Морской конёк

      Входная дверь дома запирает шум внешнего мира, отрезая его от неуравновешенности жизненных законов и сохраняя внутреннюю безопасность и устойчивость пристани семейного очага, где становится тепло и спокойно.       Чонгук поднимается на второй этаж, перекинув лямку рюкзака через плечо. Открытая дверь напротив его спальни даёт ощущение умиротворенности, облегчение и лёгкой радости. Хён дома. Он старается подкрасться к нему незаметно, наступая на нескрипящие участки пола, но его быстро разоблачают.       ― Что-то ты сегодня задержался, Гуки, ― Тэхён как обычно неустанно трудится над усовершенствованием своих знаний, заполняя синими побегами ручек тетради, хотя до итогового экзамена ещё два года. Он сидит спиной к младшему и при этом даже не повернулся вполоборота и не прервал вырисовывание цифр.       ― И как ты догадываешься? ― Чонгук подходит ближе, кидая рюкзак на пол, и смотрит ему через плечо. Не найдя ничего увлекательного для себя, он по привычке разваливается на кровати хёна.       ― Думаешь, я просто так выдам свой секрет и позволю пугать себя до полусмерти?       Чонгук фыркает.       ― Мог бы разок и поддаться.       Тэхён делает перерыв, так как знает, что, пока младший рядом — всё его усердие пойдёт коту под хвост, потому что тот, независимо от содержания применяемых методов, перетянет внимание на себя и только на себя. Он смотрит на распластанного Чонгука на его кровати, у которого как обычно виднеются счесы на руках и на скулах, вывернутая из-за пояса школьных брюк рубашка отдаёт его по́том после очередной драки и бега, а в волосах застряло несколько зелёных травинок и лепесток с цветущей сакуры. Значит, сегодня это могло быть возле виадука рядом с магистралью или школьного корпуса, где вытягиваются аллеи цветущих в эту пору деревьев. Из Тэхёна вышел бы плохой Шерлок Холмс, когда дело касалось того, чтобы строить предположение или догадки, если речь заходила о его брате. Кто знает, куда сегодня его могло занести.       ― А ты, я вижу, не изменяешь свой распорядок дня, ― он делает кивок подбородком на его внешний вид, ― Гуки, сейчас только начало учебного года, а ты уже успел кому-то навредить.       ― Откуда ты знаешь? Может, это я жертва? ― Чон изгибает бровь.       ― Не смеши.       ― Твоя непоколебимая уверенность заставляет чувствовать меня неловко.       ― Приятно чувствовать себя человеком, который может смутить Чон Чонгука, ― он возвращается обратно к учебным свиткам.       Тэхён не успевает заметить, что от сопроводительной улыбки, с которой он сделал сам себе комплимент, Чонгука оросил румянец на щеках. И он не замечает, что антрацитовые глаза жадно рассматривают его всего, пока мысли в голове заполняются поиском доказательств теорем, когда прямо под боком, недопустимо близко, находится единственный пример того, кто может все аксиомы превратить в ошибки, а смысл абсолютов исказить в сплошное ничто, полнейшую ерунду и абсурд. Он просто не видит. Но Чонгук использует такую уязвимость хёна себе на пользу ― он может любоваться им, смотреть на тонкие длинные пальцы, держащие ручку, выводящую тонким аккуратным почерком итоги к решениям, ему совсем не надоедает в тысячный раз подряд смотреть на родинку, которая расположилась на кончике прямого носа или на родинку, что находится на нижней губе, ему нравится, как одежда на пару размеров больше делает хёна ещё более одомашненным, уютным, близким и таким милым. Он не устал представлять себе ― и вместе с тем сдерживать желание ― как касается его мягких волос, проводит по ним, чувствуя их мягкость и запах шампуня с запахом мяты, но, если провести губами вверх по шее и остановиться за кончиком уха, то можно уловить ненавязчивый запах сандала. По крайней мере, именно так он воображал.       ― Тебе нужно пообедать, ― Тэхён нарушает тишину, отвлекая его от самогипноза, где качающимся маятником перед глазами является он сам.       ― А ты составишь мне компанию? ― и Чонгук знает заранее ответ.       Хён разогревает остатки ужина вместе с переданной едой от родителей его матери ― дедушка с бабушкой навещали их вчера, не забыв по традиции перенести все запасы провизии в дом детей, от которой холодильник просто ломился. Он ставит перед младшим несколько тарелок, а сам делает себе сладкий какао. Чон, набивая рот рисом и капустой вперемешку с лапшой и мясом ― он сам не знал, что настолько проголодался ― следит за каждым его маневром по кухне, отмечая про себя, что тёмно-русый цвет, в который тот недавно перекрасился, очень ему идёт. Тэхён садится напротив. Он греет вечно мерзнущие руки, обхватив ими чашку с узором падающего метеорита, который имеет хвост из мерцающих точечных звёзд. Позади него опускающееся солнце плавит окна и касаниями огненных рук меняет цвет волос хёна на светло-медовый, а, когда где-то далеко на горизонте космический раскаленный уголь начинает светиться половинкой огненного грейпфрута, то цвет приобретает почти что ржавый оттенок. На такого Тэхёна Чонгук мог бы смотреть вечно ― беззащитного, пьющего горячий, невыносимо сладкий напиток рядом с ним и чьё внимание отдано только ему.       ― У тебя случилось сегодня что-то новенькое помимо ежедневных драк? ― он остужает какао, дуя, вытянув губы, на молочную пенку, пока Чонгук страстно желает оказаться на её месте и добавляет: ― Выговор в учительской не в счёт.       ― Нет.       ― Может, пора остановиться? ― Тэхён склонив голову набок, смеряет его взглядом старшего брата ― назидательно, серьёзно, вдумчиво. Чонгук ничего не отвечает, только вытягивает палочками лапшу вверх и отпускает с характерным «хлюп» обратно в тарелку. ― Гуки, ты должен понимать, что терпение отца не безгранично.       ― Я знаю.       Он знал и знал, что последует, если следующая капля его выходки переполнит чашу. Отец просто последует совету учителей, на которых давят родители проученных им учеников и тогда он даже не представлял, что с ним будет.       ― Ты ведь можешь просто пройти мимо, не ввязываясь ни во что.       ― В том то и дело, что всё не так просто, ― Чонгук не кривил душой, потому что ему приходилось прикладывать титанические усилия, чтобы сдержать себя и не проехаться кулаком по очередной выбешивающей его физиономии.       Тэхён держит в руке чашку и что-то обдумывает про себя, пока смотрит на младшего брата, будто видит сидящего перед ним парня первый раз и пытается понять, насколько он плохой или хороший человек и какие у него секреты. Чонгук это замечает.       ― Что?       ― А если я попрошу сделать это ради меня? Согласишься? ― Тэхён делает глоток и морщится из-за слегка обожженного языка.       ― Хён, да ты просто самоуверенная наглость во плоти, ― Чонгук не может сдержать улыбки, но отводит взгляд, сжимая палочки в пальцах и скрещивая под столом ноги. Он надеется, что старший не подозревает, какую власть имеет над ним.       ― Эй, мелкий, опять дерзишь?       ― Констатация факта, хён.       Тэхён толкает его легонько в локоть, когда Чонгук подносит ко рту порцию лапши в пасте, но этого вполне достаточно, чтобы тот выпачкал себе подбородок и провел едой по щеке. Он озадаченно и возмущенно смотрит на Тэхёна, который улыбается, будто совершил что-то важное и необходимое для мира.

*****

      Переход из класса в класс не является для Чонгука чем-то важным и ценным. В отличие от него, сверстники, сидящие за партами вместе с ним на корейском языке, с каждым приходом весны ставят себе новые цели и планки, которых нужно достичь и сделать что-то порой даже сверх обозначенных рамок. Они обсуждают, кто какое новое хобби освоил или чем решил занять досуг, кто и куда ездил проводить зимние каникулы и кто из них, возможно, поступит во время летних каникул в заграничную школу. Кто из них лучше? Кто из них хуже? Каждый норовит доказать другому свою значимость, свою особенность, зацикливаясь на себе и совершенно не слушая оппонента. Его никто ни о чём не спрашивает. Он не изгой. Он не мальчишка для битья. Но с ним опасаются говорить и тем более делать попытки сблизиться. К не удовольствию многих Чонгука так же нельзя не заметить и не выделить из общей массы ― он хорош в спорте, он неплох в учёбе (в особенности в литературе и музыке). Он более чем просто симпатичен и имеет обаяние, которым он способен воспользоваться, если ему очень нужно, зная, что никто не откажет ― парни, потому что побаиваются, а девчонки ― потому что поедают его глазами.       Но он один.       Звонок бьёт по ушам резко и желанно. Весь класс делает поклон по команде старосты и учитель уходит, прихватив с собой журнал и опорные конспекты. Ученики разбредаются по группам, выходят за пределы класса, бредут в столовую, а кто-то остаётся и перекусывает тем, что приготовили дома мать или отец. Чонгук выходит на улицу и проходит вдоль школы к стадиону, который навевает события минувшей давности. Теперь он учится в этой самой школе, где когда-то страдал от чужих нападок его брат. Но после того случая никто больше не осмелился притронуться к нему и неведомым образом к Тэхёну начали тянуться одноклассники, которые всё то время проходили мимо, закрывая глаза и стыдясь протянуть руку помощи или хотя бы поддержки. Чонгук особенно сильно ссорился с Тэхёном, когда тот не только простил по доброте душевной черствость и трусость, но и соглашался помогать с любыми сложными проектами и задачами, с которыми к нему нередко обращались за помощью. Он тогда сказал старшему, что, если кто-то из его одноклассников переступит порог их дома, то это будет последний раз, когда к нему кто-то приходил из школы. Чонгук ― не мать Тереза, чтобы прощать каждого, как хён и принимать объятия дружбы. Если Тэхён не способен разбираться в людях, то его брат с радостью станет кармой для всего его окружения и позаботится, чтобы никто не остался с неоплаченным кредитом. Это были грандиозные скандалы, в которых родители с опаской и осторожностью вставляли своё слово, но никто все равно не мог переубедить Чонгука в обратном, и поэтому Тэхён сдался. Сейчас, несмотря на то, что в новой школе у хёна всё хорошо и у него появилось много друзей и приятелей ― отчасти из-за мягкого уступчивого характера, а отчасти из-за умных рассуждений, рассматривающих всё под разными углами, Чонгук вёл себя настороженно и не терял бдительности, над чем Тэхён иногда посмеивался.       Он стоит под деревом, с которого ветер срывает белые лепестки цветущей сливы и вихрем отсылает весь букет ему на голову и плечи. В чёрных волосах обязательно застрянут несколько нежных капель весны. Чонгук бредёт обратно в класс, вдыхая цветочный аромат, что заполняет собой всё вокруг. До поворота к входу его отделяют приблизительно тридцать метров. Он слышит знакомые голоса и топот бегущих ног по асфальту, прежде чем увидеть, как на него из-за угла мчится толпа из пяти человек, преследуя бегущего впереди парня. Чонгук от неожиданности растерянно и немного разозленно смотрит на школьников, которые посмели нарушить спокойное течение его мыслей.       ― Остановись, тебе же хуже будет, идиот!       Чонгук замечает, что в толпе преследователей есть три его одноклассника и двое из параллельно го класса. Они сыплют в спину бегущего ещё несколько оскорблений и угроз, на что тот поворачивается, не сбавляя темпа, и кричит им в лица:       ― Отсосите, педики! ― парень пробегает мимо с гордо поднятым вверх средним пальцем, задевая его плечом. Чонгук улавливает всего на секунду в незнакомых глазах какое-то озорное сумасшествие и пугающую восторженную улыбку, которой, по идее, не должно быть, когда за тобой гонятся пять человек.       Он смотрит вслед удаляющемуся на полной скорости своих ног парню. Одно то, что у него обесцвечены волосы поразительно и странно. Ведь это не по правилам школьной администрации.       Следующим уроком у него математика и в самом начале его классу представляют нового ученика ― Пак Чимина, который отсутствовал первый месяц учёбы и явился лишь к середине дня. Чонгук переводит взгляды с новичка на одноклассников, которые, сидя ближе к стене от него, скалят в предвкушении зубы, а будущая жертва, откидывая назад крашеную челку, тянет самодовольную ухмылку.       Учитель определил его место, и Чимин садится впереди Чонгука.

*****

      ― Слышь, запасная ручка есть?       Сейчас идёт урок истории, на котором преподаватель Ким пытается донести простым языком различие между династией Ли и Чосон. Чонгук смерил взглядом новенького, давая понять, чтобы тот отвернулся и не мешал, но, видимо, ему очень нужна была ручка, хотя никто не вел конспект.       ― Ты глухой, что ли? Ручка есть? ― Пак морщит лоб и смотрит на него как на дебила, повторяя вопрос.       Охринев от резкого обращения в свой адрес ― с ним давно никто в подобном тоне не разговаривал, Чонгук шипит в ответ:       ― Нет. Отвернись, ты мешаешь.       Его слушаются, но через несколько минут вновь отвлекают.       ― А карандаш есть?       ― Нет.       ― Но он же лежит прямо в тетради, ― Пак тычет пальцем на зелёный карандаш перед ним.       ― Он мне нужен, ― Чонгук переключается на учителя, но Чимин не следует его примеру.       ― Мы ведь ничего не пишем.       ― Тогда зачем он тебе нужен? ― раздражение захлестывает его.       ― Я бы не просил, если бы не был нужен.       ― Отвали, ― бросает он грубее, чем следовало бы и его приказной тон слышит половина класса и преподаватель.       ― Там, на последних партах, первое предупреждение!       Чонгук бросает красноречивый взгляд на Чимина, когда лекция возобновляется, но тот упорно не понимает ни намеков, ни того, что на уроке следует себя вести тише.       ― Так ты дашь карандаш или нет?       Чонгук, не выдержав такой толстолобости, отдаёт его Паку и в следующую секунду еле сдерживает себя, чтобы не врезать наглому крашеному придурку.       ― А листочек не дашь?       ― Зачем?       ― Я ведь должен на чем-нибудь писать? ― звучит в такой интонации, будто до него пытаются в сотый раз донести самые простые истины жизни.       ― Попробуй написать на лбу «я ― идиот».       ― На твоём?       Теперь Чонгук прекрасно понимал, почему меньше чем за неделю большая часть школы успела занести Пак Чимина в чёрный список. Он сумел повздорить даже с третьегодками. Возможно, что это было его излюбленное хобби и в данную минуту, он хотел заполучить в неприятели и его, Чон Чонгука, немного странного и неуравновешенного.       Чонгук в свою очередь надменно смотрит, вперив взгляд в Чимина. Они сидят в увязшей тишине между ними, пока надоевший ему одноклассник не отступает со словами:       ― Какой ты, однако, нежный, ― он поворачивается к нему спиной, не представляя, что проводимый сейчас урок попросту спас ему жизнь.

*****

      Дни сменяют друг друга, отдавая всё больше теплом и солнцем. Чонгук сдерживает невысказанное вслух обещание хёну и избегает ситуаций, которые могут повлиять на потерю контроля. К тому же, сейчас в центре событий находится новичок, который успевает по пути в школу и до дверей класса довести до кипения встречных ему людей. Есть, конечно, и те, которые без видимого повода вовлекают Пака в драку просто за то, что он выделяется, к примеру, цветом волос. Иногда Чонгук видел, как он выходил за ворота школы, прихрамывая и вытирая кровь с губы или придерживая ватный тампон к кровоточащему носу. Его исчезающий вдалеке облик в те моменты напоминал Тэхёна из прошлого ― одинокого, смятого, непонятого. Только в отличие от хёна Чимин не боялся наносить ответные удары, несмотря на то, что получит в десять раз больше и сильнее. Этот парень после очередной стычки шёл мимо своих недоброжелателей с гордо вскинутой головой и ровной осанкой. Он ухмылялся им, вынуждая скрипеть обидчиков зубами, стирая их в порошок и тем самым нарывался на ещё большее количество неприятностей. Классика жанра ― никто не любит жертв со стержнем внутри, никто не успокоится до тех пор, пока не сломает несгибаемость духа и упрямство, пока не увидит, как человек размазывает по полу соленые остатки своей гордости и покорно принимает все причуды судьбы из наносимых по нему ударов.       Иногда Чонгук не понимал новенького и решил, что у того всё не в порядке с головой, иначе как объяснить то, что, когда можно было избежать встречи с людьми, у которых на тебя зуб, он, дразня, маячил перед их глазами.       Идиот, видимо, родился с уже атрофированным чувством самосохранения, думал Чонгук и возвращался к чтению, пока Чимин показывал незаметно для учителя средний палец трём одноклассникам с проблемным поведением, один из которых стучал указательным пальцем по запястью, а потом проводил им по горлу, произнося одними губами «тебе конец, сопляк».       ― Твой классный руководитель сказал мне, что твои оценки за последний месяц стали намного лучше, как и поведение, ― Чон-старший сидел за ужином во главе стола и обращался к нему, сидящему рядом с ним, напротив хёна, который отвлёкся от разрезания мяса на своей тарелке и вопросительно посмотрел на брата.       ― Да, я стараюсь уделять больше времени учёбе, ― Тэхён выгибает бровь, чуя ложь в голосе младшего, потому что не далее как пару часов назад у них состоялся разговор на эту тему. («Хён, поможешь с математикой?» ― «Ты хочешь, чтобы я решил всё за тебя или помог разъяснить?» ― «Я думал, что это не такой сложный вопрос для отличника»)       ― Это похвально, ― отец накладывает ему побольше мяса с круглого блюда в центре стола. ― Тебе нужно хорошо питаться, чтобы хватало сил хорошо учиться.       Тэхён, отпивая воду из прозрачного стакана, улыбается и многозначительно смотрит на Чонгука, который начинает краснеть и смотрит предупредительно в ответ.       ― Только не переусердствуй, Гуки, ― Тэхён не видит реакцию младшего, так как переключился на раскладывание салата по краям тарелки, но чувствует, как нога напротив легонько бьёт его носком тапка пару раз по голени.       ― Тэхён~а, как у тебя прошёл день? ― Ён Хи сидит напротив мужа, а по правую сторону от неё сидит сын.       ― Сегодня на лабораторной по химии Хосок разбил банку с ацетоном возле спиртовки, а потом опрокинул её в эту же лужу.       ― Надеюсь, никто не пострадал? ― отец обеспокоено смотрит на Тэхёна, так как знает, что новый школьный друг приёмного сына весьма неуклюж и нерасторопен. Когда он был у них дома, то умудрился испортить бокал, надкусив от стеклянного ободка, и порезал в итоге себе губу. Ён Хи в панике хотела было вызвать скорую, когда Хосок старался выплюнуть мелкие осколки и при этом поранил себя ещё больше, а Тэхён заталкивал спиртовые ватные тампоны ему в рот, пока Чонгук просто ржал, подавая антисептик.       ― Нет, но горело красиво.       ― А как там Га Ыль? ― Чон старший с интересом смотрит на Тэхёна.       ― Это кто? ― для Чонгука прозвучавшее имя было незнакомым, ему не понравился взгляд отца и оттого он внутренне подобрался. Ведь хён в первую очередь рассказывал о новых людях сначала ему.       ― Мы с ней на курсах английского познакомились, ― невзначай кинул Тэхён, а затем, повернувшись, ответил на вопрос отца: ― Нормально. У неё дела обстоят куда лучше, чем у меня.       ― Не стоит принижать свои усилия, Тэ. Мы все знаем, что ты тоже делаешь значительные успехи.       Пока глава семейства приободряет хёна, Чонгука в душе одолевают сумбурные неясные чувства. Ужин заканчивается без настроения и насытившийся желудок давит изнутри, вынуждая жалеть, что он вообще мог проголодаться. Чонгук закрывает за собой дверь в спальню. Он дописывает заданное сочинение, прочитывает абзацы текстов, переписывает решения в смутной дымке, из которой кто-то протягивает узловатые руки и скребет по внутренностям, высекая искры.       За окном давно стемнело, а он не мог успокоиться и лечь в постель из-за того, что не знал, кто такая Га Ыль. Призрак, скрывавшийся под этим именем, вызывал не только тревожность, но и ревность ― зазубренную, заточенную, прокалывающую тело. Последняя играла с его эмоциями, нажимая подряд на все светящиеся кнопочки в голове. И, когда он сводил сам себя с ума от неизвестности (невозможно было представить, что хёну может кто-то нравиться, хотя тот не выказал какой либо заинтересованности, пока отвечал на вопрос, но его это не успокаивало), с другой стороны двери робко постучали.       ― Что? ― Чонгук сидел на кровати с манхвой на коленях, пытаясь отвлечься.       ― Можно войти?       ― Будто тебя остановит мой отказ, ― и по окончании фразы в проёме двери нарисовалась голова Тэхёна.       ― А вдруг? ― он улыбнулся ему квадратной улыбкой.       ― Заходи.       Тэхён садится рядом с ним, всматриваясь в чёрно-белые картинки.       ― Ты что-то хотел? ― холод в голосе не так-то просто скрыть.       ― Я обидел тебя?       ― С чего ты так решил?       ― Гуки, ― звучит с интонацией «меня не проведёшь».       Чонгук откидывает от себя журнал на пол и делает попытку резко встать, чтобы намотать пару кругов по комнате и успокоить развевающийся язычок пламени неприязни к самому себе и хёну. Но Тэхён берет его шею в крепкий захват, которому он однажды его обучил, и валит младшего на себя, а затем охватывает его тело ногами.       ― Тэхён, немедленно отпусти меня! ― он брыкается, извивается, рвётся из цепких крепких объятий ― старший в последние годы набрал мышечную массу, что давало ему право быть с Чонгуком в равной категории по силе, а то и вовсе занять первое место.       ― Чтобы ты продолжал ходить букой?       ― Тэхён! ― чем сильнее его принуждали к разговору, тем он больше сопротивлялся и увиливал от вопросов и ответов. Но распластавшись спиной на старшем, ощущая, как под ним поднимается и опускается грудная клетка, как затылок щекочет дыхание и как железная хватка обдаёт его собственное тело жаром ― он сдаётся.       ― Ну?       Обмякнув в желанной ловушке и радуясь, что хён не видит его лица, Чонгук набирается смелости и спрашивает на выдохе:       ― Кто такая Га Ыль?       ― Я ведь сказал ещё за ужином.       ― Ты её ни разу не упоминал перед этим.       Тэхён ослабляет хватку, а затем и вовсе вылезает из-под младшего, чтобы посмотреть ему в глаза. Чонгук на миг вздрагивает в страхе, что тот, возможно, сейчас обо всём догадается, что хён по одному его виду смог заметить, как младший себя выдал. Чонгук набирает воздух в лёгкие, готовый в любую секунду сбежать.       ― Потому что это не столь важно. Отец, когда забирал меня на прошлой неделе, пересекся с ней и, оказалось, что она дочь его коллеги. Вот почему он спросил о ней, ― Тэхён даёт ему слабый щелбан по лбу.       Чонгук расслабляет плечи и дышит снова. Невидимая катастрофа, нависшая над ним грозовыми комками туч, сдавливающая сердце, миновала.       ― Вот как, ― он надеется, что его странное поведение не слишком сильно бросилось в глаза Тэхёну и не вызвало у него подозрений, но кого он пытается обмануть?       ― Ревнуешь? ― Тэхён, прищурив глаза и ухмыляясь, обнимает его сзади за шею и шепчет с улыбкой в голосе вопрос на ухо.       ― Иди ты. Просто волнуюсь.       Чонгук ощущает приливший к щекам жар, пробегающих мурашек по телу из-за касания к его коже дыхания Тэхёна, и поэтому краснеет ещё больше. Он отпихивает от себя старшего локтем, потому что его присутствие рядом лишает Чонгука способности видеть чётко окружающие предметы. Тэхён в ответ просто толкается лбом в его спину.       ― Гуки.       ― Даже не думай, ― Чонгук замечает, как старший развел руки в стороны, словно для полёта, и напрягся.       В тот же момент пальцы Тэхёна ловко проходятся по рёбрам младшего, заставляя того против воли засмеяться.

*****

      Последние несколько недель в стенах школы и на её задворках все чаще произносится вслух имя Пак Чимина. Вокруг персоны новенького вдобавок к издевательствам и насмешкам присоединились ещё и сплетни, из-за которых количество обидчиков увеличилось вдвое. И никто не может дать чёткий ответ, кто именно был сочинителем или свидетелем всех историй, прославивших уже перекрашенного в рыжий парня. Никто не задумывается: правда это или ложь? Никто не хочет смотреть на обратную сторону монеты и выслушать оправдания или подтверждение.       Пак Чимин ― гей, педик, гомосексуал, пидр и многие другие синонимы.       Девушки в коридорах прикрывают ладошкой смех и шепчутся друг с другом, когда Чимин проходит мимо, а парни следуют за ним, чтобы обступить со всех сторон и преподать урок за то, что недопустимо существовать таким, какой он есть. Даже если глубоко внутри нападавшим плевать на его ориентацию, на внешний вид и поведение. Просто так принято ― ненавидеть того, кто отклоняется от норм.       Кинутый мячик из скомканной бумаги отскакивает от затылка Чимина и падает Чонгуку на тетрадь. Он замечает каракули на смятых углах тетрадочного листа, кричащих о сексуальных предпочтениях Пака и что тот должен с этим делать. Сидящий впереди одноклассник поворачивается к нему и без эмоций забирает адресованную себе посылку. Он видит, как новенький разворачивает бумагу и что-то пишет размашистыми большими буквами. А потом на перемене замечает толпу школьников сгрудившихся у стенда с объявлениями, который расположен рядом с нишей, где за стеклом покоятся награды за успехи. Чонгук подходит ближе и не может сдержать ухмылку. Новенький ― бесшабашный кретин.       В центре объявлений, расписаний, плакатов с конкурсами белеет в линию исписанный в оскорблениях листок, на котором посредине красным алеет «Хо Джин сосёт у Пака!». Ни у кого не вызвало удивления, что после такой выходки Чимин появился на следующий день весь в побоях. Учителя переполошились, отец пострадавшего ученика явился в школу с требованием разобраться и найти виновных, но, несмотря на все уговоры, Чимин не только никого не выдал, но и попросил оставить его в покое. Награды за молчание он не получил.       Так продолжалось ещё какое-то время. Чонгук, видя, как Чимин проходит рядом в испорченной школьной едой форме и с разбитым носом ― изобретательность мучителей выделялась на уровне примитивности, ― невольно испытывал причастность к цирку моральных ублюдков и поэтому чувствовал себя тем более отвратительно, когда он сам проходил мимо точно также, как и те, кто спокойно следил за травлей Тэхёна. Чонгук, хоть и был задирой, никогда не травил кого-то одного. Специально или из скуки ― не имело значения. С другой стороны ― те, кто был слабее не рвались завязать с ним драку.       От промелькнувшей в голове мысли «это не моё дело», когда Пака в несчетный раз подряд окружали, к горлу подступала тошнота. Его тошнило от самого себя. Будто это его окружают, а не наоборот. Но, тем не менее, Чимин в остальное время продолжал его раздражать своей тупостью, наглостью и безумством, которое вредило только самому Чимину.       После занятий в бассейне Чонгук шёл домой с пиджаком, закинутым на плечо. Влажные волосы сушил тёплый солнечный ветер, а под кедами похрустывал гравий. У него было хорошее настроение, потому что завтрашний выходной Тэхён посвятит ему ― был даже некий план, который хён успел нанести в блокноте, где они должны побывать. Один из череды дней, заставляющих его, как бы сопливо и заезженно не звучало, летать над землёй. Он переходит дороги, минует частоколы домов и ряды местных ресторанчиков с круглосуточными магазинами. Асфальт меняется на пыльную тропинку, а затем снова на асфальт. Звёздные лучи пропитывают собой город, прогревают заторможенных после активного дня жителей ленью, растапливают купленное пробегающими неподалёку детьми мороженое и направляют яркость на новую неприятность.       Переулков в этом районе много. Дома здесь выстроены кое-как: они громоздятся наплывами друг над другом, стекают вниз по улице или возвышаются железными крышами к верху. Бетонные утробы рядом с одноэтажными кирпичными домами, улицы паутиной разбредаются во все стороны, задевая фонарные покосившиеся столбы и открывая вход в пустующие немые рты подворотней.       Трехцветная кошка пробегает мимо Чонгука, неся что-то в зубах. Рядом с собой он слышит неясные металлические отзвуки. Пройдя немного дальше, он видит источник. Не было нужды в повороте головы ― такое не заметить весьма трудно. Между семи- и двухэтажными домами возле бака с мусором прислонилось к стене чье-то голое тело, предварительно открыв железную крышку контейнера и что-то оттуда достав. Чонгук мог бы спокойно пройти мимо, невзирая на то, что спокойствием данная ситуация вообще не отдавала, если бы не знакомые ярко-рыжие волосы. Он подходит ближе и предает оценке картину перед глазами: Чимин, согнув одну ногу в колене, а другую вытянув, вытаскивал из школьных брюк, которые были отдельно от его тела, зажигалку, чтобы прикурить покоившуюся в правом углу рта сигарету. На краю мусорного бака висела его рубашка, а один из принадлежавших ему ботинок лежал брошенным в метрах двадцати от владельца в луже солнца. На Чимине не было абсолютно никакой одежды, кроме той, в которой он пришёл в этот мир.       ― Привет, ― Чимин, выпуская струю дыма из разбитых губ, отшвырнул брюки и тем самым выставил своё тело на обзор любому прохожему. Он здоровается с Чоном так, словно они приятели, встретившиеся у входа в класс рано утром.       ― Привет, ― он не знает, как реагировать на голого перед ним одноклассника, которого, пожалуй, вовсе не заботит случившийся с ним конфуз, и продолжает стоять пригвожденным на месте, рассматривая ссадины и синяки на его теле. В мозгу картинкой всплывает Тэхён с порванной рубашкой и растекшимися отметинами на ребрах.       ― Тебя не смущает, что я курю? ― Пак прищуривается от сизого дыма, который по милости ветра обдал его по глазам.       Чонгук хотел было сказать «нет», но, спохватившись и встряхнув головой, отгоняя ступор, отводит взгляд и говорит:       ― Эм. Тебе помощь нужна?       ― Я бы солгал, сказав «нет», но, видишь ли, те ублюдки зашвырнули на дерево мои трусы, а в них ― моя ещё не потерянная честь, ― и он указывает рукой с сигаретой на дерево высотой с двухэтажный дом, которое пустило корни недалеко от лежащего ботинка.       Чонгук уставился на него, не понимая к чему тот клонит.       ― Можешь достать? ― Пак пытается изобразить милую улыбку, прячущую под поднятыми пухлыми щеками глаза, но кровь из разбитой губы окрасила в свой цвет белые крепкие зубы, придавая ему немного устрашающий вид, из-за которого Чонгука слегка передергивает и он не вслушивается в просьбу.       Чимин машет рукой перед собой, привлекая внимание Чонгука.       ― Прости, что?       ― Трусы. Достать сможешь?       ― А сам, не можешь, что ли?       ― С голой задницей?       ― Надень штаны.       ― Раздражение будет.       ― Прикройся чем-нибудь.       ― Мне нужна помощь ― сам сказал. А советы я принимаю исключительно по воскресеньям после трёх.       Они смотрят друг на друга. И за эти несколько минут тишины в голове Чонгука пролетает рой мыслей. Одна из них остро предстала перед глазами, где Чон Чонгук ― парень, с которым никто из разношерстной массы ублюдков не хочет связываться и который, засучив рукава, будет снимать с искривлённой выгнутой ветки нижнее белье изгоя всей школы ― доводила до абсурда и истерического смеха.       ― Нет, извини, я не стану этого делать, ― он идёт на попятную.       ― Тогда одолжи свои.       ― С ума сошёл?!       ― Тогда зачем предложил помощь, если ни на что не соглашаешься? ― он тушит тлеющий кончик белой продолговатой причины рака лёгких о кирпичную стену дома.       Чимин явно заставил Чонгука чувствовать себя неловко, что совершено было неприятно последнему.       ― И что будем делать? ― Пак морщит лоб и смотрит на него как на тупоголового.       ― Поищи фиговый листок.       ― Не думаю, что у меня настолько маленький член.       ― Слушай, это, конечно, неприятно, что ты встрял в подобное, но твои трусы я снимать не собираюсь.       ― Так, значит, ты бросишь меня одного на потеху незнакомцам? ― Чимин, жестикулируя левой рукой, правой вытаскивает из-под брюк пачку сигарет и продолжает, не дав вставить слово Чону: ― А если я попадусь нехорошему дяденьке и меня изнасилуют? А если меня обглодает стая собак? А если меня заберёт местная банда и сдаст на трансплантацию органов? Спешу заверить, что большая часть из них у меня в идеальном порядке.       ― Да, кроме главной ― мозга. Как ты только додумываешься до такого?       Чонгук за время монолога рыжеволосого парня успел тысячу раз пожалеть, что не выбрал иной путь к дому. Не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, он идёт к дереву, попутно снимая рюкзак и кидая на него пиджак. Он закрывает глаза, делает пару глубоких вдохов, задаёт себе вопрос «какого хера я, блять, делаю?» и лезет на дерево, молясь, чтобы никто не застукал его за унизительным занятием. Держась одной рукой за ствол и упираясь ногами в ветки потолще, он отламывает сухую ветку перед глазами и поддевает ею чужое нижнее белье. Спускаясь вниз, Чонгук не обращает внимание, что слегка счесал внутреннюю сторону ладони.       ― Одевайся.       Он протягивает болтающееся на другом конце ветки белье Пака, который за всё его действие продолжал сидеть с округлившимися глазами и незажженной сигаретой во рту. Потому что Чимин никак не ожидал от кого-нибудь такого рода помощи, в особенности от этого Чон Чонгука. Он как обычно стебал всех подряд, не надеясь на серьёзную для себя помощь.       ― Аа! Не уходи! ― Пак, бросив сигарету и в спешке начав одеваться, в панике кричит удаляющемуся Чону в спину. Тот поворачивается и вопросительно смотрит. ― Ты бы не мог подождать меня?       ― Зачем?       ― Ну... ― он стоит с продетой в штанину брюк ногой и пытается придумать аргумент, чтобы задержать Чонгука. ― У меня же психологическая травма, и одному мне будет страшно отсюда выбираться.       Чонгук возводит очи горе, понимая, что от общества крашеного парня будет не так-то просто избавиться.       ― Хорошо, я подожду.       Они идут бок о бок. Чимин держит руки в карманах брюк и пинает попавшиеся под ноги камешки. Оба чувствуют себя странно в компании друг друга.       ― Я представить себе не мог, что ты такая душка.       ― Я ― не душка, ― бросает, не глядя на Пака, Чонгук.       Несколько минут проходят в тишине, пока Чимин не разрезает словами воздух:       ― И все же спасибо.       То ли от тона, каким это было сказано, то ли от выражения лица ― уязвленное своей открытостью и ложившейся на него тени смутной печали взрослого человека, Чонгук почувствовал беспочвенный стыд. Он знал, что за его словами кроется куда больший смысл, чем просто «спасибо, что не прошёл мимо», но он ничем не заслужил выслушивать от этого малознакомого парня благодарность.       Прежде чем Чонгук нашёл, что ответить, Чимин повернул на перекрёстке влево, не сказав больше ни слова, и скрылся за возвышающимися домами. Чонгук, замерев на несколько секунд, смотрел в сторону, где только что был Пак, а потом возобновил свой путь домой в смешанных чувствах.

*****

      Он никому не рассказывал о случившемся. Он вообще не говорил о том, что в его классе появился новый ученик, который в один момент превратился в мешочек для игры в пиньяту. В особенности он держал в неведении хёна ― тот точно останется им недовольным, хоть и не выскажется напрямую. Чонгук и сам не желал услышать упреки, подтверждающие, что он сам не придерживается тех принципов, которых требует от других.       Выходные пролетели незаметно и не было причин их запоминать, кроме одной ― они были вынуждены остаться дома, потому что хён успел чем-то отравиться, и всё это время Чонгук заботился о нём, принося воду, сменяя компрессы и следя за регулярным приемом лекарств, так как родители были на работе, а в больницу Тэхён наотрез идти отказался. Утром понедельника Тэхён ещё сидел за столом перед ним бледный и слабый, потягивая чай, поэтому он вышел из дома один, оставив чёткие указания хёну как маленькому, что и зачем принимать.       Школьный день прошёл серой рутиной и удивился он только тому, что Чимин, сидящий впереди, никоим образом не упомянул, что случилось в пятницу. Он только кивнул Чонгуку, когда они рассаживались по своим местам ― лёгкий, быстрый, почти неуловимый для остальных жест. Вне уроков они не разговаривали и не пересекались. Всё пошло своим чередом. Он учился, избегал чужого общества, а Чимина продолжали травить и глумиться над ним. Иногда Чонгук задавал себе вопрос, почему он не поможет новенькому, ведь ему достаточно просто посмотреть в сторону тех мудаков, чтобы умерить их пыл, а потом видел, как Пак подходит к ученику (Хо Джин? Со Бин? Пак Чи?), которого Чонгук знает только в лицо, но не лично, и бросает едкое замечание в его сторону. Следует естественный результат ― Чимин светится до конца дня с разбитым носом перед всеми.       ― Эй, пидор, иди сюда, ― один из парней подзывает новенького, хищно щуря глаза на свою жертву. Он является одним из постоянных поклонников Чимина, которые сейчас сидят за одним столом в школьной столовой.       Чимин игнорирует любезное приглашение и идёт с подносом в руках в другой конец, подальше от них. Но отказы никто из них не намерен принимать. Хэ Су, который первый подал голос, встаёт, отодвигая со скрипом стул назад, и направляется за ним. Он проходит несколько шагов ― при высоком росте это было не сложно ― и догоняет его, толкая грубо в спину, из-за чего Чимин спотыкается, вываливая всё содержимое кому-то на разложенные тетради, телефоны, пеналы, учебники на столе. Чонгук сидит за три стола напротив нарушителей размеренной атмосферы, с зависшей в воздухе порцией риса между палочками.       ― Ты тупой или глухой, пидр? Когда тебя зовут, нужно подходить, ― Хэ Су резко толкает его в плечо, отчего Пак потирает ушибленное место, морща нос. Он упирается в металлический край стола, за которым пустеют недавно заполненные места ― ученики сгрудились рядом, вытаскивая мобильные телефоны из карманов и включая видео на запись.       ― Дорогуша, будь помягче. Ты должен знать, что жёстко я не люблю, ― он тянет с издевкой каждое слово, лукаво ухмыляясь.       Чонгук всё слышит из-за прикрученной школьниками громкости. Каждого забавляет развернутая сцена и каждый ждёт чего-то невероятного, подспудно чувствуя, что сейчас произойдёт нечто выходящее за рамки обычного или на крайний случай они смогут просто насладиться дракой.       ― Что ты, блять, сказал?       ― Ты тупой или глухой?       Ему конец, думает Чонгук и отодвигает от себя поднос, а Хэ Су тем временем сократил дистанцию между собой и Паком, который не переставал ухмыляться, сжав его лацкан пиджака.       ― Хочешь сдохнуть прямо сейчас? ― он цедит угрозу сквозь зубы, прожигая Чимина злобным взглядом.       Пак хмыкает в ответ и в следующую секунду делает то, чего никто из присутствующих (в том числе и сам Хэ Су) не ожидает и даже предположить не может при всём своём богатом внутреннем мире ― он ещё больше сокращает расстояние, не разрывая зрительный контакт, и порывистым движением руки приближает за шею обидчика к своему лицу, чтобы втянуть его в глубокий принудительный поцелуй.       Ему пиздец, думает Чонгук и встаёт из-за стола. Поцелуй длится ровно столько, сколько нужно, чтобы толпа ахнула и возбужденно заулюлюкала, не переставая наперебой делать кадры с каждого ракурса, а бедному Хэ Су осознать своё бедственное положение и что есть мочи оттолкнуть от себя безбашенного парня, у которого тормоза работают в обратном направлении. Он стоит, прикрыв тыльной стороной ладони рот, и смотрит широко распахнутыми глазами на Чимина. Пока внутри Хэ Су всё переворачивается, скачет и становится обратно на законные места, чтобы привести в движение шестеренки энергии и незамедлительно пробудить желание убить, а его жертва, закусив нижнюю губу по лисьи наблюдает за своим обидчиком с удовлетворением в душе, Чонгук пробирается к ним, огибая толпу. Вероятно, только он и может оценить случившееся бедствие и понять, что Чимин сейчас перешёл свою последнюю черту и обычной разбитой губой или вываленным супом на голову в данную минуту и в будущем тот не ограничится. Он успевает вовремя и останавливает занесённый кулак Хэ Су, у которого от бешенства проступили прожилки в глазах.       ― Не вмешивайся, Чонгук! ― Хэ Су пытается прорваться к сумасшедшему, что держит по его же милости опустошенный поднос, прикрывая им лицо.       ― Успокойся, ― звучит, как издевка для того, у кого, возможно, первый в жизни поцелуй украл при всех не просто парень, а парень, над которым он издевается ежедневно.       ― По-хорошему прошу, отойди и дай мне его убить!       Чонгук ниже своего параллельщика, но он дважды успел в прошлом померяться с ним силой, так что ни он, ни Хэ Су не сомневается в его, чоновской, победе.       ― Тебе придётся как-то это пережить.       ― Ты, блять, решил заступиться за него? За этого пидора? ― он кричит чуть ли не фальцетом, ещё больше разъяряясь, что он, будучи жертвой, вынужден отступить и позволить уйти Чимину целым и невредимым. ― Он твой педик, что ли? Вы сосётесь, да? Зачем ты суешься не в своё дело?       ― Поостынь, Хэ Су, иначе я твою голову поочередно засуну в задницы твоих дружков, ― прозвучавшая сталь в голосе Чонгука и потемневшие от сдерживающей ярости глаза топят разом весь его гнев и останавливают спешащих к нему на помощь друзей. Чонгук не замечает, как крепко стискивает чужое запястье и не видит, что Хэ Су уже готов согласиться на мирные переговоры и даже извиниться перед Чимином, только бы отойти от него подальше. Ему хочется просто растерзать этого ублюдка на глазах у школы и, если останутся силы, ― а они останутся, ― проучить заодно и остальных из банды.       ― Ладно, понял. Отпусти.       Но Чонгук знает, что хёну это не понравится.       Он отпускает Хэ Су и, удостоверившись, что никакого самосуда над Чимином не будет, разворачивается, чтобы уйти. Чонгук успевает сделать несколько шагов в сторону покинутых им вещей, как слышит ор Пака и металлический бьющийся звон подноса. Он резко поворачивается и открывает рот в шоке.       ― Ты какого хера творишь?!       Хэ Су распластался морской звездочкой на плиточном полу, а Чимин, вцепившись всеми силами в пустой поднос, в выемках которого виднеются следы соуса и прилипшего риса к поверхности, тяжело дышит над бессознательным телом. Воцарившаяся тишина звонко ударяет по ушам.       ― Скажи лучше «спасибо»!       ― За что? За то, что ты дебил?!       ― Да этот мудак хотел тебя сзади вырубить!       ― И тебе было необходимо ебашить его подносом?       ― Он бы мог отъебашить им тебя!       ― Я бы справился!       ― О, тогда великодушно прошу меня извинить, я сейчас попытаюсь его разбудить, чтобы проверить, ― Пак несколько раз тычет носком ботинка в рёбра Хэ Су, а затем театрально сокрушается. ― Ах, вот незадача. Кажется, придётся верить на слово.       За своей матерной перебранкой они совершенно не замечают, как к ним торопливо идут несколько учителей во главе с их классным руководителем.       ― Что здесь происходит? ― они рассеянно рассматривают постановочную драму перед собой и делают поспешные выводы. ― Вы, двое! К директору! Немедленно!       Мне пиздец, думает Чонгук, когда сидит в кабинете директора рядом с Чимином, удобно устроившемуся в кожаном кресле и ждёт часовую лекцию о поведении, а также приезд своего отца. Их отчитывают, кидая в разнос, и никого совершенно не волнует, что школьная администрация удостоверилась в их невиновности и в том, что это была самозащита. Они надоели всем своими выходками. Хотя Чонгук ведёт себя пушистым покладистым зверьком почти месяц. Затем директор просит подождать в коридоре, закрывая за ними дверь, где в разнос идут уже их родители. Оба молчат. Оба боятся. Но Чимину придётся куда хуже, чем Чонгуку ― его судьба прочитывается на лице вышедшего из кабинета Пака-старшего. Отец Чонгука только покачал головой и прошёл мимо сына, не смотря в его сторону.       Странно или нет, ― может, это было ожидаемо, а, может, всё случилось именно в день, когда Чимин повернулся с просьбой к нему или когда он решил помочь, карабкаясь по стволу наверх, или ещё раньше ― когда столкнулся с Чоном, убегая от первых неприятелей, ― но после временного отстранения от занятий, когда они пришли в школу и сели за свои места, Чонгук позволил Чимину, сидевшему вполоборота к доске, затянуть себя в разговор.