9
9 августа 2019 г., 17:33
За окном, где зияла чернота прохладного летнего вечера, город зажёгся звёздной пылью из тысячи лампочек, уличных фонарей, подсветок рекламных баннеров и слепящих глаза фар машин. В холодильнике достигал своей готовности фруктовый лёд, который хён делал почти весь день, потому что Чонгук, предоставляя всего себя в помощь старшему, только маячил перед глазами и мешал, опрокидывая нечаянно ту или иную посуду, пересыпая сверх требуемого ингредиенты или, наоборот, исключая что-либо одно из рецепта. День прошёл плавно и монотонно, без каких-нибудь подземных толчков, нарушающих ритмичный уклад тихой жизни. Кроме одного незначительного. Их родители сейчас находились внизу в гостиной, пока Тэхён обрабатывал царапины и расчёсы Чонгука в ванной.
— Когда это началось?
Тэхён разрывал третью упаковку со спиртовой салфеткой, а Чонгук рассматривал внутреннюю поверхность ванны, белизна которой из-за падающего на неё света лампочки резала глаза.
Он старается не смотреть на хёна. Ему стыдно и неловко, что он видит его таким уязвленным. Что он видит его таким жалким и беззащитным.
— Хён, здесь не о чем переживать. Возможно, это просто аллергия на что-то. Ты опять раздуваешь из ничего проблему, — он считает разветвленные ветки на несимметричном рисунке, въевшегося в выбеленный песок мраморной плитки. Они переходят в расколы, потом напоминают чем-то срезы скал или раздробленное на десятки мелких ледников озеро.
— В прошлый раз твоя аллергия просто пошла воспалениями и мне пришлось отдирать твою футболку от спины. Или мне напомнить? — тон, с каким это было сказано, передаёт и беспокойство, и недовольство, и нежелание слушать пререкания. Чонгук старается помалкивать, чтобы не расстроить его ещё больше. Он помнит, и ему становится паршивее на душе. — Мне повторить вопрос, Гуки?
— Хён, я не знаю. Правда, — Чонгук с досадой на себя отворачивается от старшего, но боковым зрением улавливает, что Тэхён внимательно смотрит на него, выискивая ложь во всей его позе, отчего он внутренне подбирается и готовится к немедленному — заранее проигрышному, потому что дверь заперта — побегу. Он не выносит пронизывающих взглядов хёна на его полуголое тело, которое, к тому же, обезображено им самим. — Прекрати на меня так смотреть.
— Как?
— Как ты сейчас смотришь.
Тэхён в ответ вздыхает и приступает к обеззараживанию очередной продольной ранки. Чонгук терпит жжение на плечах и лопатках, а затем и холод мазей. Он иногда вздрагивает, когда хён проходится подушечками пальцев вокруг царапин. Они не говорят друг с другом до тех пор, пока Тэхён не складывает всё обратно в аптечку и не ставит её в нишу, заперев дверцей с зеркалом, которое отражает сидящего на краю ванны Чонгука.
— Гуки, у тебя всё хорошо? — Тэхён поворачивается к нему и скрещивает руки на груди.
— Ты лучше меня осведомлён о моём состоянии, хён. Я в полном порядке.
— В прошлый раз ты тоже самое говорил.
Чонгук вместо ответа аккуратно натягивает на себя футболку, а сверху — ультрамариновый бомбер Тэхёна. Он не хочет говорить на эту тему. Он хочет лечь в кровать и завернуться гусеницей в одеяло, скрывшись от всех вопросов и от целого мира разом.
— Гуки.
— Хён, всё хорошо.
Он встаёт и идёт к двери немного неровной от длительного сидения походкой. Тэхён не останавливает его, только провожает недоверчивым взглядом.
Фруктовый лёд так и остался нетронутым, потому что предвкушение сладкого ледяного онемения на языке прервалось в момент, когда Тэхён вошёл без предупреждения в комнату и увидел его без рубашки. Тогда Чонгук смутился, попытался стать незаметным и прикрыться отброшенной на пол одеждой, но хён успел заметить покрасневшие обрывки, взбирающиеся на его плечи. И понеслись вопросы и осуждения, что он скрыл от него такое.
Чонгук не отдавал себе отчёт в том, что делал. Он фактически не помнил, когда всё началось, и замечал изменения тогда, когда кожа на спине стягивалась или чесалась пуще прежнего, или когда на светлых футболках он замечал смазанные следы поврежденной корки с ран, или когда под ногтями и на пальцах оставалась липкая кровь. Он мог сдирать ногтями с себя кожу, будучи увлеченным подготовкой к тесту, а результаты своей работы лицезреть потом на руках и тетрадях, где оставались красные отпечатки. Его начинала душить паника, когда он, извернувшись, смотрел через плечо на своё отражение в зеркале в ванной. И больше всего его беспокоил факт того, что он не просто расчёсывал себя, делая отметины рассыпавшихся островов — он мог выгнуть скрепку и тупым концом с силой проезжаться по коже, задевая старые ранки и делая новые. Тэхён это тоже отметил и пришёл в ужас. Он допрашивал Чонгука, у которого была на всё пара тупейших отговорок — аллергия или укусы насекомых. Да, он не надеялся, что ему поверят, но это лучше, чем ввязываться в разговор и искать ответы, которых у него не было. Тэхён не мог толком ничего вытянуть из младшего, он даже грозился рассказать обо всём отцу, но Чонгук стоял на своём и отрицал реальность. И поэтому, также как и в прошлый раз, хён обклеивал его повязками, пластырями, и последующие три дня не отходил от него с допросами.
Чонгук просыпается от атакующих его лицо золотых распушенных лучей и потягивается в кровати, крепко зажмурившись. Со вчерашнего дня у него каникулы, и первую неделю он может себе позволить расслабиться, просыпаясь позже обычного. Тэхён давал ему такую поблажку, а потом всё равно залетал вихрем в комнату и не отставал от него, пока он не встанет. Но из-за самовредительства планы рушатся, и хён не даёт ему спуску. Он не оставляет Чонгука наедине с собой, следя за каждым шагом, что начинает раздражать последнего. Ему за счастье находиться с ним наедине часами напролёт, но, когда старший исподтишка смотрит, говорит без умолку о его состоянии, залезает ему в голову — он хочет засунуть в рот Тэхёна кляп и наконец-то наслаждаться его присутствием рядом с собой.
— Доброе утро, Гуки, — хён стоит в дверях, одетый в растянувшуюся васильковую пижаму в белых кучевых облачках.
— Доброе, — он садится в кровати и сонно на него смотрит.
Никаких ранних щекоток, никакого обвивания его тела конечностями, никакого смеха на ухо. Только перевязка и осмотр на новые порезы и расчёсы. Его тело уже напоминает втулку для наматывания пластырей, так что навредить он может разве что повязкам и пижаме.
— Сегодня у меня дополнительные курсы, так что тебе придётся одному слоняться по дому, пока я не приду.
Тэхён ставит стакан апельсинового сока перед младшим братом, который похрустывает шоколадными крекерами, сидя за обеденным столом.
— Сейчас каникулы, хён. Какие курсы?
— У меня осенью экзамен. Забыл?
— И?
— И мне нужно готовиться к нему.
Чонгук возводит очи горе и отправляет в рот порцию мучной радости. Тэхён потягивает горячий сладкий кофе и смотрит на него поверх чашки.
— Что? — Чонгук зажимает хрустящую вредность между губами и изгибает бровь, предчувствуя поток уже знакомых наставлений.
— Может, Чимину позвонишь? Готов поспорить, что он также шатается без дела.
— Ищешь няньку себе на замену?
— Просто волнуюсь.
Чонгук хмыкает и складывает на столе из крекеров подобие форта. Тэхён допивает кофе и идёт наверх переодеваться, оставляя его разрушать только что выложенную постройку. На подушечки пальцев ложится тонкий слой жира от крекеров с мелкой крошкой, а на дно души осадком падают мысли. Хён рядом с ним, он заботится о нём, но также он чувствует, как тот ускользает от него. Медленно, незаметно, просачиваясь по капле между скинутых камней его эгоизма и собственничества. Он не в силах задержать время и замедлить процесс. Он не в силах запереть хёна в его же комнате, отгораживая от внешней суеты и искушений, которые могут подточить их связь. Он боится, мечется в своей темнице и трясется от страха, когда хён бросит его. Когда некому будет приструнить его внутренних гиен и демонов. Когда он останется без причала и громадные волны затащат его в свою бездну. Когда он будет совершенно один в темноте. Без него.
Тэхён удвоил внимание к учёбе и большую часть времени посвящал подготовительным курсам. В последние месяцы свободные от расписания выходные он отдавал не Чонгуку, а друзьям — некоторых из них он даже не знал в лицо. Они встречались за отученный семестр либо за завтраком, либо за ужином. Они не вели разговоров, не спорили, не дурачились как раньше, потому что Тэхён уставал и обычно, расправившись с заданным на день комплексом работы, вырубался прежде, чем голова касалась подушки. Чонгуку было одиноко и если бы не Чимин, он давно бы уже дал себе волю и слетел с катушек. Он вручал себя пыткам ревности. Было невыносимо осознавать, что кто-то незнакомый ему знает о его хёне больше, чем он. Что кто-то слышит его смех чаще, чем он. Однажды, когда Чимин потащил Чонгука после школы на поиски заведения, которое могло бы вместить все требования переборчивого Пака, он натолкнулся на благодатную почву, где все страхи могли с легкостью превращаться в монстров с заточенными когтями и проникать за завесу реальности. Зайдя в пятое по счёту кафе с чёрным попугаем на вывеске, они столкнулись там с Тэхёном и его друзьями, которые расслаблялись после тяжелой контрольной недели, пробуя разноцветные молочные коктейли. Хён заметил их и пригласил к ним за столик. Новые и старые лица приветливо им улыбнулись и втянули в разговор. Чимин был рад новому знакомству и не прекращал трещать своим запасом историй перед неожиданно появившимися слушателями, а Чонгука в момент, когда незнакомый парень обменялся с Тэхёном шуткой, понятной только им двоим, кольнула ярость, ревность, смятение и захлестнуло желание сгрести его в охапку и потащить домой. Но он продолжал улыбаться и делать вид, что он находится среди них, а сам в это время сжимал кулаки под столом от бессилия что-нибудь изменить и обратить внимание Тэхёна на себя одного.
Возможно, что это и была та самая причина. Причина, по которой человека, которого он любит, жадно разделяют между собой окружающие, отдавая ему ничтожные части. Или дело было в том, что он должен мириться с кипучей социальной жизнью хёна и скрывать от него свои больные неправильные чувства.
Его разрывало изнутри. На клочки. Вялым, пропитанным самобичеванием и самоуничтожением, движением. Чонгук не сопротивлялся и ждал. Но чего именно — ответ дать не мог. Где-то в самой глубине души, куда разум боится заглянуть и где мысли не успевают материализоваться, тая на прозрачном слоге, Чонгук ощущал пульсацию неизбежного.
Его бросят, выбьют песчаную почву из-под ног и лишат воздуха.
*****
— Гуки, — Чимин вымучено протягивает его имя, пока он занят соцерзанием мелькающих на мосту машин под зноем солнца. — Что? — Мне скучно. — Это не смертельно. Чимин лежит на земле, закинув руки за голову, и смотрит в синее небо, где кучевые облака, как пятна Роршаха, меняют форму, постепенно соединяясь друг с другом. Чонгук сидит рядом, перебирая в руке сорванные травинки, и отщипывает от их тел кусочки, чтобы бросить в объятия ветра. Чонгук послушал хёна и выманил Пака из своей комнаты на улицу. Теперь им скучно вдвоём. Каникулы только начались, а они, как ни странно, согласны вернуться в школу, только бы занять себя чем-нибудь. Что Чимину, что Чонгуку надоели книги, интернет, видеоигры и околачивание в четырёх стенах. У первого кроме Чонгука больше не было близких друзей — сотня одноразовых знакомых не в счёт, — а у второго не было желания что-либо делать. — Нам необходимы приключения. — Мы можем спокойно обойтись без них. — Где твой дух авантюризма? — Пак срывает пучок травы и кидает его в спину Чонгука. — С последнего раза ничего не осталось. Чонгук сам не ожидал, что сможет сблизиться с кем-то помимо Тэхёна. Он не предполагал, что Чимин сумеет наладить с ним связь, особо не применяя никаких трудоемких методов. Он просто взял и беспардонно ввалился в его жизнь, ломая двери. После того, как Чонгук заступился за Чимина на глазах у всей школы, конечным результатом были слухи о них двоих и косые взгляды. Но, несмотря на это, больше никто не посмел приставать к Паку, даже если он сам лез первым, потому что знали — где Пак, там поблизости ходит Чонгук. Парочка сумасшедших. Их дружба началась с того, что Чимин первым затягивал его в бессмысленные, а иногда откровенные, разговоры, не заботясь о том, что самообладание Чонгука может разойтись по швам и он впечатает его лицо в парту или в стену, сделав тем самым вклад в искусство — барельеф Пак Чимина как доказательство предела человеческому терпению. Второй ступенью налаживания контакта с Чонгуком было то, что Чимин, провожаемый десятками пар глаз, в наглую подсаживался к нему за столиком в столовой. И не суть важно, если Чонгук не слушал его, игнорировал или вообще, когда был не в духе, посылал его в живописные места. Спустя месяц стало ясно, что он привык к лепету навязчивого одноклассника и перестал возражать появлению подобного безбашенного хвоста за спиной. Отчего-то ему нравилось общество этого странного парня с тараканами у руля, и он не смог толком вспомнить, когда впервые откликнулся на приглашение Чимина отправиться куда-нибудь после школы на поиски чего-нибудь веселого. И не мог он вспомнить, когда общение вне школы, обмен номерами и встречи на выходных стало привычным явлением. — Как на счёт интернет-клуба? — Кто-то недавно ныл, что его тошнит от самого звучания этих слов. — Можем покопошиться в траве и выискать 150 видов насекомых, чтобы потом вклеить их в тетрадочку и подарить нашему биологу, — он принимает сидячее положение и толкается плечом в Чонгука. — Как тебе такая идея? — Нахера? — Чтобы наладить личную жизнь человеку. Чонгук вопросительно смотрит, не в состоянии связать одно с другим. — И как это ему поможет? — Он же слюной исходит, когда речь заходит о новых видах мошек, препарировании лягушек и обсуждении пожелтевших ключиц дрозда. Не удивлюсь, если он дрочит на картинки в учебниках, — Чимин заливается мелодичным смехом, когда видит скривившуюся физиономию Чонгука, который невольно представил педантичного жилистого учителя с крючковатым носом за компрометирующим занятием. — Неужели ты не замечал его нездоровый интерес? — Ты опять видишь то, чего нет, — он трёт переносицу двумя пальцами, закрыв глаза. — Это можно проверить. — Хочешь нарядиться птичкой и соблазнить его? — Не совсем, но предложение отклонять не стану. Они препираются обычным образом, не придя ни к какому решению и меняют обзор с заросшей зеленью земли под мостом на пыльные улицы, обсаженные по бокам разнообразными заведениями и магазинами. Им абсолютно нечего делать, потому что, если Чонгук не в настроении, то никакая затея Чимина — какой бы сногсшибательный сценарий она не несла — не воплотится в жизнь. Дороги раздваиваются, сужаются, поднимаются верх и сползают вниз и в итоге они стоят перед домом Чонгука. Золотая палитра, склонившись ближе к горизонту, переключает цвета к более насыщенному и густому. Внутри пустого дома зависают в цитрусовом воздухе пылинки, греясь в уходящем на покой дне. Чонгук достаёт прохладную бутылку воды и идёт в гостиную, где на диване развалился в уставшей от долгой ходьбы позе Чимин. Он отпивает немного и протягивает её Чимину. — Невозможно провести все оставшиеся каникулы вот так, — Пак утоляет жажду и откидывает голову на спинку дивана. Чонгук сидит рядом в мягком пружинистом кресле и неопределенно мычит в ответ, вперяя взгляд в люстру под потолком. — Ты неважно выглядишь, друг. Кому, как не тебе, нужно развеяться. — Угу. Он боковым зрением видит, что Чимин наблюдает за ним, закрыв лоб тыльной стороной ладони, но не хочет ни на что реагировать и отвечать на ряд ожидаемых вопросов. А они последуют целым парадом, потому что иногда ему казалось, что Чимин больше заинтересован в удачном исходе с хёном, чем он сам. Чонгук не сразу рассказал Тэхёну о своём новом друге — на тот момент он даже не относил это определение к Паку. Всё случилось само собой под влиянием стечения обстоятельств. Не доходя пару кварталов до своего дома после тренировки в бассейне, он обнаружил в переулке скрючившегося на земле Чимина. Тот не двигался, обхватив себя руками, и лежал на пыльной земле возле своей же рвоты. В который раз яркость его волос привлекла внимание Чонгука, и он подошёл ближе. Чимин вздрогнул, когда Чонгук дотронулся до его плеча, и резко повернул голову со страхом в глазах — страха от нового града ударов по телу. Видеть его у Чимина было непривычно. — Ты опять вляпался в очередное дерьмо? — только и сказал Чонгук, помогая ему встать с земли. Нос Чимина кровоточил, а нижняя губа распухла. Он вытирал подбородок рукавом рубашки, натирая кожу до покраснения и возвращал прежнего себя, натягивая свою белозубую ухмылку на лицо. — Херовый из тебя супергерой, Чон. Постоянно опаздываешь. — Ты забыл оставить расписание. Я не знал, в котором часу жизнь будет тебя радовать. Чимин издал сардонический смешок и, прихрамывая на правую ногу, вышел следом за ним. Медленно продвигаясь по дороге, он расспрашивал Пака о том, кто довёл его до такого состояния, и не сразу нашёлся что ответить, когда Чимин сказал, что это были незнакомые ему парни (явно уже не школьники), которым просто не понравилось, что он прошёл мимо. До дома Чимина нужно было проехать пять автобусных остановок и пройти три квартала, а у того не было ни сил свершить подобный марафон, ни денег. Именно тогда Чимин первый раз попал в его дом. И, может, всё было к лучшему, когда Тэхён пришёл раньше и застал их матерящихся на кухне, когда он пытался обработать ссадины уворачивающемуся Чимину и матом приказывал ему сидеть смирно, и не было надобности в неловком объяснении. Он моментально стушевался после тэхёнового вопроса «что здесь происходит?», а Пак, принося извинения за оказанные неудобства и становясь приветливым пушистым зверьком, заверял его хёна, что нет причин волноваться, и ни в какую больницу его отвозить не надо. Он был с одной стороны рад, что всё так разрешилось и вздохнул с облегчением. С другой — Чонгуку хотелось придушить Чимина, который преувеличенно морщился и ныл — только бы Тэхён ещё разок прошелся по уже обработанному месту и подул на него, а также пожалеть, что сжалился над этим неблагодарным и привёл его в свой дом. У него появился серьезный повод для беспокойства, видя, как его хён и Чимин мило разговаривают. Тэхён всегда был дружелюбным и приветливым. Чимин тоже, но дружелюбность его имела в большинстве случаев подоплёку иного рода. Он боялся, что Паком могут завладеть такие же чувства, как и у него, что он может влюбиться в хёна и осмелиться претендовать на его сердце, невзирая на тот факт, что Тэхёну нравятся девушки. — У тебя охуенный брат, ты знал? Чимин потягивал через трубочку приготовленный Тэхёном какао, пока Чонгук недобро стрелял чёрными глазами в его сторону. Ему Тэхён какао не приготовил. И плевать, что он не любит этот напиток. Дело принципа. Пак сидел на диване с пластырями на лице и, не смотря на дискомфорт в губе, улыбался. — Даже не думай подбивать к нему клинья, понял? — он сидел на левой стороне дивана и буравил профиль Пака. — А если не понял? — Чимин ехидно сощурил глаза. — Тогда я стану твоим ночным кошмаром. — Обернешься женщиной и изнасилуешь меня? Чонгук в ответ изогнул бровь. Спустя какое-то время он понял, что оснований для паники нет, когда убеждается, что, кроме дружеских чувств Чимин ничего более не питает к Тэхёну. Но сомнения полностью его не покидали, ведь хён выделяется завидной внешностью, а Чимину нравится смотреть на красивых парней. Когда Чонгук спросил его об этом, то он лишь рассмеялся, сказав, что каким бы очаровательным Тэхён не был, такие правильные мальчики не для него. — Но все равно жаль, что твой брат не гей. Такая потеря, — и пока Чимин театрально сокрушался по недостаче в своем радужном легионе подобного бойца, Чонгук со спокойной душой кинул в него подушку. Всё продолжало идти своим чередом. До минуты, пригвоздившей его к полу и заставляющей покрываться холодным потом, когда Чимин раскусил его. Сложил два и два. Собрал пазлы из прежних проколов, где он позволял себе при посторонних задерживать взгляд на Тэхёне дольше положенного. Неправильный взгляд. Чимин произнёс причину его бессонных ночей, паники, страха и отвращения к себе так легко, словно речь шла о чем-то будничном и незначительном. Он будто сорвал одним движением руки защитный саван, придававший его чувствам значимость, некую монументальность, пустившую гладкие мраморные корни глубоко в душу. — Ты влюблён в своего брата, — не то вопрос, не то утверждение. Они были дома у Чонгука и разбирали новые темы по математике под руководством Тэхёна, который ненадолго ушёл в свою комнату продиктовать готовые ответы для самоподготовки однокласснику на другом конце мобильной связи. Чонгук застыл с карандашом в руке и молился о том, что ему это послышалось. — Блять. В самом деле? — Чимин сначала недоверчиво фыркнул, а потом открыл рот от сидящего перед ним доказательства, которое утвердительно кричало в окаменевшем теле Чонгука с потерей голоса. Его наполнял до кончиков ушей жар стыда и тревоги, что Чимин с отвращением отвернется от него. Он не мог ничего сказать. Язык не слушался приказов, а горло будто сдавило. Чонгук сидел перед ним затравленным зверьком, не смея поднять глаз и пялился в абстрактный узор на ковре под ним. Вот сейчас Чимин скажет, что он больной урод и, возможно, расскажет всем остальным, включая в первую очередь Тэхёна. Сейчас он подтвердит его мысли о самом себе и вынесет вердикт. Паника пропитывала тело, а руки простреливала дрожь, поэтому он был вынужден натянуть на них рукава толстовки и сцепить в замок. — И давно? — тишина заполнилась между ними громом заданного вопроса. — Пожалуйста, не надо, — меньше всего на свете ему хотелось обсуждать свои чувства. Первый раз он кому-то, кроме хёна, говорит «пожалуйста» и первый раз оказывается загнанным в тупик. — А он знает об этом? — Надеюсь, что нет. — Значит, он либо слеп, либо специально делает вид, что не замечает ничего, потому что, Гуки, ты охуеть как себя компрометируешь. Чонгук зарылся лицом в ладони и шумно выдохнул. Как бы ему хотелось испариться, смешаться с кислородом и вылететь сквозняком в окно, а не участвовать в разделении своей тайны с другим. Он словно стоял на помосте перед тысячной толпой совершенно голый и ждал, когда камни в руках безликих людей взметнутся в воздух и полетят в него. — Знаешь, хуже было бы, если он приходился бы тебе родным братом, а так есть шанс, — Чимин взял свой подбородок двумя пальцами и в размышлениях нахмурил брови. — Пообещай, что никому не расскажешь. Он не знал, как выглядел со стороны. Возможно, его униженная жалкая поза или просящий взгляд вернули Чимину сосредоточенный облик. Возможно, на самом деле его взгляд оголял настоящего двойника — убогого, придавленного обреченностью ситуации, панцирь которого покрывался стеклянными трещинами и поэтому заставил снять с Чимина маску легкомыслия. Пак участливо, со всей серьезностью, смотрел на него. — Ты думаешь, я могу так поступить с тобой? — Чонгук ничего не ответил, и он продолжил: — Может, я и веду себя как придурок, но вряд ли меня можно причислить к списку мудил. — Полагаю, ответ «да»? — А может быть иначе? — Что может быть иначе? Тэхён стоял в проёме двери и переводил взгляд с одного на другого. Чонгука начал душить внезапный приступ кашля, а Чимина, наконец, заинтересовал учебник, и он стал лениво переворачивать страницы. — Не бери в голову, хён, — Пак обвёл пальцем формулы, заключённые в синих рамочках и улыбнулся Тэхёну. — Мы спорили на тему неких гипотез касательно твоей задачки. — Да, так я вам и поверил. Тэхён сел возле покрасневшего Чонгука и вызволил из его пальцев карандаш, который он взял, чтобы занять чем-нибудь до сих пор трясущиеся руки. Оставшиеся часы Чонгук кожей ощущал всеподмечающий взгляд Чимина и старался не смотреть в его сторону так же, как и в сторону Тэхёна. Все объяснения растворялись в потерянных мыслях, и он включился в реальность, когда Чимину пора было уходить домой. Он неловко попрощался с ним, и последующие дни держался на расстоянии, стараясь близко к себе не подпускать. Но с Чимином стратегия игнора не прокатила. Он лип хуже банного листа и силой перетягивал его внимание на себя. В конце концов, удостоверившись, что он никому не собирается рассказывать его секрет, Чонгук не без страха и недоверия все же разрешил себе принять Чимина. И ему ещё не случилось пожалеть. — Как Тэхён-хён? ― Чимин делает очередной глоток холодной воды, не отводя от него взгляд. — Не ходи вокруг да около, — он устало трёт виски. — Ладно, — Чимин принимает удобную позу для длинного разговора — он садится вполоборота и подпирает ладонью подбородок, уперев локоть в спинку дивана, — что между вами происходит? — Ничего. — А сразу и не скажешь. — Между нами действительно ничего не происходит. Он постоянно занят, так что мы перекидываемся парой фраз утром и вечером. — Оу, — Чимин вскидывает брови и с какой-то толикой жалости смотрит на него. — А я уже настроился на душещипательную драму. — То есть одно то, что я влюблён в хёна недостаточно для уровня драмы? — Это трагедия. Чонгук вымучено улыбнулся в ответ. — Давай пойдём завтра вечером к Донгу? — Нет. — Тебе надо отвлечься и заметить другие грани жизни. — И этой гранью жизни должен стать поход к твоему дружку? Ещё более ебанутому, чем ты. — Он мне не «дружок». — А кто? — Мы типа просто тра... — Заткнись. Чонгук не горел желанием услышать даже край кусочка из личной жизни Чимина, хотя тот и не посвящал его в детали. Только констатировал факт, что он давно не девственник, появляясь перед ним с отметинами на шее или приходя утром в школу с затраханным видом. Чонгук понятия не имел и не хотел знать, где Чимин находит себе партнёров, но точно знал, что они старше его. И было интересно, насколько они старше, что не боялись затаскивать в постель несовершеннолетнего парня с внешностью ребёнка — скрытое за одеждой подкаченное тело не в счёт. Чимин познакомил его только с одним из неизвестного числа парней, и тот ему не понравился. Наверное, Чонгук вызвал такие же ответные чувства и у Донгу, который любил выводить его из равновесия, когда Чимин уходил что-то перетащить из спальни в гостиную или шёл на кухню за чем-нибудь съестным, а потом играл хорошего малого при своём «Минни». Донгу был на четыре года старше их и учился на первом курсе университета. Чонгук не совсем понимал, зачем студенту тратить время на школьника, который даже ещё в старшую школу не поступил, но, если Чимина всё устраивало, и никто не страдал, то и докапываться до истины не было нужды. Правда, чокнутость дружка Пака настораживала даже Чонгука. Тот запросто мог под желание разбить чью-нибудь машину кирпичом или стащить незначительную вещь в супермаркете ради получения острых ощущений, или выпить селитру под одобрительный рёв толпы на вечеринке, а затем лежать на койке под капельницей в частной клинике своего отца. Он делал вещи и похуже, о которых Чимин не хотел рассказывать и быстро заминал натужным смехом или глупой шуткой вступление Донгу к той или иной истории, пока Чонгук внимательно смотрел на плохую игру друга. Когда он впервые увидел Донгу на вечеринке, куда Чимин его поволок под предлогом «тебе нужно расслабиться» и провёл с ним несколько принудительных минут за бессмысленным перекидыванием фраз — тот явно был не только под действием алкоголя, — он только спросил державшего его за локоть Чимина — "где ты умудрился его найти?", и получил толчок пальцами под рёбра. — Ну, так как? — Нет. — Гуки, — Чимин по-детски захныкал и скривил просящую рожицу. — Ты знаешь, как я отношусь к этим вечеринкам и к твоему парню. — Он мне не парень. — Ладно. Не парню. Он устал повторять из раза в раз своё отношение к этим сборищам, где они — даже с подобранной одеждой, часовой укладкой и нанесением макияжа под чётким руководством Чимина — не вписывались ни в один угол. Их возраст выделялся на фоне собравшихся там людей — более высоких, более взрослых, более раскованных и самоуверенных. В отличие от Чимина он попросту терялся и замыкался в себе, выставляя невидимые шипы и обвиваясь колючей проволокой, когда кто-то подходил и заводил с ним диалог. Ему было некомфортно. Громкая музыка вызывала головную боль, а от половины выпитой бутылки пива его, под аккомпанемент смеха, криков, ритмичного выбивания ног под попсовый трек и плотного шлейфа запахов, и вовсе начинало мутить и садить на карусель. Чонгук ненавидел всё это, но шёл туда отчасти из-за Чимина, а отчасти потому, что в какой-то степени он — хоть и продолжал отрицать — мог забыться, растворившись в незнакомых лицах, одноразовых дежурных улыбочках, похабных взглядах, скользящих по его телу и позволять чужим рукам наполнять прохладный стакан перед ним снова и снова. И, когда сознание теряло чёткое изображение, он, несмотря на это, держал над собой контроль и старался не приближаться к черте, за которой ситуация могла обернуться против него. Чимин восхищался им за такую прирожденную способность и поэтому смело позволял себе напиваться в хлам и слюнявить его плечо, в то время как Чонгук нёс его на своей спине, спотыкаясь о каждый камень и приветствуя в поклоне очередной фонарный столб. — Как я могу пойти без тебя? — Но ты ведь как-то же ходишь к Донгу без меня? И справляешься. — Это другое. — Значит, ты согласен, что без моего присутствия все вечеринки Донгу — говно? — Отчасти, — Чимин поджимает нижнюю губу, как всегда, когда не хочет признавать правоту другого человека. — Тогда зачем нам туда ходить? — Чтобы отличить пятницу от понедельника. Чонгук издаёт драматический вздох, и Чимин принимает это за поражение.*****
На следующий день Чимин разворачивает в его комнате военный лагерь. Он притащил для благих целей уже знакомый Чонгуку дорожный ярко-оранжевого цвета чемодан, в котором поместилась вся паковская косметика и аксессуары. Чонгук сидит, поджав ноги, на вращающемся стуле и в ступоре провожает взглядом вылетающую из шкафа одежду. — Поверить не могу, что человек может так себя ограничивать! — Пак выныривает из глубин шкафа с недовольным лицом, держа двумя пальцами его любимую чёрную футболку, отличающуюся от остальных принтом китайского иероглифа. — Неужели ты до сих пор не обновил гардероб? — Хватит капать мне на мозг! Нормальная одежда. Я не на свидание собираюсь. Чонгук терпеть не мог, когда он превращался в модного критика и порывался вывалить его вещи из окна. Да, он не был ярым шопоголиком, как Чим, но не ощущал недостатка в одежде. — А если бы ты сейчас на свидание шёл? — Но не иду же, так что отвали. В отличие от Чимина, он предпочитал спортивный неброский стиль, в котором можно себя свободно чувствовать, а не ходить, зажатым в тиски и натирать тело кожаными штанами или с трудом дышать из-за обтягивающей рубашки. Он не понимал, зачем тратить столько сил ради того, чтобы прийти, выпить, поглазеть на пошатывающихся студентов и вернуться обратно домой. Но с Чимином было бесполезно спорить. — Ты вынуждаешь меня залезть в гардероб Тэхён-хёна. — Не смей. — Почему? — Пак тянет хитрую улыбочку: — Только представь — мы сможем определить степень вашего родства: если у него такой же хлам в шкафу, значит, вы точно приходитесь друг другу родственниками. — Боже, надеюсь, ты не пойдёшь в генетики. Брошенная в него футболка падает аккурат прямо на лицо. Он резко отбрасывает её на пол и успевает увидеть перед собой закрывающиеся двери, по ту сторону которых Пак звонко зовёт хёна по имени. Пока Чимин щебечет Тэхёну просьбу на весь коридор, его лицо само собой погружается в ладонь. — А к кому именно вы собираетесь на вечеринку? Тэхён, оперевшись поясницей о край стола, наблюдает за бегающим из комнаты в комнату Чимином, чей энтузиазм разливается по всему дому, и не скрывает в голосе беспокойства. — Это один из старых друзей Чимина, — ложь срывается легко в надежде, что дальнейшие расспросы на этом прекратятся. — Вот как. — Хён, у тебя такое лицо, будто я впервые выхожу самостоятельно на улицу. Чонгук укоризненно смотрит на него, но заметив его рассеянный взгляд, понимает, что тот боится и не хочет его никуда отпускать. Возможно, что хён считает это плохой идеей в его-то нынешнем состоянии, но также не спешит останавливать процессию по смене нарядов, потому что в глубине души надеется, что Чонгуку новые знакомства не навредят, а помогут. — Я могу остаться. Одно слово Тэхёна, и он невозмутимо выпроводит Чимина за дверь, переоденется, развалится на кровати хёна и будет смотреть, как тот понемногу засыпает над тетрадями, придерживая голову рукой. — Нет, иди. Тебе не помешает проветриться. — Уверен? Это ведь друзья Чимина, — он делает акцент на имени друга и надеется услышать заветное «останься», склоняя его к беспокойству о себе. — Тогда просто будьте осторожнее, — Тэхён прекращает разговор улыбкой и выходит за пределы комнаты, чтобы не мешать Паку колдовать над его преображением, а Чонгуку на это предательство остаётся лишь недовольно морщить нос. Чимин отобрал на своё усмотрение несколько элементов гардероба Тэхёна, который дал зелёный свет на разворачивание его собственности, и теперь он с самодовольной ухмылкой приставляет к его телу одежду хёна — в основном лишь рубашки и футболки. — И из-за этого столько крика? У меня почти такая же одежда, — он косится на него, критически рассматривающего его в зеркале с приложенной к груди белой свободной полупрозрачной рубашкой. — Такая да не такая. У хёна она утонченнее и с изыском, — он закусывает губу и меняет ещё несколько элементов, пока не останавливается на первом варианте. — То, что нужно. Одевайся. Чимин кидает ему чёрные рваные джинсы на коленях, и он, под его одобрительный кивок, снимает одежду, повернувшись спиной к стене. Он быстро застегивает пуговицы рубашки, которая свободно болтается на нём, доходя почти до середины бедра, пока Чимин подбирает ему цвет карандаша для глаз, и хочет верить, что ткань достаточно плотная, чтобы скрыть пластыри. Он покорно садится на стул и вверяет свое лицо маленьким ручкам Чимина, который довольно хмыкает, цокает и наносит легким штрихом макияж. — Объясни, зачем это нужно? — Надо, — он держит подводку между зубами на манер сигареты и выдавливает увлажняющую основу для лица себе в ладонь. — Чимин, — он отстраняется и выразительно смотрит, — тебе не кажется, что вот это вот всё немного слишком? — В самый раз. Закрой глаза и доверься мне. Пак щелкает его по лбу, и он подчиняется, сам не понимая, как мог подписаться на подобное. Он терпит теплые прикосновения пальцев, дерганье волос, движение Пака вокруг его оси. И когда Чимин начинает восхвалять самого себя, Чонгук понимает, что испытание закончилось. Чим подтолкнул его к зеркалу, бодро шлёпнул по спине и уставился на его отражение. Чонгук рассматривал себя больше с ужасом, чем с восторгом, которого так ждал увидеть Чимин. — Блять, ― ошарашенно выдохнул он. — Не благодари. — Почему я похож на порнозвезду? — это первое, что пришло на ум, глядя на подведенные чёрным глаза, аспидно-синий металлический оттенок теней на веках, укладку волос, больше напоминающую бомбардировку соколиного гнезда в совокупности с выбранным стилем одежды. — Я, конечно, мастер, но не льсти себе. — Я никуда не пойду, — Чонгук ясно представил, какое о нём будет впечатление у совершенно незнакомых людей. Невзирая на весь его похуизм касательно общественных мнений, можно было уверенно сказать, что напиваться в компании, лишенной этических и нравственных рамок, окажется достаточно опрометчивым решением. К тому же он не мог показаться в таком виде перед хёном. И, словно прочитав его мысли, Чимин подбадривающее проворковал: — Ещё как пойдешь. Например, в комнату Тэхён-хёна. — Чимин, не вынуждай меня спускать тебя с лестницы. — Ну, как хочешь, — он идёт к двери, резко открывает её и орёт: — Тэхён-хён, иди сюда! Чонгук не успевает преодолеть то малое расстояние между ними и сцепить свои руки на шее друга. У него нет времени искать что-то тяжелое и рассчитывать точную траекторию полёта. Он не может даже закончить своё предсказание на ближайшие последние несколько минут жизни Чимина, когда Тэхён, не заходя в комнату, останавливается на пороге и смотрит на него. Чимин отступает немного в сторону для лучшего обзора и с выражением довольного жизнью сытого кота спускается в нишу для зрителей. Тем временем Тэхён пытается скрыть удивление, скользя по нему взглядом сверху вниз, а Чонгук хочет прикончить Чимина и вместе с ним и себя заодно, потому что подобранный образ несколько выделяется на фоне предыдущих своей резкостью. — Неплохо выглядишь, — Тэхён прокашливается в кулак и смотрит куда-то в сторону. — Ага, — Чонгук смущенно проводит ладонью по волосам, опустив голову. — Ты так пойдешь? — он скептично осматривает его, будто сомневаясь в правильности выйти так даже в круглосуточный магазин. — А почему бы и нет? На вечеринке будут и более экстравагантные типы, — Чимин, забывший свой инстинкт самосохранения на тумбочке дома, похлопывает по плечу Тэхёна и улыбается оскалившемуся Чонгуку. — Не задерживайтесь допоздна, парни. Или лучше позвоните мне, как решите уходить, — он бросает короткий взгляд на Чонгука и уходит к себе, забирая у Чимина единственный щит, который мог спасти его от расправы.*****
Чонгук отказывается снимать джинсовую куртку с потертостями на передних карманах даже внутри удушливого от скопления людских тел помещения. Ему захотелось сразу же уйти под ритмичный бит, выплескивавшийся из массивных колонок где-то внутри дома или у края бассейна, но он делает шаг вперёд и продвигается за Чимином. Кто-то толкает его локтём, мечась в танце, кто-то проскальзывает в противоположную сторону, касаясь одеждой и обдавая шлейфом выпитого алкоголя, а кто-то вообще, выпавший из толпы, вторгается в его пространство, сужая его и заставляя отшатнуться. Пак не теряет его из виду и берет за рукав куртки, чтоб он не утонул в этом море полупьяных и обдолбанных душ, ведя за собой. В отличие от него — Чимин уверен и спокоен. На таких сборищах Чонгук постоянно проигрывает ему, сливаясь с тенями в углах или, если не получается, отслаивается от происходящего, от хмельных бессвязных речей прилипающих к нему собеседников, от яркой цветомузыки, придающую своим интимным приглушенным мерцанием ценность вечеру и уплывает куда-то за горизонт событий, вцепившись в свои мысли. Чимин, бросив сухое приветствие — ему бы вряд ли ответили, — садится на диван, где посредине в вальяжной позе раскинул своё худосочное тело Донгу, вытягивая прерывистыми затяжками из сигареты жизнь. Чонгук садится рядом с Паком, уперевешись правым боком в подлокотник, и принимается осматривать сцену с ковыляющими на ней безликими лицами. Он машинально берёт предложенный Чимином коктейль и сквозь толщину громыхающего звука слышит его болтовню, которую Донгу по своему обыкновению пропускает мимо ушей. Чимин, откинувшись на спинку дивана и закинув ногу на ногу, тем самым предоставил Чонгуку возможность видеть его недопарня. Донгу раздевал его друга жадным похотливым взглядом, рассматривая каждую деталь — чёрные кожаные штаны, обтягивающие стройные ноги, сетчатую футболку, открывающую занимательный вид на смуглый торс, которого местами прикрывала черная мантия, вызывающий макияж, подчеркивающий пухлость губ и углубляя дерзкий взгляд. И Чонгуку это не нравилось. Не нравилось, когда подобные Донгу смотрели на его друга как на притягательную обёртку красочной вещи, с которой можно развлечься раз-другой. Не важно, что сам Чимин использовал других в таких же целях, что обе стороны получали от этого взаимовыгоду. Чонгук всё равно не хотел понимать такой торговый подход к отношениям и не хотел вникать в личные дела, но ему было так же не понятно и то, почему Чимин бросается от одной постели к другой, не останавливаясь ни на одном варианте. — Жизнь коротка, — однажды сказал ему Чимин, устало потянувшись после пробежки на стадионе. Кинутая отмазка могла удовлетворить кого угодно — ведь это как раз в его духе, — но Чонгук услышал нечто иное — просьбу оставить в покое и не лезть к нему больше с вопросами. Но таковых стало только больше. Его взгляд пересекается с Донгу и тот скалится в противной ему усмешке, которая, по идее, должна сойти за проявление дружелюбия. Чонгук не улыбается, не меряет роль приветливого гостя — он напускает на себя холод и враждебность, что безотказно воздействует на Донгу, и он переводит внимание на «Минни», полностью его игнорируя. Чонгук совершенно не удивляется, когда по прошествии получаса и одного выпитого коктейля Чимин и Донгу удаляются на верх, оставляя его сидеть в компании полупустых бокалов и переполненных пепельниц. Чиминовская фраза «мы ненадолго, не скучай» побудила его выпить ещё немного и позволить незнакомому парню придвинуться к нему ближе. Воздух в комнате становится густым и душным. Один глоток — и больше не понадобится ни сигарета, ни бутылка пива. Дурман, исходящий от гостей, которые источают пары расслабленного кайфа и полусонного действия, смешивается с молекулами кислорода и добивает самых стойких и опытных, пребывающих ещё в трезвом состоянии. Чонгук не поддаётся и напрягает слух, чтобы разобрать то, что говорит ему перекрашенный в сизый цвет парень. Но, видимо, тот сам не разбирает, что говорит, а только чаще прикасается к его запястью, скрытому под курткой, к локтю или к оголенному участку на колене. Невзначай, легко и ненавязчиво. Чонгук начинает про себя медленно считать, не позволяя раздражению рассеять хмельную дымку, приятно давящую на конечности, и ввязаться в драку. — Малыш, думаю, в такой духоте одежда на тебе лишняя. Парень протягивает к нему руку, чтобы расстегнуть несколько пуговиц на рубашке, но тут же стонет от боли в вывернутом запястье и оказывается придавленным Чонгуком к поверхности кофейного столика. Трезвость и ясность возвращаются на свои места, пульсируя в вене на виске, а ярость дрожит в кончиках пальцев. Он держит парня без имени одной рукой за шею и рычит ему на ухо, чеканя каждое слово: — Не смей, сука, ко мне прикасаться. Он отпускает его после того, как тот бьёт по столу свободной рукой и невнятно мычит просьбу прекратить. Незнакомец быстро — насколько это возможно, будучи пьяным — ретируется в безопасный угол подальше от Чонгука и жалеет, что вообще клюнул на миловидное личико и понадеялся снискать с ним удачу на сегодняшнюю ночь. Чонгук сел обратно на диван в испорченном настроении и принялся раздавать предупредительные враждебные взгляды остальным смельчакам, которые не успели увидеть потерпевшую фиаско попытку их товарища и лезли к нему со слащавыми тупыми ухмылками. Его начинает мутить. Ему нужно уйти отсюда. Он здесь чужой. И, словно услышав его набат мыслей, появляется бледный Чимин. Чонгук с первого взгляда улавливает, что что-то произошло. — Валим отсюда. Он не успевает ничего спросить, как Чимин берет его за руку и быстрым шагом направляется к двери. Оказавшись снаружи, где сумерки давно растаяли в черноте и идя по асфальтированной дороге навстречу прохладному ветру, Чонгук зовёт несколько раз Чимина по имени, пока тот, наконец-то, не останавливается и не поворачивается к нему. В круге бледного жёлтого света, исходящего от фонарного столба, лицо Чимина кажется каким-то безжизненным. — Что случилось? Ему не сразу отвечают. Чимин поджимает губы и смотрит себе под ноги, иногда захватывая в обзор растущие вблизи дороги кустарники. — Ничего особенного. — Чимин? — он не спешит сократить расстояние и принять его в дружеские объятия — он от этого только ещё больше закроется. — Он обычный долбоёб, Гуки. Не бери в голову. Лучше давай пойдём домой. И только сейчас Чонгук замечает на правой руке Чимина сбитые костяшки. Он не спрашивает его об этом и не добавляет ненужные фразы сожаления по поводу случившегося. Нет, он даже в какой-то степени рад, что на одного еблана в жизни Пака стало меньше, так зачем задавать лишние вопросы, когда всё уже разрешилось? По крайне мере, он надеялся, что Донгу больше не появится в их жизни. Они проходят несколько кварталов в тишине. Он видит, что размолвка с Донгу ещё кипит внутри Чимина — он то ускоряет шаг, то замедляет, стискивает руки в кулаки и угрюмо смотрит по сторонам. В итоге, они останавливаются напротив детской площадки. — Извини, что потащил тебя туда. Дурацкая была идея, — Чимин говорит извинения в сторону качели, чьи краски поблекли от искусственного сияния лампочек. — Как видишь, я пережил это, — он отслеживает траекторию его взгляда и улыбается. — Думаю, дети не смогут сейчас увидеть, как ты берёшь в плен их собственность. Пак вытягивает губы трубочкой и недоверчиво смотрит на него. — Обещаю, что никому не скажу. — У тебя и выбора то нет — ты будешь на них вместе со мной. Чонгук только возводит глаза к небу и ступает по выложенной плитке к качели. Они сидят на металлических сиденьях, иногда отталкиваясь легонько носком обуви, чтобы небо над их головами закачалось, будто в такт метронома. Вокруг нет машин и пешеходов. По обеим сторонам растянулись жилые дома, где свет в окнах изменяется в зависимости от оттенка штор. Вдалеке кричит сигнализация и слышны громкие чужие разговоры. Ветер, запутавшийся в зелёных кронах деревьев, издаёт шуршащую песнь, похожую на ту, что поют свитки морских волн, причаливших по насыпи из ракушек к земле. Сочный и чистый запах лета укутывает с головой. Быть в такой тишине намного лучше, чем травить себя атмосферой вечеринки, где бег секундной стрелки отдаётся колоколом потерянного времени. Чонгук видит, что Чимин достаёт из кармана кожаных штанов пачку сигарет и прикуривает. Раньше он недоумевал, как несовершеннолетний способен курить по две пачки за день и, главное, как он достаёт их и прячется от строгого отца, а потом узнал, что поставки ему делает студент, снимающий квартиру недалеко от дома Чима за символическую плату — Чимин должен был по вечерам, когда тот находился на подработке, выгуливать его старого пса и насыпать ему корм в миску. Он не знал, каким образом у них завязались приятельские отношения, но увидев их вместе один раз, решил больше не беспокоиться — они были неплохими знакомыми, не больше. — Будешь курить — не вырастешь. — Ой, да завали. Ментоловый запах смешивается с горечью дыма, и Чонгук пассивно вдыхает клубы дыхания Пака в свои лёгкие. Из-за выпитого спиртного его голова, невзирая на ясность, начинает болеть, словно кто-то невидимый сдавливает её жгутом. — Гуки. — Что? — он неотрывно следит за переливающимся ночным небом, пытаясь всмотреться в белые огни, которых затмевают всё электрическое. — Как ты понял, что ты гей? Чонгук от неожиданности часто моргает и поворачивается к Чимину, который ждёт ответ. — Ты это к чему сейчас? — Вспомнил, что мы с тобой этот пунктик обошли стороной. Чимин любил доводить его неудобными вопросами, когда вместо ответа хочется промолчать и уйти, до белого каления и любил узнавать про него любую деталь. В свою очередь Чимин от души выливал на его голову потоки иногда полезной информации, что составляла часть картины под названием «Пак Чимин» и помогала понять его, а иногда совершено бесполезной и глупой, что застревала под коркой черепной коробки куда дольше, чем это было необходимо. Он знал, что просто отмолчаться не выйдет. — Сначала скажи, что между тобой и Донгу произошло. — Я сказал. — Ты дал ему определение. — И точное описание нашего разрыва, — Чимин стоял на своём и уже со знакомыми искрами любопытства взирал на него, пролетая в качели мимо его лица. — Ну? Самоё время обсудить щекотливый вопрос. — Влюбиться в хёна недостаточно для того, чтобы называться геем? — Ты когда-нибудь смотрел на других парней как на объект для секса? Чонгук обессилено выдохнул, не имея никаких сил бороться с некорректностью Чимина, и обхватил руками холодные металлические поручни качели. Он думал, как лучше ответить на его вопрос, но внезапно пришёл к неожиданному для себя выводу: а что, если бесконечное число прожитых ночей, в которых он изводил себя мыслями, раскладывал отдельными частями, собирал заново, меняя углы и формы и которые привели его к стойкому незыблемому приговору, что он любит Тэхёна — на самом деле являлись самообманом его больного сознания? В момент, когда он понял своё положение, у него не было сил и желания разбирать другие, не столь глобальные, аспекты проблемы. Он не считал себя геем, и он не смотрел на других. Да и зачем, когда у него был хён? Хотя то, что он дрочит на своего старшего брата и просыпается в немного загрязненной обстановке после мокрых снов с его участием, наверное, можно отнести к традиционному списку, отвечающего за отклонения от нормы. — Почему ты спрашиваешь именно сейчас? Решил отвлечься? — Чонгук не скрывает в голосе раздражения. — Возможно, — Чимин прекратил раскачиваться и остановил качели, чтобы окинуть его внимательным проницательным взглядом. — Ты никогда никем, кроме Тэхён-хёна, не интересовался. Даже, если нужно было отвлечься, ты всегда отталкивал тех, кто был прямо в твоих руках. — И, по-твоему, это глупо? — Нет. Очень мило, что ты так ему верен, но не стоит забывать, что рано или поздно у него появится девушка. — Зачем ты поднял эту тему? Я сам прекрасно всё понимаю, так что не лезь. Он потирает ладонью лоб, закрыв глаза. Да, он прекрасно всё понимает. И ещё он боится. Поэтому меньше всего он хочет слышать озвучивание своих страхов. — Ладно. Извини. Перегнул слегка, — Чимин вновь отталкивается и смотрит вверх. — Надо, что ли, для таких случаев придумать стоп-слово. — Надо. — Как на счёт «жёлудь»? — «Жёлудь»? — Идеально подходит. Пока Чимин кивает сам себе, хваля тем самым своё остроумие, Чонгук смотрит на него как на идиота. — И как только тебе удаётся обзаводиться поклонниками? — Завидуешь? — Чимин по-лисьи усмехнулся. — Нисколько. Они возвращаются пешком домой к Чонгуку, так как он не намерен отпускать бестолкового и везучего Чимина в ночь одного. Он не проверяет, который час на улице, полностью погрузившись в громкие бессмысленные споры, и, когда он старается вместе с Чимом бесшумно на цыпочках подняться наверх, их останавливает Тэхён, который выходит из кухни со стаканом воды в руке. — Гуки, почему ты мне не перезвонил? Ты видел время? — хён говорит шепотом и сердито смотрит на него. — Извини, кажется, телефон разрядился. Отец спит? — На твоё счастье — да, — Тэхён идёт следом за ними, подстраховывая Чимина, который постоянно спотыкается и извиняется. После того, как Чонгук закончил с расстиланием постели и татами для Чимина и смыл маску чужого лица, он оставляет друга одного и бредёт в комнату хёна, у которого до сих пор горит свет. Он приоткрывает двери и заглядывает внутрь. — Злишься? — Тэхён вздрогнул от его внезапного появления и застыл с одеялом в руках, готовый уже забраться под него и забыться сном. — Нет. Но ты должен был понимать, что я волновался за тебя, — ему отвечают мягко и сдержанно, поэтому он делает несколько шагов в комнату. — Извини. — Как твоё самочувствие? Чонгуку не хочется говорить об этом. — Всё нормально. Не беспокойся. Он хочет остаться подольше, продлить своё пребывание с ним наедине, потому что завтра хён будет отдан всем, кроме него, но он не знает, как это сделать. Неловкая пауза виснет между ними. — Гуки, ты что-то хочешь мне сказать? Чонгук отмечает сонный взгляд хёна и ощущает укол совести оттого, что тот не ложился спать, дожидаясь его возвращения. — Нет, ничего. Спокойной ночи, хён. — Спокойной ночи, Гуки, — усталая добродушная улыбка напоследок. Он возвращается обратно, ощущая неловкость и злость на себя, и видит, что Чимин по-хозяйски оккупировал его кровать. — Слезай нахер. — Я не хочу спать на полу, — он начинает канючить так, чтобы нервы Чонгука растянулись до предела. — Мне всё равно. Слезай. И Чимин слушается со второго раза, что вынуждает насторожиться. Чонгук выключает свет, кидает с кровати подушку Паку и укутывается в одеяло, предварительно открыв окно. Глубокая ночь затрагивает каждый угол, насыщая собой тени. Лунные коврики постепенно перемещаются от двери к шкафу. Когда он провалится в сновидения, они коснутся его лица, прежде чем предрассветная дымка затронет горизонт. — Знаешь, о чём я подумал? — Надеюсь, о чем-нибудь адекватном, — Чонгук сонно тянет слова. — Возможно, — голос Пака приглушенно доносится снизу. — Ну? — он поторапливает его с ответом, так как не хочет тратить много времени на паковскую болтовню и забирать у себя драгоценные часы сна. — Представил лицо мамы, если бы она увидела меня сейчас. Чимин натужно смеётся, скрывая горечь, а Чонгук навостряет уши и прислушивается к нему, отгоняя сонное оцепенение. Он редко упоминал о своей матери при нём. Интуитивно Чонгук догадывается, что на Чимина сегодняшний вечер сильно повлиял, иначе он бы не стал, несмотря на перебродивший алкоголь в крови, вспоминать ту, которая оставила его давным давно с отцом. Ту, которая общается с ним несколько раз в год и всегда остаётся им недовольна, ставя в пример других. Ту, которая пришла бы в неописуемый ужас, если бы узнала о жизни, которую он ведёт. — Почему ты вспомнил о ней? — Не знаю. Само как-то вышло, — Чимин устраивается поудобней на предложенном месте, сбивая под собой подушку. — Добрых снов, Гук. — Добрых. Чонгук лежит несколько минут в темноте, вслушиваясь в постепенно становящимся мерным дыхание Чимина. Он смотрит в открытое окно, где виднеется кусочек простреленного звёздами неба, и впервые со времен детства думает о своей матери, которую ни разу в жизни не видел. У отца нет даже её фотографии и, что самое странное, у его бабушки тоже не было каких-либо вещей, подтверждающих, что её дочь когда-то существовала и ходила по дорогам, по которым сейчас ходит он. Когда Чонгук — ещё до появления Тэхёна в их доме — приставал с расспросами к отцу о ней, тот переводил тему или говорил, что ему некогда. Бывали минуты, что от его давления, требования узнать хоть что-нибудь, у отца не оставались пути к отступлению и обычная фраза «ты был слишком маленьким, когда она умерла, поэтому ничего не помнишь», перекрывающая дамбой поток любопытства, не могла больше его сдерживать. Тогда он рассказывал ему детали их знакомства, совсем крошечные, и то, как он был вынужден оставить маленького Чонгука на попечение своей матери, пока он трудился на работе. На большее он рассчитывать не мог. Отец не говорил, почему они ни разу так и не навестили её могилу, почему ни у кого нет её фотографий, почему Чонгук толком не помнит время, проведенное у бабушки, почему разговоры о его матери так нестерпимы для его отца. Он обращался к стене, слушая её немой упрек, и в итоге прекратил доставать всех вокруг. Река превратилась в мелководье, постепенно отступая за край эфемерной пустоты, оголяя дно. Чернота наваливается на него тяжестью мыслей, и он, не в состоянии ей сопротивляться, погружается в неё весь без остатка. Чонгук просыпается не оттого, что золотые лучи пробираются под веки, и не оттого, что щебет птиц настолько прекрасен своим акапельным хором, способным пробудить переливами кого угодно — он открывает глаза от непривычной тяжести во всём теле, а установив причину, сводит брови к переносице. — Блять, Чимин. Какого хера? Чимин практически лежит на нём, обнимая вместо подушки. Чонгук пытается скинуть с себя ношу и толкает его локтем в грудь. Тот хнычет, но перекатывается на другую половину кровати, раскинув ноги и руки. Чонгук недовольно морщит нос и не смеет отказать себе в желании опустить подушку на лицо посапывающего Чимина. — Отстань, — он подгребает под себя одеяло. — Что ты забыл в моей кровати? — Мне стало холодно. Чонгук видит, что он намеревается опять заснуть и скидывает его с кровати. Когда Чимин переодевается в нормальную одежду, а то, что он принёс для вечеринки складывает обратно в чемодан — он не позволил себе выйти в таком виде при своём отце, — разделяет с ним завтрак и прощается до следующих выходных, Чонгук остаётся в тишине дома один. Он слоняется по комнатам, абсолютно не зная чем себя занять и оживает только тогда, когда хён возвращается с курсов и уделяет ему минутное внимание. Чонгук не уходит из комнаты, занимая себя исследованиями тетрадей хёна, даже тогда, когда Тэхён забывает о его существовании. Это неважно, если он находится рядом с ним.*****
Дни сменяют друг друга, укорачиваясь с каждым рассветом и приближаясь к холоду. И однажды, сидя в темноте на краю кровати в невыносимой бессоннице, на него накатывает прибоем рваное воспоминание. Такое туманное и истертое тем, что его давно не вынимали из залежь прошлого. Такое знакомое и ласковое и одновременно болезненно колкое. Такое яркое и холодное, что заставляет его натянуть на себя одеяло. И он пытается под действием знакомых красок и ощущений воскресить что-нибудь ещё, что даст ему возможность подсмотреть за ширму, которая огораживает память о далёких прожитых часах. Его голова становится тяжёлой и наполненной повторением одного и того же, будто это сможет ему помочь вернуться назад. Прозрачный золотой свет проскакивает через двигающуюся волнами белую занавеску на окне. Сладкий запах гардений. Мягкая рука взлохмачивает ему волосы на макушке и протягивает что-то прозрачное. Голос и лицо стёрты временем, и как бы он не пытался воспроизводить картинки, чтобы воскресить хотя бы черты, у него ничего не выходит. Он знает, что это, и радуется в воспоминании. Он знает, что это первое воспоминание. И ему становится больно.
