5
12 июля 2019 г., 15:11
Похрустывающие от сухого воздуха опавшие листья шебуршат по асфальту, задевая придорожную пыль. Бескрайнее небо отдаёт прозрачной голубизной. Задержавшееся лето нежно касается загорелой скулы Чонгука и растворяется в воздухе. Он шёл после занятий домой, периодически пиная носком чёрного кеда попадавшиеся на дороге камушки. За его спиной тяжелел портфель набитый книгами и тетрадями. Не смотря на то, что вокруг рассыпались дома спального района — везде тихо, но иногда до него доносится перезвон клаксонов с недавно перейденной дороги, а сверху, под крышами зданий, льется птичий щебет. Где-то совсем рядом он слышит мальчишеские голоса. Из переулка бетонных жилых высоток с верандами во всю стену выходит смеющаяся компания школьников. Они одеты в такую же форму, как и у Тэхёна. Четверо парней идут ему навстречу, что-то возбужденно обсуждая между собой. Парень по центру на брошенную восхищенную реплику одноклассника самодовольно скалится.
— А вы заметили как он дёрнулся, когда Ли Чан просто поднял руку? — школьник по другую сторону от обнажающего зубы Ли Чана выпускает из груди гавкающий смех, а остальные вторят ему.
Они проходят мимо Чонгука, который с прищуром рассматривает группу парней. Школьники не замечают уставившегося на них мальчика впереди, так как произошедшее событие, по-видимому, сильно их позабавило. Чон смотрит на удаляющиеся спины и бредёт себе дальше, пока не равняется с переулком и не замечает знакомую фигуру, которая шарит руками по асфальту в поисках чего-то. Чонгук с досадой вздыхает и подходит ближе.
— Чём ты тут занимаешься, хён? — он нависает над Тэхёном, который от неожиданности вздрагивает и резко поднимает голову.
— Ох, Гуки, ты напугал меня, — его квадратная улыбка подпорчена разбитой губой, но он все также, невзирая на дискомфорт, продолжает улыбаться своему брату.
Чонгук видит, что на маску непринужденности ложится тень смущения. Тэхён не хочет, чтобы младший брат видел его таким: с ссадинами на лице, с порванной рубашкой на вороте и отлетевшими пуговицами, которая не скрывает персиковую кожу, с унижением в порывистых движениях, когда он собирает разлетевшиеся осколки диоптрий из очков.
Чон присаживается напротив на корточки возле осевшего на колени Тэ и аккуратно сметает разбившееся стекло, который тот успел собрать, с его ладоней, а потом, видя, что старший молча сидит, стерев улыбку, и следит за его действиями, прикасается к слегка кровоточащей ссадине на лице.
— Хён? — он едва ли затрагивает её. Подушечки тёплых пальцев задевают выступающие капельки крови. Чонгук нежно, что ему несвойственно, проходится по скуле и поджимает губы.
Гнев лишь начал зарождаться.
— Ничего страшного. Заживёт, — Тэхён смотрит, вновь даря улыбку, в чёрные глаза, где постепенно загорается недобрый огонёк, который так ему знаком. Он спешит заверить, что с ним всё в порядке и это мелочь.
— Мелочь? — в голосе Чонгука прорезается сдерживаемые сполохи ярости. — И до каких пор ты готов терпеть эту «мелочь»? — он настолько зол, что от униженной покорности, с которой хён преклоняет колени и позволяет делать с собой всё, что взбрёдет любому, решившему разбавить скуку, в голову, хочется самому нацелить ему в голову пару сильных ударов.
Тэхён спокоен. Чонгук сжимает кулаки до вечно не успевающих заживать побелевших костяшек.
— Гуки, я сам разберусь.
— Что-то у тебя не очень получается.
Их взгляды скрещиваются. Они сидят в навалившейся между ними тишине, читая невысказанные упрёки в слабости, и упрямое спокойное парирование обратного в глазах друг друга.
— Ты меня бесишь, — Чонгук не выдерживает первый, на что Тэхён смеётся.
— Нам пора домой, — Тэ встаёт с колен и разминает слегка затёкшие ноги. Он смотрит по левую сторону от себя, где лежит разломанная дужка чёрной пластиковой оправы, и ерошит на затылке волосы в раздумье. — Мама не обрадуется.
Младший прослеживает траекторию его взгляда.
— Думаешь, она заметит только отсутствие очков? — Чон скептически смотрит на него.
Тэхён пытается заправить порванную рубашку в школьные брюки и сладить как-то с отсутствием пуговиц на ней под прожигающим его тело взглядом. Чонгук подходит ближе и рушит всю проделанную усердную работу, распахивая полы ткани и оголяя торс Тэхёна. Он сжимает челюсти до оскомины в зубах. В жилах вскипает кровь и ударяет в голову. Ему хочется вернуться назад, догнать тех ублюдков и поменять местами их позвонки, потому что никто не смеет трогать его хёна.
— Что это?
Тэхён пытается увернуться от рук Чонгука и прикрыться, но тот пресекает все его попытки, с силой потянув ткань одежды на себя, высвобождая ту полностью из-за пояса. Старший от неожиданного резкого движения делает несколько мелких шагов вперёд.
— Я задал вопрос.
Тэхён не отвечает, потому что все слова отражаются на его теле и в склонившейся голове. Он старше, но чувствует, как жалок в глазах брата. Он старше, но именно его зрачки расширяются от страха, когда он видит разъяренного двойника Чонгука с потемневшими — куда ещё больше — антрацитовыми глазами, и не имеет значения, что какая-то первобытная, непредсказуемая и от этого ещё более сильная жажда отмщения, наполняющая того изнутри сейчас на его стороне. Он старше, но именно его младший брат следует тенью, защищая его.
— Судя по цвету это было недавно, — Чонгук мажет большим пальцем по жёлто-зелёной сходящей гематоме на ребрах. Тэхёна прошивает мелкая дрожь, и он вырывается из хватки Чонгука, отступив на пару шагов назад. Он закрывает обзор на фиолетовые и бордовые следы, оставленные неизвестными.
— Почему ты молчал? — младший чувствует, что ещё немного и от решения Тэхёна всё терпеть ему придётся бить кулаками стену напротив, чтобы не оставить теперь уже свои отпечатки на худощавом теле хёна.
— Гуки, я…
— Да нихрена ты сам не разберешься! — он перебивает и срывается на крик.
— Ты матернулся только что? — Тэхён в неверии округляет глаза и таращится на младшего. Кто бы мог подумать, что тому всего одиннадцать, а он свободно выражается в присутствии своего хёна. Или же он настолько ничтожен, что даже младший брат его ни во что не ставит.
— Тебя только это заботит?
— Давай для начала просто пойдём домой. Я хочу домой, Гуки, — он поднимает с земли школьную сумку и, немного прихрамывая, выходит прочь из злосчастного переулка. Усталость склоняет его плечи к земле. Подошва кроссовок проходится по гравию. Солнце слепит глаза, и, закрыв их, Тэхён понимает, как ему хочется сейчас оказаться спящим в своей постели с открытым нараспашку окном. Он действительно устал, но пока не сломлен.
Чонгук играет желваками, разжимая и сжимая кулаки, но все же следует за Тэхёном. Они идут рядом, соприкасаясь плечами, не смея нарушить молчание.
*****
Из кухни доносятся ароматные, будоражащие аппетит запахи. Похоже, что им сегодня достанется мясное рагу или карри. Тэхён громко объявляет об их возвращении из-за включенного общеобразовательного канала в гостиной: — Мам, мы дома! — Обед скоро будет готов, мальчики, — Ён Хи выходит в коридор, вытирая попутно руки о передник в подсолнух. — Мам, как ты можешь смотреть о жизни горных козлов и готовить параллельно их собратьев по животному миру? — Тэхён заглядывает в гостиную, где на экране телевизора показывают взбирающуюся на холм группу животных. Чонгук тем временем, покончив развязывать образовавшийся узел на одном из кед, присоединяется к хёну. — А это что такое? — Ён Хи берет за подбородок сына и смотрит на разбитую губу и ссадину. — Я неудачно словил пасы на поле. Ничего серьёзного, мам, — он высвобождается из плена мягкой руки матери, которая пахнет специями. — А где твои очки? — Нечаянно разбил там же, — ложь срывается легко, хлестнув кончики ушей. — В третий раз? — она подозрительно смотрит на сына, а затем переводит взгляд на Чонгука, будто ждёт подтверждение показаний Тэхёна. — Мама, я сам видел, как ему в лицо мяч прилетел, — он выдерживает зрительный контакт с Ён Хи и не отводит взгляд, как это часто делает Тэхён, когда врёт матери. — Ну что ж, ладно. В следующий раз будь осторожнее, — она гладит его по голове и возвращается обратно со словами: — Обработай раны и садитесь кушать. Старший благодарно смотрит на насупившегося Чонгука, который изначально был против выдуманного им спектакля. Но хён, держа его за рукав и не пуская к входной двери, упрашивал на крыльце подыграть ему, обещая взамен сделать что угодно. Сидя на краю ванны, Тэхён морщится от нанесения холодной мази. — Терпи, если не умеешь принимать «пасы», — Чон не перестаёт злиться, но все-таки это он сейчас сидит и играет в доктора с притащенным сюда за шиворот хёном. Тэхён следит за каждым действием брата и рассматривает его лицо, когда тот сокращает расстояние, чтобы приклеить пластырь на обработанную ссадину. Чонгук замечает краем глаза, что хён смотрит на него и от этого начинает краснеть. — Ну и чего ты пялишься? — он пытается скрыть смущение и дрожь в пальцах под маской напускного недовольства. Он молится, чтобы покрасневшие щёки не выдали его с головой, а у самого тем временем сердце настойчиво сбивается с ритма и отдаёт колоколом в горле, совершенно не заботясь о желаниях своего владельца. — Ты милый, — Тэхён слегка приподнимает уголки губ на замешательство в глазах брата. — Я тебе девчонка, что ли? — Чон фыркает и чуть сильнее, чем следовало бы, проводит по царапине на подбородке большим пальцем с выдавленной на него мазью. — Эй, мелкий, не так резко! Я ведь тут потерпевший, — старший притворно кривит лицо в боли и хнычет. — Извини, — Чонгук знает, что хён притворяется и, тем не менее, бережно проходится в последний раз, задевая подсохшие края. Он старается лишний раз не глазеть на Тэхёна, который продолжает наблюдать за ним, поэтому сворачивает всё использованное для лечения в аптечку, ставит её на место и уходит из ванной комнаты, опираясь на отяжелевшие ноги. Только в коридоре он даёт себе волю вдохнуть глубже и пустить кислород по венам, мысленно задавая себе вопрос, что это, чёрт возьми, только что было?*****
— И сколько ты будешь продолжать там стоять? — Тэхён сидит за столом спиной к двери, в проёме которой, облокотившись о косяк, стоит Чон со скрещенными на груди руками. Не услышав ответ, он поворачивается к нему с карандашом в пальцах и вопросительно смотрит. — Ты так и не сказал, что будешь делать дальше, — подаёт голос Чонгук. — Для начала закрой дверь, — Тэхён поправляет свои старые очки, придающие ему вид диковинной птицы. — Не хочу, чтобы они услышали. Чонгук выполняет просьбу и падает на кровать хёна. Он проводит руками по пододеяльнику из перкаля, который пахнет кондиционером для белья с запахом сирени и смешивается с витающим в воздухе шлейфом геля для душа, отголосками мятных леденцов с апельсинами и тенью самого запаха Тэхёна. — Ну? Есть идеи? — младший поворачивает голову, вскинув брови. Хён мыслями находится где-то далеко за пределами комнаты, склонившись над рабочими тетрадями с исписанными на полях формулами. — Нет, — Тэхён поджимает губы, переводит взгляд и смотрит с какой-то отрешенностью в пол. Чонгук ложится набок, подперев голову рукой. Он видит, как указательный палец правой руки Тэхёна царапает заусенец на большом. Он знает, что старший нервничает. И он жалеет, что не в состоянии узнать всю правду того, что с ним происходит. — Хён? — Что? — Тэхён дёрнулся будто пробужденный от сна. Чонгук садится на кровати, скрестив ноги по-турецки. Он давно принял решение, которое не станет произносить вслух. Загвоздка в том, как ему осуществить свои намерения не пострадав самому и не вызвав при этом ничьего осуждения. В особенности хёна. Чонгука подкупает добросердечность и отзывчивость брата. То, как он не способен причинить кому-то боль, заботясь о душевных чужих изломах. Он даже не мог на днях убить осу, которая в конечном итоге все же ужалила его, пробуя с ней договориться на словах. И вместе с тем внутри него порой даже не зажигался обычный неистовый огонь злости, запальчивой свирепости, а тлел где-то под куполом беспросветного пессимизма и уныния, когда хён шёл ему навстречу с очередными следами кровоподтёков. Тэхён просто не мог дать сдачи, а другие расценивали это никак иначе, как обыкновенную слабость и трусость. И вот сейчас он смотрит в тёмно-карие глаза, скрытые за стеклами очков и спадающей челкой, понимая, что издевки над ним не прекратятся, пока хён сам не решит положить всему конец. Или хотя бы предпринять попытку и нанести удар первым. Это может всех и не отвадить сразу, но, во всяком случае, покажет, что он не из робкого десятка. — Неужели ничто не может заставить тебя защищаться? Тэхён смотрит на потолок, словно там написан ответ и, прикидывая разные варианты в голове, отвечает: — Не знаю, — он проводит большим пальцем по скрытой за лейкопластырем царапине. Чонгук с долей трагизма выдыхает воздух из лёгких и откидывается на подушку. — Когда до тебя, наконец, дойдёт, что пора давать сдачи, хён, — Чон поучительно критикует старшего, жестикулируя рукой. — Какой же ты пример мне подаешь? — Эй, мелкий, ты вообще совесть на сегодня потерял? — возмущение на высоких тонах отскакивает от стен и тонет в улыбке младшего, который только этого и ждал. — Ты прав. Твой злой вид вызывает лишь желание подарить тебе медвежонка, а не всепоглощающий ужас. — Чонгук! Чон перекатывается на другую половину кровати, прикрываясь подушкой от летящего в него мягкого жёлтого зайца с деревянными пуговицами вместо глаз. — Вот значит как. Со мной ты затеваешь драку первым, а тем кускам дерьма даёшь право избивать себя. — Не выражайся! — видя, что Чонгук на его замечание только закатил очи горе, приближается к кровати и в один прыжок распластывается на теле брата. — Хён, ты не пушинка, — он хрипит из-под внезапно свалившейся на него туши, но Тэхён лишь обвивает его всеми четырьмя конечностями, не давая шанса высвободиться. — Будешь опять проявлять неуважение к своему хёну? — он дышит Чонгуку в районе шеи, задевая очками линию скулы, и проходится кончиком носа по мочке уха. — Ещё как буду, — он сильнее сдавливает подушку на груди пальцами, которая разделяет их тела и старается не двигаться лишний раз. Ему тяжело дышать, тепло греющего ему спину одеяла и хёна концентрируется в нём, переходя в жар, но он готов потерпеть ещё немного, если Тэхён побудет в таком положении дополнительно несколько минут. — Ты сам напросился. Тэхён начинает щекотать ему ребра и заставляет извиваться в своих руках. Чонгук смеётся во весь голос и пытается освободиться, но он крепко зажат между его бедрами. Наконец, не выдержав пытки, он капитулирует и кричит, закрыв глаза: — Хватит! Прекрати! Сдаюсь! Я сдаюсь, хён! — приняв это за поражение, Тэхён слезает с него и ложится рядом. Чонгук приводит дыхание в норму, кровь от борьбы и смеха прилила к лицу, а горло слегка саднит, но задор от поединка пока продолжает пульсировать в кончиках пальцев. Они лежат в тишине, впитывающей их сбитое дыхание. Каждый из них улыбается ведомым только им самим мыслям, но точно известно, что они связаны друг с другом. — Впредь не забывай, кто здесь хён, мелкий. Недолго раздумывая, Чонгук скидывает подушку на голову хёна, который решительно отбрасывает её на пол, морща в неудовольствии нос, и начинает заливаться смехом.*****
Тэхён почти три недели приходит домой с отсутствием крови на лице и одежде. Его тело упорно работает над своим восстановлением, выбеливая расползшиеся жёлто-зелёные и синие кляксы. Замененные недавно очки держатся у него как новенькие. Он может нормально прикасаться к палочкам для еды и ободку стакана с водой, не кривясь от болезненных ощущений в разбитых губах. Он может нормально ходить, не прихрамывая и не сгибаясь пополам от резкой боли в боку, когда наклоняется что-то подобрать с пола или тянется за посудой на верхних полках. Но теперь он не может приходить в нормальном отлаженном состоянии, в котором уходит в школу. Выпачканная и порванная форма — это становится таким же постоянным явлением, как и приход лета после весны. Как бы Тэхён не старался чистить обувь и отстирывать самые заметные пятна на ткани, все дома замечают изобилие въевшихся грязных россыпей самого разного характера — липкие (от кленового сиропа), жирные (от свиного рагу и соуса карри), почерневшие (бобовый соус), бледно-зелёные (трава со школьного газона). Труднее дело обстояло с запахами и тем, что он был не в состоянии, стоя под ледяной проточной водой в туалете, вымыть из копны волос. На брошенную Чонгуком шутку «просто побрейся налысо, лысину легче отмыть» Тэхён с горечью на губах выдавливал из себя улыбку и отвешивал младшему легкий подзатыльник. Он не имел ни малейшего понятия, что делать. Подобное затишье после зажиманий в углах школы и подведение себя под удары его ничуть не успокаивало. Теперь только ленивый не смеялся над ним, тыча пальцем в лицо пока он, волоча ноги с засохшими разбитыми яйцами и мелкими частичками скорлупы в волосах, не проходил по коридору. Бывало, что он, оттирая корку от пролитого грибного супа на рукаве пиджака, задумывался, что последует, когда все идеи для издевательств над ним истратятся, а энтузиазм обидчиков сойдет на нет. Что будет тогда? И однажды, когда в очередной раз Тэхён покорно, но с достоинством, выносил все тяжбы судьбы, его нынешний курс вещей решили изменить. День начался с уроненной на кафельный пол зубной щетки. Завтрак прошёл с конфузом — из-за рассмешившего его за столом Чонгука он разбрызгал не удержавшийся во рту апельсиновый сок, который жёлтыми каплями и побегами виднелся на белой школьной рубашке. У него не было времени подняться наверх и заменить то, что обычно лежало стопками на полочках в шкафу, потому что он опаздывал, а все другие рубашки перемешались с грязным бельем в корзине. Он все-таки опоздал на урок педантичного учителя Со, получил выговор и под смешки одноклассников с пунцовым лицом пробирался к своему месту. В столовой его волосы решили обработать рисом и размазали по груди черничный йогурт. Остальные два урока он просидел с мокрой головой, с которой по прядям светло-русых волос скатывались бусинки воды и падали на лист с контрольной работой, как оказалось удачно проваленной. Дрожа от холодной, прилипшей к телу рубашки, Тэхён выходил предпоследним из здания навстречу раздольному осеннему ветру, атакующему со спины и обволакивая разом с двух сторон. Ему поручили сложить инвентарь, после закончившейся физкультуры, где он принимал мячи в основном собой, а затем отнести журнал в учительскую. И, когда из-за угла высыпалась толпа малоприятных лиц, а промелькнувшая недавно мысль «куда ещё хуже» на монотонное отчитывание преподавателя — «когда ты думаешь поднимать свои оценки?» — материализовалась в углу жестокого рта Ли Чана, доказывая обратное, что это далеко не предел на сегодня. Тэхён знал заранее, что убежать не удастся. — Ах, Тэхён~а, что-то мы сегодня с тобой часто сталкиваемся, — Ли Чан медленно сокращал дистанцию, а он не мог пойти на отступление. — Не как совпадения, — он заговорщицки подмигнул своей жертве и оскалил зубы. Тэхён был почти на голову ниже его, а сейчас и подавно уменьшился в размерах, сутулясь и втягивая шею в плечи. Ли Чан подошёл к нему ещё ближе и сделал вид, что стряхивает невидимую пыль с лацканов его форменного пиджака. — Вы только посмотрите. Тэхён~а, нельзя быть таким неопрятным. Ты вызываешь у людей отвращение, — он морщится, а затем демонстративно вытирает руку о плечо Тэхёна. Трое парней стоят за спинами главного, предвкушая представление. — Что тебе нужно? — голос предательски дрогнул, а ноги сами по себе делают нетвердый шаг назад. — «Что тебе нужно?» — Ли Чан передразнивает его, кривя лицо и делая брови домиком. Остальные издевательски смеются. — Нам скучно, Тэхён~а. Как на счёт развлечь нас? Мм? Он стискивает плечи Тэхёна и наклоняется так, чтобы его глаза были на уровне глаз жертвы. Ли раскачивается из стороны в сторону, держась за него, и пытается словить взгляд Тэхёна, который отворачивает голову. — Оставьте меня в покое, — его тихая просьба тонет в ветре и шепоте золотых крон. — Прости, что? — Ли прикладывает сложенную ладонь к уху и приближается к губам Тэхёна. — Повтори-ка. — Я сказал: оставьте меня в покое, — всё волнение, весь страх он держит в сжимающих кулаках и изо всех сил старается придать голосу твёрдость. Выходит почти убедительно. — Вау. Кажется, у кого-то появились яйца, — его мучитель наигранно округляет глаза в поддельном шоке. Он поворачивается к своим друзьям: — Народ, тут развивается нешуточная ситуация. Школьники обступают Тэхёна. По правую сторону тянет острую, как нож, ухмылку худой Джинён — он в основном лишь смотрит или стоит на стреме вытянувшись во весь свой небольшой рост. По левую сторону обнажает неровные передние зубы Сон Гюн, постоянно откидывая волосы назад — этот обычно стискивает его руки до синих следов от пальцев, когда удерживает Тэхёна, чтобы тот не смог сбежать. Сзади стоит Мин Джэ и прожигает его затылок серыми узкими глазами — лучший друг Чана и главный генератор идей. Тэхён не знает, кого боятся больше: Ли или Мин Джэ. В итоге, приходит к выводу, что они оба те ещё психи. Тэхён чувствует себя загнанной мышью и крепче держится за ремень школьной сумки, будто это единственная соломинка, способная фантастическим образом перенести его отсюда назад в комнату. — А что ты будешь делать, если мы не отстанем от тебя? — Ли грубо толкает его несколько раз указательным пальцем в плечо, и он отходит назад, попадая прямо в лапы Мин Джэ. Тэ чувствует, как руки заламывают назад и стискивают так сильно, что кажется, кости вот-вот хрустнут. Изнутри толчками бьет паника, конечности заливаются льдом, а пульс сердца гулко отдается в ушах. — Эй, неудачник, почему ты молчишь? Ты так хорошо начал. Я даже обрадовался. — Отпустите меня! — Тэхён делает попытку высвободиться, но Мин Джэ бьёт его острым носком обуви по лодыжке, и он теряет равновесие. Только падать ему не позволяют и одним рывком поднимают назад. — Отпустим, но немного позже, — Ли Чан подходит ближе, разрабатывая запястье со сжатым кулаком. Его лицо разрезает жёсткая улыбка, когда он приводит внутреннюю силу, не имеющую никакого смысла и цели, которая лишь бурлит внутри, ища выхода, в действие. Вспышка боли в переносице отдаётся в глазах, в которых обзор школы краснеет, а Тэхён лишь стискивает посильнее челюсти и начинает мысленно считать.*****
Класс Чонгука сегодня отпустили пораньше с репетиции для предстоящего праздника. Выйдя наконец из бетонной утробы на свободу, он недовольно смотрит на проплывающую вверху свинцовую пелену неба и надеется не попасть под внезапный дождь. Он держит путь через школу хёна, которая находится совсем рядом. Затерянный в лесах своих беспокойных мыслей о брате, Чонгук проходит мимо входа в учебное здание. Вокруг пустынно, ветер поднимает небольшие пыльные вихри с дороги и несёт их под ноги Чонгуку. Его привлекает смех, доносящийся со стороны стадиона. Он настороженно прислушивается и понимает, что в нём нет искры чистой радости от рассказанной кем-то шутки или продемонстрированного забавного действия. Это был жестокий залп с улюлюканьем, не предвещавший никакой невинной сцены прохожему, если бы тот захотел подсмотреть. Он раздумывает над тем стоит ли пойти на шум или нет? Внутренне Чон сдается, — возможно, что там без участия хёна не обходится — и старается незаметно, но как можно быстрее дойти до места, подавляя предчувствия и сомнения. Частички опавших листьев хрустят под подошвами кед, а смех становится громче. Громче стучит и его сердце, но, когда он видит, как его хёна зажали в центр круга и передают толчками друг другу четверо парней, будто тот соломенное чучело, оно замедляет темп, а в образовавшихся паузах Чонгук тает порциями в безмолвной ярости. Он знает, что делать. Не смотря на то, что силы не равны, что их больше и они сильнее его в физической форме, что удачный исход равен ближе к божьему вмешательству — он решительно спускает все тормоза и летит напропалую. Чонгук срывается с места и под хлестание ветра, который лишь больше раздувает пламя внутри, сбивает с ног ничего не подозревавшего Сон Гю и, пока в головах остальных совершается процесс осознания «что это?» и «кто это?», он наносит удар по нижней челюсти Джинёна, который ещё не понял, что происходит. Для всех, включая Тэхёна, всё произошло быстро и неожиданно. Чонгук был ниже их, а Мин Джэ он и вовсе дышал куда-то в грудь, но, несмотря на такую разницу, Чон восполнял все недостатки своим бешенством. Рука от удара саднит и поддергивает, но он продолжает наносить их по всем, кто пытается встать у него на пути. Он не различает лиц. Они тонут в свирепости, кроме одного единственного. Тэхён замер на месте, обескураженный, не зная, что делать. Он наблюдает, как младший брат в остервенении разит каждого кулаками, на костяшках которых снова прорезается кровь. Тэхён дрожит. Его тело словно онемело. Он видит, как те, кто совсем недавно издевался над ним, с полученными от Чонгука подачами на лицах начинают реагировать куда быстрее. Они взбешены не меньше, чем тот, кто напал на них — младшеклассник? да где это видано? — потому что это недопустимо. Не по их правилам и не по их статусу позволять фактически ребёнку избивать себя. Не важно, что он бьёт с силой далеко не для младшей школы и что блеск в глазах заставляет задуматься про себя перед тем, как нанести ответный удар. — Вот же сукин сын! — Ли Чан вытирает тыльной стороной ладони с нижней губы кровь. Фортуна быстро меняет сторону. Теперь уже Чонгука берут в кольцо и замыкают сзади руки в оковы. Твердый чёткий удар в пресс вынуждает его согнуться пополам и закашляться, выпуская тонкие струйки слюны. Приступ тошноты на подходе и он не в силах её удержать. Ещё один приходится в солнечное сплетение, выбивая весь воздух из лёгких и не давая возможность вздохнуть. Его толкают со спины, передавая Ли Чану, который с размаха заезжает кулаком ему в челюсть. Пытаясь заглотнуть частичку воздуха, он не справляется с равновесием и падает. Металл во рту, как горсть монет. Носок обуви бьёт по ребрам, задевает область желудка, проходится по локтю, которым он пытается прикрыться. Принимая боль, он смотрит через её мутную призму на Тэхёна, который с округлившимися глазами полными страха идёт к нему навстречу. Чонгук пытается крикнуть «беги», но слово застревает в кашле, и мажет по пересохшим губам шёпотом. — Этого сопляка надо проучить. Ли Чан переворачивает согнутое тело пинком ноги на спину и садится сверху, обвивая смуглую шею холодными кривыми пальцами. Чон не может сделать вздох. Горло словно сдавливает прессом, а непрошеные слёзы текут из глаз. Его голова становится такой тяжёлой, что никакие мысли не могут прорваться внутрь. Кровь приливает и давит изнутри на глазницы. Чонгук цепляется руками за воздух, открывает и закрывает рот, касается чужих запястий и пытается с закрытыми глазами отнять их от шеи, но темнота ложится на него чёрным саваном, а стрелка сердца замедляет ход на секундах. Внутри, под ребрами, раскалённым угольком догорает гнев. — Чонгук! — голос хёна врывается в обступивший со всех сторон вакуум молнией. Воздух прохладным потоком притрагивается к освобожденной шее. Внезапный доступ к кислороду жжёт лёгкие. Он пьет его и кашляет. Чон не слышит возле себя потасовку. Он не разбирает, что кричит его хён. Его глаза ещё пребывают в закрытом состоянии, когда он ощупывает ладонями асфальт, пытаясь найти точку опору и подняться. Первое, что он видит расфокусированным взглядом — это ошарашенное лицо Сон Гю, который смотрит куда-то позади него. Чонгук, встав на ноги, ощущающий навалившуюся слабость в теле, которая гнет его к земле, поворачивается и приоткрывает рот от наступившего шока. Его хён, добрый и ласковый хён, как солнечный приход весны, нависает над Ли Чаном. Его лицо искажено маской далеко не той злости, которая обыкновенно изо дня в день течёт по жилам Чонгука, смешиваясь с кислородом. Это даже не ярость. Это исступленная конечная её точка. Это то, что заменяет кровь адреналином, что лишает внутреннего голоса, что даёт невероятные силы делать невозможное, что взрывает не просто мир внутри, а целую Вселенную, что притупляет все болевые пороги и мысли, кроме одной — убить, но защитить. Никто не делает попытку сделать шаг и прекратить творящееся на глазах безумство. Все продолжают смотреть на орущего Тэхёна и опускающийся на лицо Ли Чана кулак. Тот не двигается и иногда вздрагивает телом от силы ударов своей уже бывшей жертвы. — Хён, прекрати, — Чонгук переставляет ноги и подходит к брату. Но Тэхён ничего не слышит. Даже не понимает, что кричит. Он чувствует огонь в руке, расплавляющий сухожилия и кости. — Хён, хватит, — просьба звучит немного громче, но она не доходит до ушей Тэхёна. Лицо Ли Чана превращается в кровавое месиво. Уже не видно ни очертания губ, ни формы носа или подбородка. Нетронутыми остались только пара участков на лбу. Тэхён не может остановиться. Он словно отключил себя, оставляя сумасшедшую, слетевшую окончательно и бесповоротно с катушек, свою копию. — Тэхён, достаточно! — Чонгук берет его за плечи и рывком, из последних сил, скидывает старшего с бессознательного тела. Тэхён падает спиной на землю, продолжая сжимать пальцы и хватать воздух ртом, как после наматывания десяти кругов по стадиону. Горло режет наждачной бумагой, язык будто зачерствел. — Да ты конченый на всю голову, пацан, — Мин Джэ первый из компании подаёт голос. Его брови вскинуты в ошеломлении, в углу приоткрытого рта можно увидеть крупицу страха и изумления. — Вы оба — конченые. После вынесенного вердикта он присаживается на корточки возле друга и проверяет у него на всякий случай пульс на шее. Затем даёт знак остальным, которые с опаской бросают взгляды на братьев, и помогают ему поднять Ли Чана. Мин Джэ водружает его себе на спину. Они больше ничего не говорят, только в глазах явственно прочитывается напоследок «сумасшедшие ублюдки». Их фигуры уменьшаются с каждым шагом и исчезают за поворотом. Чон опускается на одно колено напротив старшего и держит его за плечи, заставляя, как недавно Ли Чан, смотреть ему в глаза. — Хён, всё хорошо, — Тэхён смотрит на него широко распахнутыми глазами. В его зрачках до сих пор пульсирует адреналин. Произошедшее ещё не до конца отпустило разум полностью и то и дело подбрасывает отснятые временем картинки. Он прикасается сбитыми пальцами правой руки к шее младшего, проведя подушечками по красным отметинам. — Со мной всё хорошо. Чон отвечает на его незаданный вопрос и усыпляет тревогу. Он видит, как нижняя губа хёна начинает подрагивать и притягивает его к себе, обнимая тепло, всей душой, немного неловко и крепко, словно желая заверить, что они в безопасности и больше ничто не сможет им причинить боль. Тэхён прижимается к Чонгуку, цепляясь руками на спине за пиджак, и тихо всхлипывает ему в шею. — Прости, — смешивается с тканью и упавшими на неё слезами. — И ты меня, хён, — растворяется в сырости рубашки, отдающей черничным йогуртом. Невысказанное «за то, что допустил это» накладывается поверх «за то, что не пришёл вовремя» и тает в воздухе.
