Морской конёк

      Стрелки на настенных часах показывают далеко за полночь. Дождь отбивает стекла окон под завывание ветра. Чонгук сидит на полу, опираясь спиной о кровать, в окружении разбросанных открытых учебников и тетрадей. На столе лежит открытый ноутбук с множеством вкладок в браузере, большая часть которых принадлежит запросам Чимина: сделать невидимые шпаргалки, выучить императорские династии считалочкой, понять и узреть английский за полчаса, постичь мудрость во сне. Последним он как раз сейчас и занимался, посапывая в подушку Чонгука. Нори, свернувшись клубочком, спит на его спине и иногда водит хвостом из стороны в сторону, когда Чим меняет положение руки. Отец Чонгука разрешил ему готовиться с Паком у них дома к экзамену. Нужно было выполнить только одно условие — готовиться к экзамену. И у них это довольно неплохо получалось, пока Чимин не решил сдаться под давлением проникновения школьного материала в голову и не уснуть. Теперь, сражаясь в одиночку, Чонгук ощущает, как постепенно водружает белый флаг на помост из исписанных решениями задач черновиков.       Он не вёл дневник почти две недели. Иногда ему удавалось урвать несколько минут, чтобы вписать пару фраз и тут же вычеркнуть — настолько они казались ему нелепыми и пустыми. Формулы, даты, Past Indefinite и неправильные глаголы вытесняли мысли о Тэхёне днём, ликвидировали их участие на закате, а по ночам, когда внутри, под двадцатью тремя костями черепа, каждая клетка словно бы теряла чувствительность от навалившейся нагрузки — они проникали зыбким и густым сиропом воспоминаний, пока он балансировал на грани яви и сна.       Разблокировав телефон, брошенный рядом, он увидел уведомление о непрочитанном сообщении в чате с Тэхёном, которое тот отправил несколько часов назад. taetae: Гуки, удачи с подготовкой taetae: не забывай отдыхать       Как он и предполагал, хён все-таки расспрашивает отца о нём. Держа телефон в руке, Чонгук проводит большим пальцем по шрифту слов, с нежностью и тоской, ощущая холод защитного стекла. Чувство в груди разливается по всему телу, такое тёплое и непредсказуемое, которое может в любую секунду вспыхнуть и сжечь его душу. Оно пускает рябь по поверхности илистого дна сдерживающих гордостью и упрямством эмоций. Они, пробиваясь наверх и мутя песок сомнений вокруг, вынуждают его сделать глубокий вдох. Поддавшись внутреннему натиску и, в конце концов, уступив ему, Чонгук одеревеневшими пальцами задает, закусив нижнюю губу, впервые за долгое время вопрос. kookie: когда ты приедешь?       Он проиграл своё сражение, как только сообщение отправилось. Чонгук пребывал в амбивалентности чувств. Радость заполняла его наравне с облегчением, утопая в досаде за слабость и сожалении, что нельзя вернуть две секунды прошлого и как обычно просто проигнорировать. Тем не менее, он продолжал гипнотизировать «был в 22.00», будто это должно помочь заставить Тэхёна дать незамедлительный ответ. У них разница в часовом поясе девять часов, а, значит, хён, возможно, возвращается к себе домой. В новый дом, где ждёт Бора.       Чонгук закрывает глаза, не в силах побороть усталость. Он вслушивается в марш падающих с выстукиванием по асфальту наконечников жидких стрел, не выпуская из пальцев смартфон. Темнота за окном отражается в чёрном зеркале, пока властные путы Морфея затягиваются в крепкие узлы вокруг его реальности.

*****

      — Эй, Чим, просыпайся. Нам в школу пора, — Чонгук массирует затекшую шею после неудобной позы для сна и переменно зевает.       Пак на его слова натягивает одеяло на голову и обнимает подушку покрепче. Рядом с ним Нори потягивается, прогнув спину и открыв рот с острыми клыками в зевке. Отец давно ушёл на работу, поэтому им самим нужно следить за временем.       — Чимин~а.       — Иди без меня, — невнятное приглушенное бормотание.       — Нихера. Вставай. Нам нельзя опаздывать, — он пытается стянуть с него одеяло, но Чимин упорно держится за него, как утопающий за спасательный круг.       — Я приду ко второму уроку.       — Ебанулся? Тебе мало было, что ли? — прогнав через силу остатки сна, Чонгук рывком сдирает одеяло и отбирает подушку из рук хныкающего Чимина.       — Я не могу. Оставь меня, — он распластывается на кровати, раскинув руки, и вжимается лицом в матрас.       — Вставай, блять, — Чон берет друга за лодыжку и тянет с кровати, пропуская мимо ушей вопли несчастного. Чимин цепляется пальцами за ткань простыни и вместе с ней съезжает на пол.       — Я не хочу. Я не пойду, — он сворачивается в клубок, как недавно Нори. Только хвоста не хватает. — Тебе придётся вынести тяжесть бремени одному.       Чонгук сохраняет спокойствие, просчитывая мысленно до десяти, а Чимин подтягивает к себе валяющуюся у ног подушку.       — Если ты не встанешь до того, как я вернусь из ванной, то свою зубную щётку ищи в лотке Нори.       Пак сокрушительно вздыхает и взбирается ползком на кровать, чтобы зацепиться за разорванные лоскутки сна, пока Чонгук поворачивает смеситель крана и становится под струи воды.       Принятый душ и кофе на завтрак пополам с хлопьями, плавающими в холодном молоке, не особо бодрят. От созерцания вида друг друга хочется немедленно заснуть прямо на столешнице, но перспектива быть вторично морально оттраханными преподавателями придаёт им сил.       — Твою мать, Чим, если засовываешь в рот еду, то не забывай её пережевывать, — Чонгук слегка прикладывает заполненную на половину хлопьями картонную пачку к голове друга, на что тот издаёт нечленораздельные звуки возмущения и вместе с тем из переполненного рта на свободу вырывается часть завтрака, благополучно возвращаясь обратно в тарелку.       — Господи, — Чонгук прикрывает ладонью глаза, а потом подсматривает за другом, растопырив указательный и средний пальцы. Чимин шумно причмокивает и рассеянно смотрит на плавающее недоразумение перед собой, а по подбородку стекают несколько струек молока. — Только не говори, что будешь это есть.       — Но ведь остальное превратится в такое же выпавшее…       — Молчи.       — Ты прав. Я лучше съем твою порцию, — он тянет руки к такой же оранжевой глубокой пиале, как и у него, но Чонгук отбивает его поползновения ложкой.       — Держи свои обрубки при себе.       — Гуки, я твой лучший друг. Неужели ты лишишь меня еды? А если по дороге в школу я умру от голода или потеряю сознание?       — Не переживай, я приволоку тебя за ногу.        Чон листает в телефоне сфотографированные конспекты одноклассника по истории, пропуская мимо ушей лепет Чима и каждые полминуты заходит в чат, чтобы снова увидеть стабильную неменяющуюся картину — его сообщение продолжает светиться непрочитанным, а надпись вверху «был в 22.00» так и не изменилась.       — Ты даже не слушаешь. Чем ты там занят? — он выхватывает из рук Чонгука телефон и пролистывает диалоги. — Здесь есть кто-то, кто будет поинтереснее меня?       — Блять, Чимин, верни! — Чонгук практически перевешивается через столешницу, опрокидывая открытую бутылку с молоком, и тянется к Паку, но тот, не смотря на то, что его почти душат, не выпускает телефон и нажимает случайно на диалог с Тэхёном. Он пролистывает его вверх, выставив руку вперёд, не давая Чонгуку возможности отобрать временную игрушку.       — Ого! — взволнованный возглас звучит хрипло из-за сдавливающих его шею пальцев, но от этого не менее радостно.       — Лучше отдай, — Чонгук угрожающе шипит на ухо, начиная трясти Чимина как погремушку, пока тот наконец не отдаёт заветный предмет.       Пак потирает покрасневшую шею рукой, слегка наклонив голову.       — Не знал, что ты так лаконичен и немногословен.       — Заткнись, — он проверяет переписку на случай, если Чимин мог что-то удалить из неё или — не приведи Господь — добавить. — Чего уставился?       Чимин смотрит серьёзным проницательным взглядом, который появляется довольно редко и изобличает на мгновение того настоящего Пак Чимина без занавеси из масок смеха и дурачества. И таким он заставляет Чонгука чувствовать себя некомфортно.       — Поверить не могу, что ты всё это время продолжал обижаться на него, — видя, что он поджал губы и, как обычно бывает, отводит глаза, чтобы никто не увидел в них неприкрытого страха смотреть на правду, продолжил: — Надолго тебя ещё хватит?       — Не знаю.       Пак подпирает подбородок ладошкой и поднимает уголки губ во всезнающей улыбке.       — Глупый Гуки.       — Замолчи.       — Глупый-глупый Гуки, — его улыбка становится шире, пряча глаза по мере того, как Чонгук начинает сердиться. — Ты ведь сам понимаешь, что, если Тэхён-хён появится на пороге, твоя тушка тут же растечется лужицей у его ног.       Он знает и ненавидит себя за это, но Чимин, как всегда, бывает зачастую прав в своих предсказаниях, только в отношении себя всегда пролетает мимо. Именно Чимин, который подбивал его на прогулы и на предупредительное Чонгуком «может, не надо?», — которое под конец стало звучать всё чаще, — отмахивался и заверял, что всё будет пучком и родители не узнают, сидел перед ним с медленно исчезающим фингалом под глазом. Классный руководитель позвонил в первую очередь его отцу, который не разделил энтузиазм сына провести школьную пору с ветром в голове и без обязательств. Когда Пак-старший задал единственный всплывающий в подобных ситуациях вопрос — видимо, тогда и включается целостный родительский разум на всех — «что с тобой происходит?» и услышал в ответ «это подростковый возраст, батя», то пришёл в такой праведный гнев, что попросту не мог совладать с собой. Чимин, пока рассказывал о временной потери зрения на один глаз, пародировал своего отца, комично трясясь от гнева, и говорил, что «ещё бы чуть-чуть и от его криков дом остался бы без крыши, окон и фундамента». Но и Чонгук, и Пак-старший, и сам Чимин понимали, что иначе донести силу родительских намерений и воплощения угроз — «или ты учишься, или проваливай работать на доставщика бесплатной жареной курочки» — было невозможно. После раскрытого обмана и пережитого позора за их поступки, оба отца взяли своих чад под контроль. Чон-старший дал добро на занятия в своём доме, после того, как Чонгук привёл Чимина с ещё ярко светящимся цветком на лице и убедил его, что самый лучший выход готовиться вместе здесь, потому что дома разъяренный отец свернет Чимину шею. Последнему было, весьма неловко появиться перед отцом друга, перед которым он однажды судьбоносно проебался навеки, поэтому перед главой дома Чимин показывал только свои наилучшие черты характера в попытках отбелить ложившуюся на него тень презрительного осуждения. Он даже пошёл на жертвы и не курил, хотя прорабатывал варианты в голове, но не позволил себе выходить ни на крыльцо, ни вываливаться из окна второго этажа, чтобы запаха не было слышно, и не лезть по черепицам на конек крыши. Отец Чонгука это ценил и справедливо давал отчёт Паку-старшему, не прекращающему беспокоиться, о действиях его сына.       — Мы в школу опаздываем. Иди, одевайся, — Чонгук игнорирует его замечание и переводит тему. Он в несколько заходов доедает завтрак и ставит посуду в раковину.       — Когда хён ответит — скажи. Я тоже по нему соскучился, — Чимин отодвигает от себя тарелку и встает.       — Угу, — Чонгук мычит, допивая остывший кофе, и тут же начинает давиться в приступе смеха, а, когда прокашливается, то ржет во всю мощь лёгких. Чим, поскользнувшись и взлетев в балетной позе, приземлился на место, куда приходится большая часть всех его приключений.       — Ебаное молоко.

*****

      Чонгук записывает каждое сказанное учителем слово и внимательно слушает разъяснение к очередной формуле или правилу. Ему тяжело дается концентрация, особенно, если мысли то и дело возвращаются к хёну, но он усилиями воли перебарывает самого себя и заставляет вникать в смысл материала. Ощущение телефона в кармане давит на него. Чонгук чувствует как «горит» кожа, где, соприкасаясь с тканью кармана, лежит металлический корпус. Всё его существо тянется, чтобы снять блокировку и прочитать ответ. Но велика вероятность вновь увидеть сплошное ничего, а за пользование телефоном на уроке получить ещё одну штрафную карточку от учителя, который внимательно следит за ним и Чимином. Чем дольше затягивается повествование о захвате вражеских границ, опровержении теорем, вталдычивание исключений во временах, тем чаще Чонгук приковывает взгляд к часам над дверью и сливается с движением секундной стрелки. И каждый раз, выходя в коридор и делая облегчённый выдох после сорокапятиминутного испытания, он разочаровывается, не увидев сообщения от хёна. Щекотка ожидания отдаёт сладостью и вибрирует внутри механическим зверьком, чьи осколки, если надежда не будет оправдана, раздерут его напрочь и он будет вынужден искать изоленту, чтобы прикрыть увечье от самого себя.       Чонгук не чувствует вкуса пищи и даже не заостряет внимание, что сегодня в школьном меню. Он по инерции порционно набивает рот и проглатывает, не замечая отличий между рисом и кимчи. Чимин сидит напротив и, несмотря на то, что утренний завтрак остался портиться на столе, он перебирал палочками рисинки на подносе, иногда добавляя в них овощи. Заметив кислую мину вместо прежнего знакомого лица, Чонгук смеряет его взглядом, оценивая стабильность его состояния.       — Ты решил выложить капустой на рисе «Мин Юнги»? Тогда попробуй скрасить фон, добавив карри.       — Не стану я из-за такого продукты переводить, — Чимин продолжает перекладывать с места на место кусочек кимчи, будто собирает мозаику для папского собора.       — Что случилось? — Чонгук откладывает телефон после ошеломляющей своим диссонансом фразы и внимательно смотрит на друга, который ведёт себя непривычно тихо.       — Ничего.       — Чим, выключи бабу и расскажи, что происходит.       — По сценарию всё происходит.       — Юнги?       — А есть другой вариант? Я подошёл — меня послали. Конец.       — И? — Чон разводит руки в недоумении.       — Что — и?       — Не вижу драмы. Он проводит тебя нахуй вместо «привет» и «до свидания». Мог бы уже привыкнуть.       Чимин фыркает и бросает палочки на поднос. Он отворачивается к окну, нахмурив брови. Чонгук сидит, молча, выжидая, когда подробности сами полезут из него, но Пак, поджав нижнюю губу, решил сосредоточиться на опадающих листьях, чей дух знойного лета испепелило солнце. Чимин не замечает открывшегося перед ним обзора, он не видит сгрудившихся школьников на улице, не слышит громких разговоров в столовой и смеха. Его мысли понижают громкое движение жизни.       — Что случилось? — Чонгук опирается подбородком о сложенный из рук замок и пристально смотрит. Он потерял Чимина из виду на целый урок, потому что тот, не выдержав добросовестного посещения всех предметов, улизнул после переклички на физкультуре на крышу. И кто бы мог подумать, что там он столкнется с Юнги.       — Кажется, я проебался.       — Ты что-то натворил?       — Можно и так сказать, — Чимин прищуривает глаза, будто присматривается к чему-то важному между покачивающимися обедневшей одеждой кронами деревьев, уходя от ответа и подкидывая Чонгуку пищу для размышлений.       — Ты…       — Не хочу об этом говорить, — он перебивает друга, продолжая избегать зрительного контакта с ним. Чонгук переводит внимание на занимательную для Чимина картину. Его начинает беспокоить развертывающаяся ситуация, о которой он знает лишь то, что внутри эксцентричного последователя гедонизма сидящего напротив, возможно, что-то надломилось или только начинает. И Чонгуку это не нравилось. Он знал, на какие слова способен Мин и знал, на какие ответные действия способен Пак, поэтому не лез на рожон, давая возможность им обоим разобраться на поле своей битвы. Сейчас он лишь спросил:       — О последствиях стоит волноваться?       — Нет.       — А о тебе?       Чимин, перед тем как повернуться и посмотреть на Чонгука, успевает натянуть свою ухмылку, пышущую самоуверенностью и иронией, которая редко предвещает что-нибудь хорошее для её владельца.       — Только если я решу понизить градус.       — Вот твой градус на ближайший месяц, — Чонгук пододвигает костяшками пальцев к нему бутылочку с банановым молоком, на что Чимин издаёт истерический смешок. Он откидывается на спинку стула, свесив левую руку, а второй поправляет спадающую на лоб челку. Воздев глаза к потолку, Чимин, после минутного размышления, горько выдаёт:       — Это пиздец. Я не выдержу.       — Всё настолько безнадёжно?       — А ты как думал? Заменять бухло на детскую выпивку.       — Можешь сосать леденцы.       — Охуенная из тебя поддержка, Гуки, — он прикладывается лбом к холодному покрытию стола, выражая своей позой всю обречённость свалившихся на него проблем. Но Чонгук пропускает мимо упрек и участливо похлопывает друга по плечу, не заботясь о сохранности своей формы, которая может утопиться в остатках еды на подносе, когда он перевешивается через стол.       — Самая лучшая.       Под школьный звонок, ознаменовавший конец дня, двери всех кабинетов открываются, выпуская наружу спешащих на подготовительные курсы учеников. Коридоры постепенно пустеют, а отзвуки множества голосов, обсуждающих полученные на сегодня знания, продолжают какое-то время биться эхом об углы стен. Чонгук и Чимин одни из последних пробираются к выходу и сталкиваются с Мин Юнги, который идёт в противоположную сторону — в музыкальный класс. Чонгук кидает на друга встревоженные взгляды, следя за его реакцией. Юнги почти сравнялся с ними и, к удивлению Чонгука, Чимин не проявляет никакого интереса и проходит мимо, даже не посмотрев в его сторону. Будто это рядом всколыхнулась занавеска, а не прошёл с обычным ледяным спокойствием тот самый Юнги. Пак, после того как они вышли, как ни в чем ни бывало, пересказывает Чонгуку забавный случай, произошедший с ним несколько лет назад в парке аттракционов. Чонгук сохраняет серьезность и старается делать участливое выражение лица, но подмечает, что Чимин сам не понимает что говорит. Он путается в воспоминаниях, делает резкие переходы к другому, не имеющего ничего общего с тем, что он сказал пару секунд назад и натянуто смеётся над пришедшими ему в голову шутками. Чонгук видит, как друг неумело скрывает свои чувства под маской, дающей трещину, и приходит к выводу, что произошедшее на крыше сильно повлияло на Чима. Потому что, когда дело касается Белоснежки, он никогда не подавляет эмоций, а наоборот, усиливает их голосом, жестикуляцией или алкоголем, чтобы только донести весь спектр радости или огорчения своим слушателям.       Чонгук принимает единственно правильное решение не оставлять Чимина наедине с собой, пока всё не разрешится. Он предчувствует, что, если положение вещей начнёт усугубляться, то ему придётся вмешаться, понравится это Чимину или нет.

*****

      Пересоленный рамен отдает приторностью приправленных Чимином специй, но, когда выбирать не из чего, приходится довольствоваться тем, что есть. Чонгук не один раз вспоминал кулинарные таланты мамы Тэхёна, которая сейчас находилась в Японии у своей больной сестры. Они с отцом вынуждены были заказывать доставку еды из местных ресторанчиков поблизости, чтобы не умереть с голоду, так как никто из них готовить не умел. За исключением яичницы и хлопьев. Хён застал лишь начало того периода после отъезда Ён Хи перед тем, как выпорхнуть из семейного гнезда, и сохранил в отлаженном виде пищеварительную систему. Чонгук втайне надеялся, что девушка хёна отвратительно готовит и тот однажды не выдержит и вернется домой.       — Может, отложим подготовку на потом? Я наелся, — Чимин лежал на кровати в его комнате и проводил рукой по животу, отмечая про себя, что ещё какая-нибудь пара дополнительных порций и он просто лопнул бы.       — Охуительный аргумент. Не в нашем положении забивать на учёбу, — Чонгук, в отличие от Пака, которому пришёлся собственноручно приготовленный обед по вкусу, пил воду, чтобы приглушить привкус, который становился только явнее.       — Чон Чонгук — зубрила. Но что-то метеоритного дождя за окном не наблюдается.       — Тебе вообще надо втройне бросить силы.       Чимин вздыхает, наблюдая за ним, набрасывающегося изо дня в день на книги и подтачивающего до основания карандаши.       — Я полагаюсь на счастливый случай.       — Только твоя удача трахается с другими, — Чонгук сидит спиной к другу, механически запоминая даты, переписывая их десятый раз подряд.       — Есть один вариант, но он ненадежный. Гарантирует только 50% успеха.       — И какой? — он поворачивается вполоборота, поджав одну ногу под себя.       — Если с разбегу врезаться сильно головой в стену, то шанс проснуться гением равен половине.       — Почему я надеялся услышать что-то вменяемое, — он вздыхает, обращаясь к себе, и прикрывает глаза рукой. — А знаешь, что гарантирует вторая половина? Проснуться идиотом. Ты должен знать каково это.       — А ты серьезно надеешься вызубрить за месяц всё то, что проебал и сдать на хороший результат? Если я идиот, то ты — наивный идиот, — Чимин закинул руки за голову и сцепил их в замок, вперившись задумчивым взглядом в потолок.       — Попытаться стоит.       — Мгм.       Чонгук возвращается к датам правления династии Ким, но не может сосредоточиться из-за праздно валяющегося Чимина. Тот просто ничего не делает и смотрит в окно.       — Ты решил, куда хочешь поступить?       — И ты туда же? — его голос звучит до странного безжизненно, что вынуждает Чонгука полностью отвлечься и перенести всё внимание на друга. Чимин смотрит в пейзаж за окном, глубоко погружаясь в свои мысли.       — Чимин?       — Мм?       — Что произошло между вами? — Чонгук знает, что извлекать клещами из Пака подробности, не раня его изнеженную душу, не получится, поэтому сразу бьет прямым вопросом в лоб.       — Ничего.       — Ты опять?       — Я ведь говорил, что не хочу поднимать эту тему, — он садится на кровать, поджав ноги под себя и запуская пальцы в волосы.       — Тогда реши проблему, пока не начался пиздец. Или ты думаешь, что я просто так отстану, позволив какой-то коротышке окунуть тебя в дерьмо? — он сжимает подлокотник стула, повышая голос.       — Оу, так все-таки я тебе не безразличен? — Чимин прикладывает ладони к пухлым щекам и стреляет глазками.       — Я сейчас серьезно вообще-то, — Чонгук бесстрастно смотрит на Пака, сдерживаясь, чтобы не придушить его подушкой.       — Окей. Я разберусь.       — Только не затягивай, — Чонгук кидает на кровать учебник английского языка, — а пока вот тебе пища для ума.       — Боже, — Чимин возводит очи горе и погружает лицо в раскрытую книгу, сокрушая комнату обреченным стоном.       — Чим, это по-другому работает: её нужно читать, прикинь.       Пак в ответ вытягивает губы и изгибает бровь.

*****

      Под вечер, когда свет на улицах закупоривается в стекло и предметы в тенях приобретают размытые формы, давая воображению прохожего волю, Чонгук открывает скетчбук, пролистывая к последней записи. Пока Чимин находится в душе, а отец читает книгу в гостиной, он перечитывает всё, что писал ранее. Его походы к доктору прекратились по нескольким причинам: 1) ему банально не хватало времени, 2) в этом больше не было нужды, потому что приступы неуправляемого гнева кончились давным давно. Он скользит взглядом между строк с наклонным почерком и не верит, что мог такое написать. Каждое выведенное нежностью «хён» на страницах заставляет его краснеть и прикусывать губу. Чонгук проводит пальцами по выдавленному ручкой тексту, как по некоему шрифту Брайля. Читать глазами, читать тактильно, касаться душой.       Психотерапевт оказалась права в одном — понять и принять страхи ему удалось, но управлять своими чувствами, исправить ошибки, докопаться до сути своих воспоминаний, понять, что ему сейчас делать и как вылезть из дерьма — тут она облажалась и это нихера не помогло, а только усугубило. Нет ничего хуже, чем переворачивать всё внутри, погружаться в свою голову и переставлять пыльный забытый хлам, как на чердаке его покойного дедушки. Да, он походил на гребаный заваленный чердак, где можно здорово приложиться каждым пальцем ноги о выступающий незамеченный край чего-либо или споткнуться, разбив голову и летя на дощатый пол наделать беспорядок ещё больший, чем до этого. Рядом не было никого с колпаком всезнания, который сказал бы, что ему делать. Он сидел в ожидании неизвестно чего, пропуская строчки вопросов, признаний и памяти через себя.       «Я пытался долгое время понять, почему именно ты, но не нашёл ответа»       «Я хотел бы не любить тебя»       «Ты знал, что иногда во сне ты разговариваешь? Однажды в младшей школе ты здорово напугал меня, когда стал кричать, что сороконожки танцуют джаз, а ты их бабочка»       «Мне всегда было интересно, почему ты хотел стать мне другом. Неужели я был так одинок, а ты переполнился жалости ко мне?»       «Чтобы ты сказал, узнав, что есть человек, у которого чувства к тебе останутся неизменными до конца? Потому что их невозможно вывести»       Он мог бы продолжать и дальше писать ему об одном и том же, извалять всё вдоль и поперёк в немых стонах и не давать затягиваться боли. Он мог бы разорвать дневник, сжечь листы и попытаться забыть, уйти и не возвращаться. Он мог бы исказить его образ ржавой скрипящей рутиной, затмить блеск его глаз сухой ритмичностью опадающих чисел календаря.       Он мог бы, но могло ли это помочь?       Телефон вибрирует на столе два раза. Чонгук проводит пальцем по экрану вверх. Заходит в приложение и читает ответ. taetae: я приеду сразу после твоего экзамена taetae: так что постарайтесь с Чимином хорошо его сдать taetae: как прошёл твой день?       У Чонгука от первого сообщения воздух сошелся в горле. Ещё месяц. Один месяц и хён будет рядом. Осталось совсем немного. Он провёл языком по пересохшим губам и шумно выдохнул. Волнение взяло его под контроль, будто Тэхён отсутствовал в его жизни нескончаемые три года. Вибрация в руке отрезвляет на миг. taetae: только не пиши снова «нормально» taetae: пожалуйста       Чонгук вчитывается в последнее и ищет скрытый подтекст между зазорами слов. Он скучает по нему? Он нуждается в нем? Он расстроен?       Да, ведь Чонгук всего лишь для него брат. А между братьями, которые в хороших отношениях, принято скучать друг за другом и заботиться. Хён всегда старался быть поблизости и служить для него опорой. Он прилагал все усилия, чтобы младший брат чувствовал себя нужным и счастливым.       Но Тэхён для него не брат.       Чон печатает незамедлительный ответ, пока хён ещё в сети. kookie: что ты хочешь услышать? taetae: что угодно       Он задумывается, ища в голове что-нибудь значительное. На ум приходит написать пару колкостей, но он отказывается от этой идеи. Кроме учёбы и застопорившейся личной жизни Чимина у него ничего знаменательного нет. kookie: у осьминога зрачки прямоугольной формы taetae: неожиданно       Хён ничего больше не добавляет, а Чонгук разбивает последний кирпичик своей гордости. kookie: а как прошёл твой день? taetae: нормально kookie: ты, блять, сейчас прикалываешься? taetae: ^^       — Гук, у тебя сейчас лицо треснет.       Чимин переступает порог, вытирая волосы полотенцем, отчего маленькие брызги пролетают рядом и касаются щеки Чонгука. Последний пытается совладать с наплывом радостного возбуждения, но уголки губ упорно поднимаются кверху. Волна облегчения прокатилась по его телу, сбрасывая каменный груз с души. Чим понимает всё без слов и лишь спрашивает:       — Что он написал?       — Что приедет после экзамена.       И сразу же огонёк эйфории тухнет.       Ведь он приедет с ней.