8
2 августа 2019 г., 14:52
До экзамена оставалось две недели. Чонгук вместе с Чимином работали на износ. Они жили по чётко установленному графику: завтрак, школа, учёба, перекус за учёбой, ночная зубрёжка, короткое свидание с Морфеем за чашкой кофе, повторение выученного материала. И на фоне всего этого играла лирическая протяжная нота паковского нытья.
— Гук, у меня сейчас мозг из глаз вытечет. Вот прям на твой конспект. Давай прервёмся!
― Извини, конечно, но, по-моему, это развод. По идее, от фарширования себя этой херней я должен умнеть, но, кажется, я чувствую обратный эффект.
— Знаешь, я согласен быть нищим до конца дней, если мне дадут нормально поспать.
Чонгук пропускал мимо ушей поток причитаний друга и притягивал его за уши к книгам или же бил его, спящего, подушкой, пока он не проснётся. Каждый был на грани, и любая мелочь могла привести к состоянию замедленного ядерного взрыва.
— Где, блять, эти спички?! Где эти гребаные, мать его, спички?!
Чимин носился по кухне в своём доме и искал злосчастные спички, чтобы зажечь конфорку и поставить турку для кофе, так как даже кофемашина не выдержала постоянного дерганья и в один прекрасный момент просто замолчала, щелкнув внутренним механизмом на прощание. Он хлопал дверцами шкафчиков, хаотично разносил их содержимое в беспорядок или ронял на столешницу и пол.
— Ещё немного и ты сможешь зажечь её одним прикосновением, — Чонгук сонно потягивал холодный апельсиновый сок из картонной пачки.
— Я не смогу и шага сделать до школы без кофеина. Блять!
Он делает резкие движения телом из стороны в сторону, будто у него припадок. Чонгук делает ещё глоток и флегматично наблюдает, потому что тратить силы на эмоции слишком затратно.
— Разведи кофе в воде, подогрей в ложке и впрысни в вену.
— А так можно?
Чонгук возделывает глаза к потолку, пока Чимин ждёт ответ.
— Если бы все изобретатели имели бы твои мозги, то люди до сих пор бы не знали, что такое секира и лопата.
— Не смешно, — Пак недовольно хмурится. — Мне нужен огонь.
— Потри ручки о бамбуковую палочку. Должно помочь.
Чимин бессильно опускается на стул напротив Чона и отбирает пачку сока. Он делает пару глотков и кривится.
— Ну и дрянь.
— Но согласись, что бодрит покруче кофе, если выпить после чистки зубов.
— Извращенец, — Чимин настороженно смотрит на Чона, а затем шарит взглядом по кухне, пытаясь найти то, что заменит гадкий привкус во рту.
С каждым днём атмосфера накалялась, и держать себя в руках становилось всё сложнее. Радовало, что они не одни такие — каждый выпускник почти не спал и держался за заученные формулы и даты, боясь, что во сне они ускользнут из памяти, — но они одни решили взяться за голову в самом конце, на предпоследнем этапе. Как прийти с визитом к доктору за полчаса до смерти, чтобы продлить жизнь ещё на чуть-чуть. Их глаза как никогда раньше имели одинаковый цвет — в красных прожилках и мешках под ними, где спрятались выученные исключения и доказательства. Они пытались не срываться друг на друга, а поддерживать.
— Я так заебался, что ещё немного и начну понимать все математические доктрины философов и напишу одну рядышком.
— Ты можешь, блять, заткнуться?! Хоть на одну минуту? Я пытаюсь сосредоточиться!
— Это настолько логично, что ломает всю логику. Вот, послушай...
— Чимин, мне насрать! У меня, сука, тут неебическое восстание в датах на десять страниц!
— И все же. Тут написано, что «английский математик, будучи в...»
— Сука, Чимин!!!
Родители волновались за них и не поощряли такой самоотдачи, которая начинала вредить их здоровью — они заметно похудели и редко могли с первого раза ответить на вопросы за ужином. Чимину было сложнее всего. Он был из тех, кто романтизирует всё прекрасное, даже если это не так, проникается к содержимому книги, если она лишена той сухости и надменности, присущей литературе исключительно для математического склада ума, восторгается музыкой и движением танца. Он воспринимает мир без рамок, отбрасывая серый шквал цифр и углы статистик в графиках, которые сжимают всё вокруг и обезличивают.
— Я просто гуманитарий, — оправдывался он однажды, не понимая решения алгебраического примера.
— Ты просто тупой, — бросил устало Чонгук, пытавшийся в двадцатый раз объяснить, как они пришли к ответу, ориентируясь на пояснения Тэхёна, который помогал им в онлайн режиме в чате.
— Да ну? А кто доставал Тэхён-хена три с половиной часа одной задачей, что он даже не выдержал и позвонил? — Чимин делает брови домиком.
— Заткнись и слушай внимательно.
Чонгук не хочет развивать эту тему и вспоминать, как он выронил из рук разрывающийся мелодией телефон на пол, а потом впал в ступор и не ответил. Тэхён тогда перезвонил Чимину и по громкой связи объяснял им всю тему «от» и «до» доступным языком, а Чонгук мог только утвердительно мычать на вопрос «всё понятно?», когда нихера было не понятно, и он просто продолжал вслушиваться в искаженный динамиком голос хёна. Это был первый звонок за весь его отъезд. Первый звонок за полгода. Чонгук, после того как Тэхён отключился, смотрел в тетрадь, где были записаны продиктованные решения, расфокусированным взглядом, как в сонном оцепенении, прокручивая голос старшего в голове, который ещё отдавал слабым эхом в ушах.
На уроках учителя прогоняли их поточным контролем знаний и устраивали умственный забег на препятствия. В один из дней Чимин просто не выдержал и заснул. Их места были по соседству и Чонгуку пришлось, свернув тетрадь в трубочку, бить того по голове, пока учитель Ан не дошёл до них с бланками контрольных вопросов. Но были и те, кто давал своим ученикам отдохнуть на своих занятиях, так как видели, что подростки не выдержат очередной проверки и не дойдут до экзамена.
У Чонгука не хватало времени больше ни на что. Он пообещал, что сдаст этот чёртов экзамен, чтобы хён улыбнулся ему, обнял его и порадовался за него. Если подобная мелочь осчастливит Тэхёна пускай и на пару минут, то он сделает это. Их общение так и не вернулось на прежний уровень. Длительных бесед и прикрепленных фотографий, как доказательство, что он прожил сегодняшний день, после их примирения не последовало ― стены пали, но невидимый барьер продолжал разделять их, сковывая эмоции, укорачивая предложения, ― но несмотря на это Тэхён волновался за младшего и периодически справлялся о нём у отца, потому что понимал — Чонгук не станет говорить, что он устал, что у него что-то болит или у него проблемы, а будет в одиночку, с присущим ему упрямством, справляться и ждать, когда всё пройдёт. Каждое утро Чонгук знал, что, разблокировав телефон, увидит пожелание доброго утра и поддержки от хёна. Это был для него заряд энергии и сил вплоть до полуночи, когда хён справлялся о его самочувствии и о сдвиге с мёртвой точки в новой теме. Чонгук выкладывался на полную, чтобы быть продуктивным и чувствовать уверенность и удовлетворение проделанной работой, отвечая на вопросы. И всё же сухость отправляемых им сообщений не сменилась мягкостью. Он чувствовал, что Тэхён не мог не заметить прохладу, но ничего не предпринимал и лишь подчеркивал почти что официальный тон переписки. Так он одновременно наказывал и себя и его.
Если для Чонгука мотивацией был Тэхён, то для Чимина ею был сам Чонгук. Именно он заставил заполнить Пака документы на поступление в университет. И за это Пак-старший, когда Чимин показал заполненные бумаги, чуть ли не записал Чонгука в завещание, так как сам был не в состоянии обуздать упрямство сына и его желание ничего не делать. Он сам, без помощи и советов отца и Тэхёна, выбрал куда поступать, а потом доставал Чимина, постоянно читая информацию о факультетах и расписывая радужные перспективы студенческой жизни. И, в конце концов, после продекламированной им страницы о факультетах искусства, музыки и танцев, Чимин соизволил заинтересоваться и дать согласие.
— Как на счёт вокала?
— Почему именно он? — Чимин лежал на полу, закинув ноги на кровать и не прекращал убивать галактических монстров в мобильной игре.
— Тебе ведь нравится голосить. Ты даже не можешь душ по-тихому принять.
— Гм.
— Ну?
— А ты что выберешь?
— Наверное, танцы.
— Но это разные факультеты, — он отвлекся от игры и посмотрел на него.
— Они в одном кампусе, так что мы часто будем видеться.
— Но это разные факультеты, — не унимался Чимин.
— Из меня плохой вокалист.
— И то верно, — Чимин вернулся к своему поврежденному кораблю.
— Мог бы из вежливости сказать обратное.
— Зачем мне это делать?
— Мне было бы приятно.
— Когда ты начинаешь распевать рулады, на ум приходит мысль, что тот медведь, который по ошибке наступил тебе на ухо, вскоре пожалел и покончил жизнь самоубийством, повесившись на своей же лапе.
— Вот же ж су...
— И я тебя люблю.
Они поступали вместе, нещадно пропуская мозг через учебную мясорубку. Это была, как финальная битва в онлайн-игре, где главный персонаж наносит без остановки уроны мечом по устрашающему чудовищу, высекая фотоны света в пикселях. И не ясно — упадёт эта хрень наконец-то и высветится ли поле с суперпризом или оно сделает неожиданный выпад и вся работа, проделанный путь и нервы покажут средний палец, а строчки «начать сначала» за минорным аккордом не последует.
Всё, казалось, идёт своим чередом, давя осознанием хрупкого баланса и неизвестности на содержимое черепной коробки. У каждого оставалось по маленькой нерешенной проблеме: Чонгук не мог решить свою, а Чимин то ли не хотел, то ли боялся. Идея убить девушку брата всегда отпадала, но была единственным решением и при том не давала гарантии, что Тэхён его не возненавидит и не найдёт новую. Чимин же просто игнорировал Юнги. Чонгук с интересом наблюдал за ним, теряясь в предположениях, что такого мог натворить Пак. Одно то, что он не распространялся на эту тему Чонгуку — лучшему другу — или то, что он просто не изливал ему душу при любой подвернувшейся возможности — было, по меньшей мере, противоестественным. Чонгук терпеливо ждал часа, когда Чимин что-нибудь вытворит, и он сам сложит недостающие пазлы или, когда тот просто не выдержит и будет говорить, говорить долго и без остановок. Пак, оберегая свои секреты, становился нечитаемым для него. Только тот сам не замечал, что, присматриваясь к нему, Чонгук сумел увидеть то неуловимое и мимолетное, проскальзывавшее в его глазах при встречах с Мином. Однажды, когда они столкнулись с Юнги в спортзале, раскладывая спортивный инвентарь по местам после физкультуры, Чимин себя на долю секунды раскрыл. Им в помощь оставили двух одноклассников, которые ретиво выполняли большую часть работы, стараясь поскорее улизнуть от их общества — двое зубрил, ютившихся всю школьную жизнь где-то по углам, подальше от конфликтов и двоечников-прилипал. Чимин, держа в руках гантели, и сокрушаясь минутой ранее по поводу «неправомерной эксплуатации перед экзаменом» и того, что он даже покурить не может нормально, застыл, вперяя взгляд в Юнги, который, не замечая никого вокруг, проскрипел кроссовками по скользящей поверхности и закинул в прыжке баскетбольный мяч в кольцо, прежде чем уйти в раздевалку с остальными участниками своей команды. Сделав последний бросок, Юнги принялся массировать шею, повернувшись в их сторону. Чонгук заметил, как взгляды этих двоих скрестились, как они смотрят друг на друга, будто обмениваясь репликами оскорблений и признаний через разделяющее воздухом пространство и, как будто по чьей-то команде, они одновременно отворачиваются и идут в противоположные стороны друг от друга. Тогда Чонгук успевает, замерев рядом, понять по притихшему Чимину и то, как он рассеянно заканчивает работу, что тому приходится куда хуже, чем он думал.
Когда они поднимались на крышу на большой перемене, чтобы Чимин смог наконец-то выкурить первую пару сигарет за целые сутки, Чонгук аккуратно подводил разговор к этой теме и говорил, что лучше покончить с тем недоразумением, которое происходит между ними в самое ближайшее время, иначе после будет только хуже. Чонгук не придумал, как донести Паку то, что узнал несколько дней назад и старался его подтолкнуть к встрече со своей проблемой.
— Гуки, я сказал, что сам разберусь. У тебя вообще-то тоже не всё гладко, — он делает желанную, требуемую организмом столько часов затяжку, сидя на парапете крыши и облокотившись спиной об решетчатое ограждение.
— У меня, если ты не заметил, ситуация совсем иного рода, — Чонгук сидит по правую сторону от него, наблюдая, как выпускаемая им струя канцерогенного тумана смешивается далеко вверху с облаками.
— Не думай, что новая жизнь в универе поможет тебе его забыть.
— Знаю.
Чимин тушит окурок, закидывает на плечо рюкзак, придерживая его одним пальцем, и бредёт к выходу, прекращая разговор. Чонгук идёт следом.
Через несколько дней всё запутывается ещё больше и грозит неприятностями не только Чимину.
Распорядок вещей не меняется — они также работают, забывая порой своё имя. На уроке Чимин отпрашивается в уборную. Постукивание мела о доску со временем прекращается, класс пустеет в мгновение ока — ведь это был последний урок, — а Чимин так и не вернулся. И, похоже, что его отсутствие, кроме Чонгука, мало кого заинтересовало. Отправившись на розыски незадачливого друга, ему по пути встретился учитель Ан, который попросил помочь дотащить фолианты книг в учительскую, и он не посмел отказать из жалости, так как гора из переплётов, скрывающая за собой невысокого, худощавого телосложением, учителя, могла в любой момент подмять того под себя. Мужчина задержал его на добрых десять минут: он расспрашивал его о поступлении, советовал, журил за прошлое, хвалил за настоящее и желал успехов в будущем.
Десять минут — это дойти от класса до ворот школы через стадион. Десять минут — это вызубрить половину страницы дат. Десять минут — это выпить чашку кофе за разговором ни о чём.
Десять минут — это миллиметрический отрезок времени, за который Чимин может сотворить невообразимую хуетень и попортить себе жизнь.
В здании остаются несколько учителей и школьники, которые задерживаются в библиотеке или в компьютерных классах. Вокруг сочится тишина и лишь изредка гулко пробивается звук закрывающейся двери, стук каблуков или мягкая поступь ботинок. Где-то в конце коридора звонит мобильный телефон, разнося эхо ритмичной ударной установки и визгливое вступление электрогитары. Перед тем, как идти на крышу, он направляется к музыкальному классу, таща за собой оставленные Чимом вещи — его одолевают сомнения, что друг может пойти наверх без сигарет, если это, конечно, не приступ меланхолии по разбитому сердцу и жалости к себе. Оставляя позади два пролёта лестницы, он слышит выкрики и характерный шум падающей мебели на пол. Чонгук ускоряет шаг, а голоса — один из них он сразу определил — становятся громче. Дверь задвигается по шарнирам в стену и глазам представляется занимательное зрелище. Да, загаданное когда-то Чимином желание «вот бы прижать его к полу и...» сбылось. Только анонимный доброжелатель и по совместительству владелец волшебной палочки расслышал не всё, а лишь начало фразы.
— Ты себе не представляешь как ты меня заебал, Юнги! — Чимин, оседлав свой объект любви и прижав его за тонкие запястья к ещё неубранной поверхности пола, тяжело дышит и смотрит на Юнги далеко не влюбленным взглядом, а скорее наоборот.
Они не заметили, что их приятное времяпрепровождение в компании друг друга разбавил третий. Чонгук остолбенел, теряясь в порывах — уйти или остаться. Но, когда заметил кровь на рубашках, разбитую губу Чима и кровоточащий нос Юнги, решение пришло само собой.
— Что ты, блять, делаешь?
Чимин не сразу отвечает на заданный ложно-спокойным тоном вопрос, а Юнги вовсе игнорирует появление Чонгука — они прожигают друг друга взглядом, а статическое напряжение настолько накаляет атмосферу, что становится удивительным отсутствие искр.
— Не видишь, что ли? Я решаю проблему, — несвойственный металл в его голосе вынуждает Чонгука насторожиться.
— Чонгук, отлепи от меня своего ебанутого дружка и дай ему кому-нибудь присунуть — не то у него единственная извилина атрофируется.
Чимин бледнеет и сильнее сдавливает запястья, отчего Мин слегка морщится, а собравшаяся лужица крови в ложбинке над верхней губой выходит за границы и течёт по губам, переходя на щеки.
— Чимин, — Чонгук обеспокоено отмечает, как недобро поблёскивают его глаза. Он знает, каково это — быть охваченным яростью, но видеть таким своего друга ему не хочется.
— Гук, выйди, — челюсти Чимина сжимаются.
— Чим.
— Я сказал, выйди!
Ситуация заходит в тупик и верный выход — послушаться и уйти. Недалеко, чтобы в случае чего быстро вернуться. Но уйти. Бескомпромиссность, непреклонность, нежелание выслушать хотя бы намёк на уговоры остановиться — вот, что он увидел в глазах друга. На долю секунды он чувствует некое подобие восхищения по отношению к Мину — не каждому под силу вывести из равновесия Чимина и добраться до его внутреннего фитилька гнева.
— Не натвори херни, — бросает Чонгук и слышит напоследок едкое замечание в сторону Чимина.
— Интересно, как ты только умудряешься выживать без мозгов в одиночку?
Ответ Пака он не слышит. Чонгук отходит к лестнице, ведущей на третий этаж, и садится на нижние ступеньки. От двери класса его отделяет длинный коридор, поэтому чиминовское «решение» проблемы впитывают стены с углами, а до его ушей долетают невнятные обрывки с проглоченными воздухом слогами окончания фраз. Он терпеливо ждёт, ведя пальцем по мягкой поверхности сформированного из мелких морщинок рисунка кожаного рюкзака Чима. Он не успевает начать отсчитывать время после прошедших пяти минут, когда дверь резко толкается в стену и из класса выходит Юнги. Первые две пуговицы на рубашке отсутствуют, на ней застывают капли крови. Юнги проходит скорым шагом мимо него, прикрывая ладонью нос. Трудно понять, какие мысли сейчас его одолевают, как разрешилась выходка Пака, что он намерен делать дальше. Трудно понять самого Юнги.
Чонгук возвращается к другу, который не последовал за Мином, а остался внутри.
— Чим?
Он старается бесшумно пройти по полу, будто неосторожно издав хоть какой-нибудь скрип или скулёж резиновой подошвы о линолеум, и Чимин устроит бурю, цунами и землетрясение, а в конце выплеснет бурлящую лаву. Чимин стоит к нему спиной. Его плечи поднимаются и опускаются, а кулаки белеют. Чонгук интуитивно понимает, что не время и не место задавать вопросы. И его друг это подтверждает — из его рта вырывается протяжный рык, прорезающий связки, руки, в которые он направил, видимо, всю свою силу и ненависть (к себе? к Юнги?), берут в заложники спинку стула, чтобы с размаху впечатать его в окно. Осколки падают на пол, разлетаются по партам и приземляются на учительский стол. Но Чимину этого недостаточно. Он бьёт стекла, кидая в них, что под руку подвернётся — ещё одна пара стульев, гитара, пюпитры для нот, горшки с цветами. Он не прекращает реветь, как зверь, не замечая, что несколько фрагментов создаваемых некогда окно, оставили царапины на щеке и руках. Чонгук не двигается с места, сохраняя молчание. Он знает, что Чимину это необходимо. Он знает, что по-другому просто никак. Он знает, что иначе Чимин утонет внутри своих мыслей. И он даёт ему в этой буре, цунами и землетрясении проглатывать кислород, наполнять лёгкие, которые сдавливают грудную клетку и больше душат, чем питают жизнью, и на несколько отбитых ударов сердца забывать.
Потому что в конце всегда наступает штиль.
*****
За пару дней перед экзаменом Пака-старшего вызывают к директору вместе с сыном, где устраивают разбирательство с угрозой исключения, но отец улаживает конфликт, преподнеся свои извинения вместе с компенсаций за испорченное имущество и моральный ущерб. После произошедшего Чимин в тот день, невзирая на попытки Чонгука затащить его к себе, ушёл домой. Они не говорили о причине срыва Чимина. Они вообще не говорили, потому что Чимин не отвечал на сообщения и звонки. Чонгук встретился с ним непосредственно на самом экзамене. Его друг сидел по диагонали за четыре места от него впереди — подавленный, невыспавшийся, с сутулившейся осанкой и красными глазами. Экзамен длился почти до вечера и между вопросами истории и математическими формулами в голове Чонгука всплывали мысли о нём. Он беспокоился. И если бы было возможным передать телепатически все слова ободрения и поддержки — он бы так и сделал. Он смотрит на сетки пустых клеток, закрашивает несколько и из-под чёлки бросает короткие взгляды на друга, который водит ручкой по бланку. Он отмечает про себя, что впервые видит у самых корней натуральный цвет волос Чима. Ещё одно доказательство, что Чимин устал — от учёбы, от ожиданий отца, от Мин Юнги. Ведь Чонгук помнит, что его друг щепетильно относится к своим волосам и по какой-то причине всегда старается обновить их новым цветом, закрашивая естественный. Солнце едет колесницей к закату, а усталость давит на шею. Перерывы между тестами, казалось, только усугубили положение и показали насколько сильно ему нужен отдых. Чонгук не мог нормально готовиться, когда Чимина не было рядом, и он не знал, что с тем происходит. Тэхёну он ничего не рассказывал, а отцу тем более. Он как обычно просто терпеливо ждал. Пытка, к которой все готовились, та самая великая битва, осталась в прошлом, оставляя послевкусие желанного покоя и облегчения и при этом подсовывая горечь нервозности в ожидании финальных результатов. Чимин курит на лавочке под деревом с осыпавшейся кроной. — Привет, — Чонгук подходит первым, протиснувшись через незнакомых третъегодок к красноволосой макушке. — Угу, — тот смотрит перед собой на серый асфальт. Вокруг школьники собираются в группы, перекрикивая друг друга и советуясь в какой ресторан пойти праздновать. Чонгук садится рядом. Пространство вокруг постепенно пустеет, а фонари зажигаются белым светом. — Я волновался. — Знаю, — Чим затягивается и стряхивает пепел. — Прости. — Как ты? — Так себе. Из-за свалившейся зубрёжки не было времени определять шкалу пиздеца. — Ты учил? — Чонгук не скрывает удивление. — А ты думал, что я распускал сопли под одеялом как девчонка? — он меряет его взглядом исподлобья. — Но обычно ты так и делаешь. — Ой, да завали уже. Чим протягивает ему сигарету. Чонгук прикуривает её зажигалкой, прикрывая огонёк ладонями от наступления холодного ветра. Затяжка, вдох-выдох, дым. — Что с Юнги? — Он — мудак. — Содержательно. — Оставим эту тему на потом, — наклонившись вперёд, он пинает камушек перед собой. Чонгук ничего не говорит — бесполезно. — Твой отец дома? — Уехал в очень важную командировку, — он морщится, вкладывая в слова всю едкость. — Жаль, что он до звонка учителя Ана не уехал. — Поверь, и тогда было бы не легче. — Н-да. На удивление, Чимину не так сильно досталось от отца — он ограничился курсом нотаций, декларируемых басовитым громогласным голосом, который разлетался на всю округу. Чимин рассказал, что отец, видимо, понял на пятидесятой минуте, что с сыном творится что-то неладное, так как тот не реагирует на его выступление, не оправдывается и даже не спорит. Тогда он оставил Чимина в покое, взяв с него обещание поговорить с ним после командировки и, если дела обстоят плохо, прийти и поделиться с ним — он выслушает и попытается помочь. При всём своём взрывчатом характере и следованию традиций Пак-старший любил сына, несмотря на его различные проступки, эксцентричность и чудачество. Чимин знал, как его отцу с ним непросто и подозревал, к своему ужасу и стыду, что тот догадывается о его ориентации. Поэтому идея войти в кабинет и рассказать всё как есть была равносильна самоубийству. Никто не хотел себе представлять, как его отец отреагирует на каминг-аут своего сына. И Чимин в особенности. — Как насчёт пойти ко мне? — Нет. — Почему? — Ты и твой отец готовитесь к приезду Тэхён-хёна. Я не хочу мешать. — Не смей считать себя лишним, Чим. — Давай в другой раз, Гуки, — он хлопает его по плечу и встаёт, чтобы уйти. Чонгук видит эту отрешенность, это уныние и не может просто позволить ему остаться одному. — Значит, я пойду к тебе, — Чонгук отправляет свою сигарету в металлический бак, делая шаг к Чимину, который смотрит на него без улыбки. — Тогда ты платишь за выпивку. Меня лишили кредитки. — Снимаю шляпу перед твоим отцом — лучше наказания не придумать, — он ерошит ему волосы, на что Чимин кривится. — Да, без сигарет я сдохну. Они идут между домами, сокращая путь. Дорога проходит в непривычной тишине, но оба не чувствуют от неё дискомфорта. Она отдаёт спокойствием, прибежищем в компании того, перед кем не стыдно показаться слабым и с кем можно не притворяться кем-то другим. Жёлтые и белые оттенки скользят по лицам. Свет, играя падающими тенями колыхающихся веток, меняет их черты. Чонгук пишет короткую смс отцу, чтобы тот не волновался и заходит в круглосуточный магазинчик следом за Чимом. Стеллажи пестрят разнообразными товарами в яркой и блеклой упаковке. Чимин берёт всё то, отчего после он будет ныть ему на ухо, что щёки стали сильнее закрывать обзор на мир. Он, как и договаривались, забирает с полок алкоголь. — Привет, Лин. Пак тянет хорошо замаскированную фальшивую открытую улыбку — да так, что для остальных она кажется довольно искренней. Парень за кассой — стандартная униформа с логотипом магазина и такая же кепка — смущенно улыбается, смотря куда-то на поверхность обслуживающей ленты, на которой взгромоздились вздутые пачки с хрупким содержимым, массивные холодные ведёрки, мутно-зелёные бутылки, конфеты — в шоколаде, леденцы, тянучки, — шесть пирожных заточённых в пластиковую прозрачную упаковку и баночка детского питания от трёх лет. — Нахера? — Хочу. Для здоровья полезно будет. — Если похмелье не убьет его раньше. Чонгук становится рядом, вытаскивая из кошелька кредитку, которой он не слишком часто пользовался в последнее время: в основном на сигареты и кофе из автомата. — Привет, Чимин. Давно тебя не видел, — незнакомый Чонгуку парень пробивает лакомства Пака, иногда косо посматривая в его сторону. Им определённо повезло наткнуться на знакомого Чимина, иначе пришлось бы ломать трагикомедию для заёбанного жизнью взрослого, и не факт, что прокатило бы: оба выглядят не на свой возраст — особенно Чимин — и оба забыли свои удостоверения личности. — Я был занят подготовкой к экзамену. — Оу, надеюсь, ты хорошо сдал. Мне до него год остался. Чимин ведёт непринужденную беседу со старым приятелем (?), а Чонгук физически ощущает, как этот Лин ревнует Пака к нему, ошибочно полагая, что они парочка. На губах невольно заиграла улыбка, когда он протянул в руку парня кредитку. Чонгук знает, подпирая пакетами дверь магазина, что одна пара глаз будет провожать их до тех пор, пока они не скроются за близстоящим домом. — Кто это был? — Парень из клуба, — Чим идёт, скрестив руки за шеей в замок, и смотрит в небо. Из-за этой его привычки задумываться в такой позе, Чонгуку приходилось ему давать ориентиры и координаты местности, чтобы он не расшиб лоб о землю. — Когда ты успел? — Не помню. Он же сам сказал — давно меня не видел. Чонгук не возвращается к этой теме, отмечая про себя сходство Лина с Юнги и то, что его друг вообще помнит имя и лицо парня из клуба. Они заходят в пустой дом, где единственным существом, которое ждёт приход человека, оказывается одинокая золотая рыбка по имени Долли. Чонгук неоднократно спрашивал Пака, как она умудряется оставаться до сих пор живой при таком-то хозяине. Чимин включает везде свет и проходит на кухню. Чонгук идёт за ним и ставит пакеты на стол, выуживая из них содержимое. Холодильник набит снизу доверху — отец Пака позаботился о пропитании сына, и еду в его отсутствие будет приносить его помощник, который ответственно отнесся к заданию. Только его сын игнорирует здоровую пищу — не считая баночки детского питания, куда он уже успел воткнуть палец и слизать с него порцию яблочного пюре с кислинкой — и предпочитает убить желудок чипсами пополам с соджу и вытащенной из бара бутылкой коньяка. — Как твой отец отреагировал на то, что ты ночуешь сегодня у меня? — Как и всегда. Чон-старший прислал ответную смс двадцать минут назад — «Гуки, поосторожнее там» и Чонгук прочитал между строк его скрытое послание — «не наделайте глупостей». — Ну, первая пошла, — крышечка, соскочив с горлышка бутылки с характерным звуком, отлетела на другой конец кухни. — У тебя вместо рук щупальца, что ли? — Чонгук покачивает головой и принимается искать крышку на полу. — Ага, с присосочками, — он демонстративно сжимает-разжимает ладонь. — Гук, забей. Потом найдётся. Чонгук слушается, понимая, что найдётся она случайным образом и именно старшим хозяином дома. Он открывает бутылку, присоединяясь к Чимину, и делает глоток. Сегодня они сидят в гостиной в окружении алкоголя, нескольких пепельниц, смятых упаковок из-под чипсов и с фантиками от конфет. Напротив дивана висит плазма, транслируя марш кадров с выключенным звуком, в смысл которых никто не вникает. Чимин почти подобрался к своей грани и ещё одна пара лишних бутылок выведет его из строя. Чонгук потягивает прохладный алкоголь со сладким привкусом и искоса смотрит, как Чимин подкуривает сбившуюся по счёту сигарету. Он рассматривает его осунувшееся лицо, усталость в покрасневших глазах и затаённое глубоко внутри одиночество, которое распечатывает свои замки в осанке, ленивом встряхивании сигареты над пепельницей и бессмысленном созерцании стены напротив. Вечеринка не пышет весельем и сущностью самого праздника. Здесь подавленность и тоска. Ближе к полуночи, когда большая часть бутылок была опустошена, из Чимина вырывается наигранный энтузиазм, просыпается вдохновение сотворить что-нибудь запретное законом, и Чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы поубавить его жизнерадостный пыл. Несколько светильников разбилось, когда он пытался повторить танец из одного популярного на YouTube ролика. Туда же прибавилась декоративная ваза с верхней полки книжного шкафа, которая не выдержала демонстрации пяти основных позиций ног в балете так же, как и виновник её крушения. Чонгуку пришлось подымать его с пола, так как он был не в состоянии принять твёрдую походку обычного человека. Чимин порывается написать какую-то воодушевленную речь своим старым знакомым с признанием о том, как они ему дороги и что он любит весь мир, но Чонгук отбирает телефон и стирает набранный с опечатками и ошибками текст. Он видит, как пьяного друга бросает из одной крайности в другую — тот начинает вспоминать всех тех, кто раньше обижал его в младшей школе и тут же оправдывает их и говорит, что надо уметь прощать и давать шанс, он улыбается и смеётся, а в следующую секунду его лицо искажается злостью и он причитает на несправедливость, творящуюся между людьми. Так тянется довольно долго, и Чонгук успевает даже протрезветь. Чимин продолжает изливать поток бессвязных мыслей. Будучи в такой стадии алкогольного опьянения, его не заносит на темы о любви и Чонгук понимает, что он, видимо, дав себе внутреннюю команду «чтобы ни случилось — никогда и ни за что», сходит с накаченного соджу ума на его глазах в попытках держаться изо всех сил и не разболтать лишнего. — Куда ты меня тащишь? — Чимин ворочает во рту языком, словно ему кто-то напихал туда камней. — Тебе баиньки пора, — Чонгук, закинув себе за шею его руку, а другой придерживая за талию, ведёт его на второй этаж в спальню. — Мгм. Они идут медленно, задерживаясь на каждой ступеньке. Чимин умудряется спотыкаться на ровном месте, но продолжает поднимать отяжелевшие ноги и продвигаться по коридору. — Как ты думаешь, что такое любовь? — Всё-таки не выдержал, — констатирует с улыбкой Чонгук, расстилая кровать, пока Чимин сидит на полу. — Ну? — Сейчас не подходящее время говорить. Ты в хлам, друг мой. — Только если чуть-чуть, — Чимин изображает это «чуть-чуть» большим и указательным пальцем, расстояние между которыми разделяет тонкая полоска пустого пространства. Чонгук садится на носочки перед ним, всматриваясь в хмельное лицо друга. — Ложись в кроватку. — Посиди со мной, — Чим хлопает ладонью по паркету рядом с собой слева. Чонгук тяжело вздыхает и присаживается на указанное место. Так они сидят несколько минут в тишине, нарушаемой передвижением секундной стрелки на овальных настенных часах. В комнате полумрак — только небольшой светильник горит над столом, освещая тетради, раскрытые книги, журналы и не убранную косметику. За окном просвистывает осенний ветер, кидая в стекла отмершие жухлые одеяния лета и качает из стороны в сторону кроны деревьев. Чонгук вдвойне ощущает тепло и спокойствие дома, прислушиваясь к завыванию погоды, и не завидует прохожим, которые по необъяснимым причинам могут оказаться на улице. — Чим, ты… Он не успевает закончить фразу — Чимин поворачивается, притягивает его к себе, сжимая ткань рубашки в кулак, и целует. Он не сразу спохватывается и понимает, что сейчас происходит. Его застали врасплох. Губы Чимина — слегка сухие и благодаря Юнги с заживающей ранкой на нижней губе — не двигаются, не пытаются углубить поцелуй. Чонгук чувствует, что хватка на рубашке не ослабла. Ткань складками стянулись в чиминовский кулак и облепила его кожу тугой плёнкой. Он видит, как Чимин с силой зажмурил глаза, видит подрагивающие ресницы и сведенные к переносице брови, как он замер, превратился в ледяную глыбу: дотронешься — рассыплется снежным песком. Чонгук не знает, как ему реагировать, в голове нет мыслей. Лишь ступор и растерянность. Он ждёт, когда Чимин сам разорвет невинный, в чем-то детский и целомудренный поцелуй. Успев досчитать до пяти, Чимин отодвигается и распластывается на полу, закрыв ладонями лицо. Чон проводит по губам языком, вбирая оставленный шлейф сладкого (шоколадное мороженое), горького (сигарета) и терпкого (глоток коньяка). Он не смотрит в сторону друга, он пытается сам разобраться, что сейчас, блять, произошло и, главное, зачем. Комната становится слишком маленькой, хочется спуститься вниз и выйти на пробежку под дождём, а не вступать в один из самых неловких разговоров. Он теряет ход времени и, когда молчать становится невыносимо, первым подаёт голос: — Это было... — Как инцест, — Чимин перебивает его, не отнимая рук от лица. — Я хотел сказать другое, но и это сойдёт. Они ведут диалог с минутными интервалами безмолвия между предложениями. — Какого хера? Чим садится, поджав под себя ноги. Чонгук замечает, что взгляд того немного прояснился. — Не знаю, что на меня нашло, — он избегает смотреть ему в глаза, перебирая большими пальцами рук. — Извини. Он интуитивно догадывается, что натолкнуло Чимина поцеловать его, но не собирается позволять себе спускать ему всё с рук. Он запускает пальцы в волосы и слегка их оттягивает, словно таким образом ситуация испарится и никому ничего не нужно будет говорить. — Гук, правда, я не хотел. — Зачем тогда себя заставил? — Я не знаю, — Чимин охватывает голову руками и раскачивается вперед-назад. — Я в дерьме. Я в таком дерьме, Гуки. Неловкость, смущение, страх просачиваются в душу Чонгука, когда он смотрит на такого Чимина, где от прежнего остались блеклые вымытые пряди красного. Он видит в его позе себя самого — потерянного, запутавшегося, стоящего на пути принятия и заключения мирного договора с ядом, который обещает ломать его приступами лишь на близком расстоянии с отравителем. И от этого ему хочется орать на него, остановить звучание хруста его стержня, стереть унизительную позу слабости, встряхивать его за плечи, пока он не вернётся к нему таким, каким был до появления Юнги. Но вместо этого Чонгук сгребает его в охапку, крепко обнимая, а Чимин, обмякнув всем телом, прикладывается лбом к его плечу.*****
У Тэхёна не получилось приехать так, как он обещал, и Чонгук чувствовал себя обманутым. Он так трудился в надежде порадовать хёна, услышать от него похвалу лично, увидеть его улыбку воочию, что после того, как Тэхён извинился перед ним и пообещал сделать что угодно за его прощение, всё враз перестало иметь значение и он сник, слоняясь от одного угла комнаты в другой. Результаты экзамена пришли их родителям, и те, особо не возлагая на них надежд, приятно были удивлены. Особенно отец Чимина, который, приехав из командировки, повёл сына в его любимый ресторан и увеличил лимит на кредитке. Впереди их ждало собеседование и томительное ожидание. Их отношения с Чимом не перестали быть прежними: колкости, дурачества и стёб остались, но дружба после той ночи переросла во что-то большее. Они чувствовали, как она упрочнилась между ними, стала гибче и серьёзней. Она доказывала — что бы ни случилось, можно открыться, не боясь быть отвергнутым и сидеть перед другом без масок, зная, что тебя выслушают от начала до конца. Никто из них не возвращался к воспоминанию о нелепой попытке Чимина забыться. Только иногда сам Чимин развертывал перед ними тот день и, прикрывая смущение, подкалывал Чонгука, будто желая удостовериться в прежнем отношении Чонгука к нему, что тот не испытывает отвращение и не зацикливается, как он, на некой произошедшей инородной близости между ними. — Гук, а это ведь был твой первый поцелуй, да? Они ходят по парку аттракционов в поисках сахарной ваты, потому что, по словам Чимина «только здесь продают настоящую сахарную вату». И это был, разумеется, важный повод выбраться в выходной день, несмотря на сильные ледяные порывы ветра и хныкающее уныние в ртутной плитке неба. — Зачем ты опять вернулся к этой теме? Он смотрит по сторонам, скользя глазами по окрашенной в яркие, но немного выцветшие и потрескавшиеся за лето, цвета детской карусели, где зависли в воздухе, соединенные с опорной конструкцией, искусственные металлические звери: конь, орёл, жираф, пёс, морской конёк. Вокруг почти нет людей — не сезон. Только они вдвоём как два долбоёба, пришли в такую погоду бродить по малолюдной местности. — Странно ощущать себя первопроходцем, — он касается пальцами своих губ и делает поддельное задумчивое выражение лица, а Чонгук прекрасно улавливает издевательскую ноту. — Либо ты сейчас заткнёшься, либо я тебя намотаю вокруг столба, как сахарную вату, которой здесь и в помине нет. В тот день они так и не купили Чимину желанную сладость из-за Чонгука, которому в один момент стало плохо — резкая острая боль будто проткнула ему висок, перед глазами очертания предметов смазались, и появилось странное непривычное состояние удушья. Он на секунду выпал из пространства, дезориентируясь и ничего не слыша вокруг — только встревоженный голос Чимина, повторяющий одно «Гуки», который пытался проникнуть через обступивший его плотный вакуум. Он начал погружаться в неведомое, в неясное, позволяя обволакивать себя органзой опьяняющего полусна. Мысль, бившаяся из одного угла черепной коробки в другой, голосила в панике, призывая на помощь неизвестно кого. «Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Не надо. Пусть это прекратится» Страх охватил его конечности: он боялся, что не выберется из этой клетки. Из этой смутно знакомой клетки. Но удар внутренней стороной ладони по щеке привёл его в чувство. Он часто заморгал и осмотрелся по сторонам. Может, пытаясь вспомнить, где он, а, может, пытаясь удостовериться, что он действительно находится здесь. — Гук, что с тобой? Ты как? Скорую вызвать? Отцу позвонить? — Чимин обеспокоено рассматривал его с паникой в глазах. До него только сейчас дошло, что он стоит коленями на асфальте и впускает кислород маленькими частыми порциями через приоткрытые губы. Он медленно поднялся с земли, позволяя придерживать себя за локоть, и поспешил успокоить его. — Всё нормально, Чимин. Наверное, недосып сказался, — закрыв глаза, Чонгук заставлял себя дышать в полную грудь — размеренно и спокойно. Холодный воздух колол лёгкие, но мир снова начал поворачивать громкость на максимум. Необъяснимое, эфемерное и неуловимое покинуло его так же внезапно, как и навестило. — Какой нахуй «недосып»? Ты себя со стороны не видел. Я подумал, что ты сейчас коней двинешь у меня на руках. Чонгук нуждался в ответах не меньше, чем Чимин, а то и больше. Это снова произошло, и он понятия не имел, что ему делать и как это предотвратить. Ещё через пару дней, когда ему и Чимину предстояло отправиться на собеседование, судьба решила вознаградить его за труд и терпение. Было раннее утро. Солнце заволокло жемчужной дымкой, и настроение погоды нагнетало на него дополнительную порцию сна. Чонгук услышал, как входная дверь захлопнулась, но открыл глаза только после того, как его посетила мысль: «Отец в такую рань да ещё в свой выходной и носа не покажет на улицу». Он откинул пуховое одеяло на другую сторону кровати и сонно потер глаза. Вставать совершенно не хотелось, но грохот в коридоре подтолкнул его встать и выйти за пределы комнаты. Он шёл босыми ногами по прохладному полу: аккуратно и тихо. Ему осталось пройти три ступеньки до последнего пролёта лестницы, но сердце Чонгука давно спустилось вниз, радостно подпрыгивая, когда он увидел родной профиль лица. Тэхён передвигал чемоданы в гостиную, изо всех сил стараясь не шуметь. Чонгук замер на месте, вцепившись рукой в гладкие деревянные перила. Лёгкие перешли на минимальный уровень потребления кислорода. Он жадно рассматривал хёна, не веря, что тот и впрямь перед ним, что это он сейчас распутывает молочного цвета шарф на крепкой смуглой шее и откидывает пряди русых волос со лба. Чонгук выхватывает любые изменения в его внешности и отмечает, что Тэхён сейчас без очков, хотя обычно он избавляется от них перед сном, что его волосы стали немного длиннее и всё также непослушно торчат в разные стороны, что чёрное ратиновое пальто только подчеркивает вязаный гольф карамельного цвета, когда он в принципе ненавидит надевать подобную одежду. В движениях Тэхёна — плавных, неспешных — Чонгук всеми фибрами души осознает, до чего же он скучал по нему. Это нельзя было выразить на бумаге, нельзя было завуализировать тоску под сотнями признаниями и сожалениями, нельзя было вместить бурю чувств в краткое и сухое «я скучаю». Чонгук не смеет пошевелиться. Когда Тэхён поворачивается к нему и наконец-то замечает его присутствие, весь поток эмоций, который заполнял душу, пока хён отсутствовал, обрушивается ему на голову. — Ты так и будешь там стоять или все же спустишься и обнимешь меня? Бархатный голос возвращает его к реальности. Тэхён улыбается ему и ждёт, когда он выйдет из образа соляного столба. Их взгляды пересекаются всего на секунду, потому что Чонгук не может выдержать длительного зрительного контакта с хёном. Он заранее знает, что проиграет. Поэтому он, без лишних слов, спускается вниз особо не чувствуя твёрдой поверхности под ногами и оказывается в объятиях хёна. На миг все барьеры исчезают и он с радостью поддается внутреннему сдерживаемому желанию. Он обвивает его шею руками, прижимает к себе и глубоко вдыхает запах духов Тэхёна, смешанных с холодным предзимним уличным ветром, будто это поможет ему удостовериться в реальности происходящего. Тэхён крепко обнимает его в ответ, взлохмачивая волосы на макушке. — Я скучал по тебе. — И я по тебе скучал, Гуки.
