бабушку?       — Пап, послушай, — вот этого он боялся больше всего.       — Я уже «папа»? В каком же ты тупике, что называешь меня «папой»? — брови отца сдвинулись к переносице.       — Пап, это недоразумение. Учитель Ли меня неверно понял, — Чонгук нервно жмёт переносицу пальцами, уперев правую руку в бок. В мыслях лишь «дерьмо, дерьмо, дерьмо».       — «Мистер Чон, я искренне соболезную, что ваша матушка смертельно больна и Чонгук вынужден присматривать за ней, потому что вы с женой зарабатываете деньги на операцию», — мужчина имитирует голос преподавателя, при этом комично морща лоб. — Что ты ему наговорил, что твой руководитель так запутался? Ты имеешь что-то против бабушки? За что ты с ней так поступил?       Голос отца становится с каждым вопросом на октаву громче.       — Всё вовсе не так. Я люблю бабулю, просто, — все сказанные им доводы могли лишь отбросить ещё большую тень на него, и Чонгук это прекрасно понимает, поэтому стоит перед отцом открывая и закрывая рот, как золотая рыбка Чимина.       — Просто — что? — Чон ждёт ответ, терпеливо сложив пальцы рук в замок.       — Извини, — он сдаётся без борьбы, склонив голову.       Чон встает и подходит к нему, накрывая своей рукой его плечо. Они почти одного роста, но Чонгук на пару сантиметров ниже и сейчас он смотрит снизу вверх, словно разница в целых двадцать сантиметров.       — Чонгук, — он продолжает укоризненно смотреть, но теперь сменил тон на более примирительный, как человек, который вряд ли что-то может изменить, но не желает сдаваться и всячески пытается достучаться, — ты уже взрослый мальчик и не в моей власти помешать общаться тебе с Пак Чимином. Это твоё дело, каких людей выбирать в друзья. Но я лишь советую не терять головы. У тебя впереди поступление. Хочешь испортить своё будущее?       — Пап.       — Я не договорил, — Чон жестом руки просит его помолчать. — Я не запрещаю тебе практически ничего: занимайся, чем угодно, если это не вредит здоровью и не несёт смертельной угрозы. Я прошу взамен только одну вещь — не растаптывать свою жизнь.       — Извини, — Чонгук отводит взгляд. Он смущен оттого, что отец так открыто с ним говорит, заставляя чувствовать вину за то, что так подвёл его.       — Надеюсь, мы друг друга поняли? — Чон пытается словить бегающий взгляд сына, чтобы удостовериться в том, что тот осознаёт весь масштаб ответственности и не соврёт.       — Да.       — Вот и хорошо, — найдя искру понимания в глазах, он отпускает Чонгука и возвращается назад к планшету. — Я оставил тебе обед на кухне. Иди, поешь.       Младший следует совету после того, как переодевается и принимает душ, хотя еда совершенно не лезет внутрь. Стыд и замешательство щекоткой проходятся в груди. Он знает, что отец не станет держать на него зла, и поэтому ему ещё паршивее. Он вяло перебирает палочками чачжанмён в тарелке, когда Чон старший заходит на кухню.       — Кстати, не знаю, что у вас там с Тэхёном происходит, но лучше помиритесь прежде, чем он приедет на Рождество.       — Он приедет? — при одном упоминании хёна сердце Чонгука как всегда предательски стало отбивать ритм невпопад, а глаза заискрились радостью и волнением.       — Возможно. Если у Бора всё утрясется с работой, — Чон старший, пока брал из холодильника бутылку воды, не заметил, как резко изменилось настроение у сына, и не уловил проскользнувшую на его лице тень враждебности.       Чонгук стиснул палочки в руке сильнее, чем следовало. Благо, что они были металлические. Он не поднимает глаз на отца, делая вид, что цвет кусочков овощей на кромке тарелки поглощают всё его внимание.       — Тэхён беспокоится о тебе, — отец делает пару мелких глотков, смотря в задумчивости на поверхность столешницы, за которой сидит, замерев от услышанного, сын. — Позвонил бы ему, что ли.       — Хорошо, — и заполнив приличной порцией еды рот, чтобы ни на что больше не давать обещаний, давится от следующего:       — И позвони бабушке. Я ей всё рассказал, так что она ждёт твоих извинений, — видя, что в уголках глаз Чонгука скопилась влага от продолжительного кашля и усилий не выплюнуть чачжанмён обратно в тарелку, он, язвительно усмехнувшись и заботливо похлопывая по спине, добавляет: — А ты думал, что сможешь уйти безнаказанным?       Справившись с кашлем, на его душе опять становится свободно и легко. Он соглашается с равноправностью наказания, но предпочёл бы банальную порку, чем это.

*****

      Перед ним на столе разбросаны граниты науки, в которые ему в недалёком будущем придётся вгрызаться до красных точек в глазах.       Чонгук знал, что, поддаваясь заманчивым предложениям Чимина променять школу на кое-что более развлекательное и интересное, придёт однажды к этому моменту — будет стоять посреди комнаты и от усердных поисков решения проблемы стремительно тупеть. Пролистав большим пальцем все страницы книги по алгебре разом, он захлопнул её и отодвинул подальше. Надеясь зацепиться за что по легче, он пролистал таким же методом и другие книги с конспектами, пока не сдался на милость словам отца, что всплывали при каждой попытке сосредоточиться — «он приедет на Рождество».       С ней.       И приказное соблазнительное «позвони ему».       Чонгук меряет комнату шагами — от стола к окну, от окна к кровати, от кровати до шкафа. Он начинает постепенно захлёбываться от накатывающего чувства скорой встречи. Горечь с досадой подкатывают к горлу. Понимание того, что внимание хёна будет поглощено другой, что он на время его каникул будет просыпаться с ней в своей кровати, что он будет готовить ей завтраки и будить её, нежно прикасаясь своими тонкими длинными пальцами к чужому покатому плечу, что они будут каждую свободную минуту находиться рядом друг с другом и заполнять своим присутствием даже тени в углах дома, а ему достанется роль одинокого наблюдателя, который будет вынужден не пропускать ни одной строчки из сценария и по команде улыбаться — переполняло его сердце отчаянием, стискивало до давящей боли в груди и в ожесточенном бессилии заставляло желать, чтобы оно разорвалось в эту же секунду на части, выпуская его, наконец, из этой томящей душу темницы.       «Он беспокоится о тебе» — поднимает уголки губ в грустной улыбке.       Проснувшаяся на короткий миг нежность, разливается внутри теплом к Тэхёну и почти сразу сменяется поддельной ненавистью к нему, распыляя искры огня по телу. Но он не может его ненавидеть, как бы ни хотел. Ему хочется верить, что это именно ненависть. Только Чонгук прекрасно понимает, что её в нём вызывает не столько Тэхён, сколько его девушка.       Он падает на кровать и смотрит в ненавистный потолок. Созерцание небесных обоев всегда заставляло его переключиться на что-то другое, пока внутренний голос не начал петь причудливые песенки, завывая истерическим фальцетом. Он берёт с тумбочки телефон и открывает переписку с хёном. Вверху высвечивается, что Тэхён был несколько часов назад, а присланное ещё вчера «Гуки, как прошёл твой день?» остается им до сих пор проигнорированным. Его раздирает стремление вывалить в одном сообщении абсолютно всё, что с ним происходило за период его отъезда и с жадным любопытством впитывать любую подробность из его жизни, но вероятность получить сообщение, где имя Бора будет впечатано как «я и Бора», «мы с Бора», «представляешь, а Бора говорит…», «а ей нравится / не нравится», «мы планируем с Бора» приводит к желанию протянуть через тысячи километров руки и сжать их на шее этой сучки, осмелившейся посягнуть на его хёна.       Чонгук утихомиривает разверзшуюся бурю и печатает ответ. Затем стирает и снова печатает. И так по кругу несколько раз. Поле для сообщений отражает в его зрачках то, что он действительно хочет рассказать и спросить. Возможно, после этого хён его возненавидит и посчитает сумасшедшим, помешанным, ненормальным.       Кнопка удаления поглощает набранный текст. Под пальцами с каждым нажатием буквы издается щелчок. Чонгук прикасается, не раздумывая, к значку «отправить» и отбрасывает телефон подальше от себя. Он откидывает голову на подушку, закрывает глаза и устало выдыхает.       В ещё не потухшем экране высвечивается чат с Тэхёном. taetae: Гуки, как прошёл твой день? kookie: нормально