10
17 августа 2019 г., 18:00
Разыгравшаяся непогода за окном напоминает о себе резкими хлестаниями ветра о фасад дома, будто желая стереть, сравнять с землёй препятствие, которое мешает ей насладиться своей мощью и свободой. Сейчас только полдень, но хмурое грязно-серое небо, заточив в себе солнце, давит бесплотной тяжестью и приглушает свет, так что Чонгуку потребовалось нажать на все выключатели, чтобы придать жизнь дому. Несмотря на уныние внешнего мира, внутри него плещется радость, отдающая такой яркостью, что можно только удивиться, как он не превратился до сих пор в горящую белую искру.
Хён сидит напротив него за обеденным столом, а во главе, на своём месте, сидит отец и переменно подкладывает в тарелку Тэхёна небольшие порции заказанной еды из их полюбившегося за последние месяцы ресторанчика. Пока хён отвечает на расспросы отца, он смотрит на него, вынуждая каждый раз одергивать себя и переводить взгляд на что-то другое. И каждый раз его сердце стучит громче, быстрее, поднимаясь к горлу и опускаясь вниз, разливая по внутренностям тепло. Чонгук не может до конца поверить, что Тэхён здесь. Что он приехал, он рядом, он смотрит на него. Ему кажется, что это нереально и в голову закрадывается мысль, что либо эти полгода ему приснились и хён никуда не уезжал, либо он тронулся умом и, если он даст волю своим чувствам и эмоциям, то идеальная картинка пойдёт рябью, смажется и исчезнет. Поэтому ему необходимо прикоснуться к Тэхёну ещё раз: обнять, прижать к себе и вдыхать запах. Столько, сколько потребуется, а, значит, постоянно.
— И когда приедет Бора?
Чонгук поднял от звука этого имени голову и посмотрел на Тэхёна.
— Думаю, на этой неделе. Она заедет в Кванджу, чтобы повидаться с братом.
— Насколько планируете задержаться здесь?
— Пока точно не знаю, но у нас в планах вернуться обратно в Сеул.
— Тэ, это чудесная новость!
Отец улыбнулся, не скрывая восторга, и похлопал хёна по плечу. Его, в свою очередь, внезапное известие пригвоздило к стулу, и он перебирал в голове варианты, как лучше всего отреагировать: скрыть эйфорию, чтобы и дальше держать маску отстраненности, — которую он надел почти сразу после того, как отец спустился вниз проверить, чем вызван шум внизу, — заставляя Тэхёна чувствовать себя стеснённо в его присутствии или поддаться и позволить вырваться щенячьему восторгу наружу. Ему помог определиться родительский голос, который обращался к нему, возвращая из раздумий.
— Чонгук, ты рад?
— Что? Да, конечно рад.
Он поспешил заверить отца в правдивости своих слов, неловко улыбнувшись, а затем перёсекся взглядом с Тэхёном, который всматривался в него, уверенный в своей способности вывести его на чистую воду, уверенный, что может разоблачить любую искусную отрепетированную фальшь, и в тоже время не подозревая, как далеко его младший брат продвинулся в своей лжи. Тэхён не улыбался. Чонгук вернулся к осмотру риса в тарелке, отмечая про себя девственную белизну продукта. Обед закончился за обсуждениями незначительных бытовых вопросов, которые наводили скуку, и он с облегчением вернулся к себе, закрываясь изнутри.
Он слышит шаги хёна на лестнице, слышит, как тот останавливается у его двери и ждёт стука, мягкого прошения позволить зайти к нему, с какой-то жадностью, текущей по его телу, превращающую мышцы в одеревеневшие ткани и вместе с тем с колющим страхом в груди, что ему придётся объясняться в своем молчании и просить прощение за свой эгоизм. Когда ничего из этого не последовало — только захлопнулась дверь напротив, — он почувствовал сожаление и отчаяние, а страх обрел новую острую форму: Тэхён обижен на него. Какая-то часть его эго была довольна таким открытием, но другая истошно нуждалась оказаться в комнате Тэхёна.
Его тогдашняя выходка, когда он позволил выплеснуться изматывающую тело и разум ярости, которая успела коснуться многих, но до этого ни разу не посягнула на источник своего появления; когда он позволил вырваться всем тем ужасным словам, которые порой отголосками продолжают до сих пор звучать в гостиной, укрытые внутренностями холодных украшенных стен и сейчас наполняют его стыдом — вдали от хёна вину было легче заглушать, — висела между ними в подвешенном состоянии, готовая разразиться громом и молниями, если к ней попытаются прикоснуться. В тот миг Чонгук подошёл к краю пропасти, готовый вот-вот сдаться и произнести вслух признания, разъедающие его столько лет изнутри. Он чувствовал сам привкус этих слов на кончике языка: острых, сладких, густых, как сироп и режущих без ножа. Но в последнюю секунду что-то внутри щелкнуло и, повернув вентили, рычаги, запуская турбины мыслительного процесса, обдавая жарким паром последствий, вернуло здравый смысл и частичное самообладание. Он просто сбежал. Только от дальнейших разговоров с Тэхёном у него вряд ли это выйдет.
*****
Чонгук старается избегать его. Под любым предлогом он вырывается из дома, чтобы лишний раз не пересекаться с ним. Такое поведение кажется иррациональным — он столько месяцев ждал хёна и мучился оставленной тем пустотой своего отсутствия, боролся с холодной безликой ночью один на один, что любой в его ситуации покрутил бы пальцем у виска за отторгнутую возможность быть ближе. Но на следующее утро, когда Чонгук успел разделить всю палитру бушевавших на эндорфине эмоций Чимину, его резко осадили на землю. Отец сказал ему за завтраком, пока Тэхён был в душе — он надеялся, что хён разбудит его как раньше, но ничего кроме вибрации от будильника на телефоне не случилось, — что Бора остановится в их доме на пару дней из-за поиска квартиры. Она будет здесь. С его хёном. А затем они будут вместе жить в одном с ним городе и, что вероятно, поблизости от них с отцом. Он будет видеть их вместе в доме и за его пределами. И когда фантазия неустанно подбрасывала различные иллюстрации одну за другой, ему захотелось что-нибудь разбить, чтобы заглушить крик своего бессилия. Он ведёт себя хуже ребёнка и понимает это. Он понимает также и то, что для него не должно быть сюрпризом союз Тэхёна и Бора — они вместе почти два года, — но очередное совместное их появление перед ним становится для него до того невыносимым, что он держится из последних сил, чтобы не наплевать на все правила приличий, не разрушить вокруг себя ничего и не хлопнуть дверью до звона в петлях, держащих её. Поэтому, когда он видит Тэхёна — позади него прозрачной дымкой маячит силуэт его девушки. Ему всё тяжелее справляться и вести себя с ним, как раньше. Он даже понятия не имеет, как жил эти два года и разделял восторг и рассказы за ужином о его девушке, когда ревность напополам с гневом сдавливала внутренние органы, сминала их и стирала в порошок, а сердце принимало очередную порцию боли, запакованную в слова, где хён счастлив с другой. Где он счастлив не с ним. Чонгук пережидает время до прихода отца с работы у Чимина, который не упустил шанса окрестить его идиотом и который безуспешно выталкивает его обратно домой к хёну. — Ты понимаешь, что до приезда его девушки осталось каких-то пара дней? — Чимин склоняется к его уху, упёршись руками о спинку дивана, на котором он сидит с зажатыми между колен ладонями и смотрит любимые Чимином дорамы. — Угу. — И долго ты ещё будешь занимать мой диван? — Угу. — Да возьми себя уже в руки! — он берёт пульт и выключает затянувшийся монолог главного героя. — Эй! Там ведь самое интересное началось! — Он изменил ей с её бывшим. На секунду воцаряется тишина, а Чонгук, не ожидавший такого удара под дых, недоуменно глядит на Пака с проблесками желания придушить его на месте. — Кто тебя просил? — Баланс Вселенной. Чонгук отворачивается от него и продолжает смотреть как ни в чем ни бывало на черную зеркальную поверхность телевизора. — Гук, да поговори ты с ним, в конце-то концов. — Будто что-то изменится. — И ты решил разныться, как баба, в надежде, что я подам тебе платочек? — А что ты хочешь, чтобы я сказал ему?! Чтобы он бросил эту Бора или чтобы обратил на меня внимание также как и на неё? Что? — Чимин не отвечает, прислонившись бедром к спинке дивана и наблюдая за ним со всей серьезностью. Чонгук, видя, что он не даёт ему чёткого ответа, подступает к грани, когда контроль льдом тает в жерле его негодования. — Или мне попросить его стать на часок-другой геем, вдруг, я ему понравлюсь? Или, может, ты предлагаешь признаться ему в том, что я... Он не выговаривает застопорившиеся слова в горле и открывает-закрывает рот не в состоянии закончить мысль, но Чимин и так прекрасно его понимает. — Я предлагаю тебе просто с ним поговорить, потому что при ней у тебя вряд ли подвернётся шанс. Спокойный голос ненадолго остужает его, а верность замечания подкладывает дрова в камин, к остальным мерцающим ржавым оттенком уголькам. Не хватает только спичек. — Ты сам отбираешь у себя время, — Чимин смотрит на него с всезнающей улыбкой, как на нерешительного ребёнка, который боится сложить головоломку из-за вероятности допустить ошибку, имея перед собой всё необходимое. — Ты невыносим. — Именно поэтому все от меня без ума. Чонгук взлохмачивает отросшую челку в нервном жесте и поднимается, направляясь к двери, а Чимин кричит ему вслед: — Передавай ему от меня привет! — Сам передашь.*****
Он крадется в свою комнату почти что на носочках. Дверь в комнату хёна закрыта — картина, ставшая привычным явлением ещё до отъезда хёна за границу. Чонгук переодевается в домашнюю одежду, задевая танцующие пылинки в отблесках лучей солнца цвета спелого мандарина, когда Тэхён негромко стучит в дверь. Это должно было когда-нибудь случиться, но Чонгук, не сумевший предвидеть действий хёна, вздрагивает и неосознанно ищет пути к отступлению. Прыжок со второго этажа не вариант. — Гуки, можно войти? — Да, — он отмечает, как неуверенно звучит его ответ и спешит натянуть поскорее на себя футболку, а сверху чёрную толстовку. Тэхён делает пару шагов внутрь, не закрывая двери. Он одет в привычный растянутый в рукавах мешковатый свитер бутылочно-зелёного цвета и свободного кроя штаны. От него веет размеренной будничностью и спокойствием. И Чонгук отмечает про себя в который раз, как хён способен вписаться в тот или иной угол его жизни, освещенный тенью или светом, успокаивая его и придавая сил. — Как ты смотришь на то, чтобы пойти прогуляться со мной? — Тэхён смотрит на него, растерянно стоящего у раскрытого шкафа и как он шарит глазами по комнате в поисках того, что позволит зацепиться его взгляду и не смотреть в ответ. — Я сегодня немного устал, хён. Как-нибудь в другой раз. Раньше он бы стоял уже оловянным солдатиком у входа и ждал, когда Тэхён спустится, но и раньше Тэхён не был отчуждён от него до такой степени, что Чонгук не хотел приходить домой и по собственной инициативе избегал с ним пересекаться, отчего ему приходилось только хуже. Потому что видеть его изо дня в день значило, что он принимает ужасающую по своей соразмерности правду о том, что хён ускользает от него с несправедливо большой скоростью. Что нить, связывающая их вместе столько лет, стала прозрачнее паутины. — Вот как. Чонгук думал, что хён примет от него пилюлю лжи и уйдет без лишних вопросов, но, к своему удивлению, тот сел на его кровать, уперев ладони в матрац, и окинул его задумчивым взглядом, что-то придавая оценке, а что-то взвешивая в голове. — Полагаю нам нужно поговорить. — О чём? — О том, что ты всё чаще игнорируешь меня. — Тебе кажется, хён, — он не маскирует сквозящее в голосе раздражение и порывается выйти за пределы комнаты и оборвать неприятный для него разговор. — Нет, не кажется. Я не закончил, — тон, с каким это было сказано — появившаяся нотка металла, приказная интонация, — останавливает Чонгука и он оборачивается к нему в замешательстве. — Ты хочешь увидеть проблему там, где её нет. Хочешь ссоры? Давай, я не против. Тэхён сцепляет руки в замок и ставит их на колени, делая глубокий вдох, будто перед долгим изнуряющим заплывом. Они пересекаются взглядами: Чонгук с вызовом, в предвкушении словесной схватки, Тэхён — выжидающе, терпеливо и решительно. Секунды отмеряют тишину перед тем, как разразится шторм. Чонгук надеется, что ему хватит выдержки не сказать опять лишнее, он надеется, что ему удастся избежать воронки, в пене которой он может лишь на миг отвлечься, забыться и своими руками привести в действие необратимый процесс. Но с другой стороны, как же ему хочется покончить наконец-то со всем этим, разрушить воздвигнутый им песчаный замок на краю обваливающегося обрыва, внемлить проникающей во всё тело сладости внутреннего голоса, который с каждой такой стычкой с хёном, — когда вероятность быть разоблаченным, выставить тяготившее несчетное количество дней на показ, находится перед красной запретной чертой, готовая воплотиться во всех формах по щелчку — нависает над ним непреодолимым соблазном поддаться, порожденный банальной усталостью. — Её нет? В каком месте её нет? Он наклоняется чуть вперёд и морщит лоб. Чонгук определяет по сказанным хёном на один тон ниже словам, что: 1) вырваться и сбежать он не сможет; 2) Тэхён впервые разговаривает с ним подобным образом и катастрофы на этот раз ему не миновать. Видя, что он не сходит с места и не прерывает зрительного контакта, окружая себя панцирем, Тэхён продолжает: — Может быть, её нет в полугодичном молчании? Или её нет в месте, где ты заявляешь, насколько отвратительна тебе моя девушка? Или в месте, когда ты убегаешь от меня и считаешь секунды за столом, чтобы поскорее смыться? — Прекрати, — он сжимает ладони в кулак, потирая большими пальцами согнутые указательные. — А, может, дело в твоём эгоизме? Или в твоём собственничестве? Или в той дистанции между нами, которая увеличивается по твоей инициативе с каждым днём? — Ты всё сказал? — он сжимает челюсти, не позволяя неоправданной обиде, гневу захватить его целиком. — Ты не уйдешь, пока мы не расставим все точки над i. — Я не хочу ничего расставлять. — Что я сделал не так? — он видит, как Тэхён поджимает губы, как он расслабляет руки и те свободно свисают между коленей, как он смотрит на него, пытаясь достучаться. Его захлёстывает вина. — Ничего. — Гуки. — Что? — Я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга. Скажи мне правду, что с тобой происходит? Чонгук подавляет истерический смешок, оставляя на лице тень горечи, въевшуюся в улыбку. Защитные слои, барьеры и заслоны покрываются изнутри трещинами, а из мрака образовавшихся расщелин тянутся клубы сдерживаемых чувств, которые волочатся по земле, вздымаются кубарем вверх и падают осадком в пыль. От полного погружения в объятия плотного жаркого тумана его отделяет одно единственное ничто. — Ты хочешь правду? Шаг вперёд. — Хочешь знать, что со мной происходит? Шаг навстречу тёмно-медовым глазам. — Тебе просто хочется знать? Ты так боишься потерять меня? Шаг к растерянному непонимающему взгляду. — Тогда почему ты оставлял меня одного, когда я в тебе нуждался? Он стоит перед ним и смотрит сверху вниз. Затем опускает ладонь на плечо хёна и наклоняется, чтобы быть с ним на одном уровне глаз. — Почему ты молчишь? Разве ты не стремился расставить все точки над i? Тэхён нервно сглатывает, и Чонгук видит, как он старается дышать мелкими порциями через нос, но его это не смягчает. — Когда именно я был нужен тебе? — Всегда. — Я не понимаю... —Ты всё понимаешь. Чонгук видит, как брови хёна сводит к переносице, как он приоткрывает рот, чтобы сказать ещё что-то, но так и не говорит. Тэхён в его глазах сбит с толку и обескуражен. Он не может с точностью сказать, что видит: неподдельное неведение или искусную игру актёра. Он выпрямляется и идёт к спасительному выходу прочь, а в спину просящим тоном летят слова хёна. — Объясни, что ты имеешь в виду. Пожалуйста, Гуки! Чонгук спускается вниз и идёт на кухню. Тэхён последовал за ним, минуя по три ступеньки за один шаг. — Гуки. — Не называй меня так, — он достаёт бутылку воды из холодильника, но не потому, что его мучает жажда, а потому, что ему необходимо занять чем-нибудь руки. — Ты опять за своё? От холодной жидкости горло немеет. Он искоса смотрит на него в попытках отбросить прожитые рядом бок о бок годы и взглянуть на своего хёна по-новому, как видят его незнакомцы на улице. Что именно представляет Тэхён для других? Видят ли они его также, как и он? Если нет, то в чём отличия? Давно брошенная Чимином фраза, что хён не мог не заметить его нездоровую и нетипичную для брата привязанность, развеялась красной мулетой перед глазами, заставляя чувствовать себя обманутым. — Может, лучше вернёмся к прежним ролям? — Скажи мне, — Тэхён стоит в полуметре от него и ждёт. Чонгук ставит стакан с водой на стол и сдаётся. Когда-нибудь это должно было произойти. Он упирается в стол, сжимая его край, опускает голову, досчитывает до десяти и, подняв уголок рта, вперяется глазами в Тэхёна. Без масок, без занавеси притворства, без опаски потерять контроль. Он сдергивает с себя всё, чтобы предстать перед ним таким, какой он есть, чтобы, наконец-то, посмотреть на него открыто, не сдерживаясь. Так, как хотел уже давно. — Что именно? — Всё. Вдох. Давящий отстук сердца в горле. Выдох. Неизбежность. — Мне начать с того, как я понял, что влюблён в тебя, или с того, как мечтаю, чтобы ты меня трахнул? Красноречивое молчание в ответ было лучше любых существующих слов. Или можно сказать по-другому: не было таких слов, которые помогли бы Тэхёну описать свои чувства и выйти из сложившейся ситуации. Хён стоял перед ним побледневший, застывший, как восковая фигура, с плотно сомкнутыми губами и распахнутыми глазами от шока, которые смотрели будто сквозь него. В нём самом же всё кипело внутри. Он одновременно готов был убить себя на месте, и одновременно его душа наполнилась воздушным небом, головокружительной лёгкостью пустоты, когда хребты разрастающихся гор растворились в один миг, как соль в горячей воде. Чонгук, задвинув стыд и неловкость глубоко внутрь, позволил себе наслаждаться моментом, рассматривая Тэхёна, запоминая каждую деталь и прослеживая за сменой эмоций на лице: изумление, недоумение, понимание, что ему не послышалось, ступор и что-то ещё, почти неуловимое и нечитабельное. Время растягивалось, расширялось, готовое разорвать свою петлю и оставить их здесь на вечность переживать один и тот же кадр жизни. Он не был согласен на это, если только с условием, что он сам выберет отрезок плёнки. — Извини, что это не то, что ты хотел услышать. Он направился к лестнице, когда, поравнявшись с хёном, почувствовал его крепкую хватку повыше локтя и остановился. Тэхён по-прежнему ничего не говорит, а только сильнее стискивает пальцы на его теле. Чонгук поворачивает голову и смотрит на него вблизи — хён не вышел из своего состояния и потрясение так его до конца и не отпустило. Чонгук позволяет держать себя в заложниках, смутно отмечая, что, возможно, это последний раз, когда хён сам прикасается к нему. Он не торопит его, не давит на него, чтобы он наконец собрался и выразил в словах свои мысли. Он вдыхает любимый желанный запах и запоминает, как ложатся растрепанными непослушными прядями волосы на шею, спадая челкой на глаза и закрывая ухо, в котором, как ему помнится, есть два прокола. Чонгук замечает, что лицо хёна порозовело, а железное кольцо, обвивавшее его руку, дало слабину. Тэхён набирает в лёгкие воздух. — Я... Чонгуку не суждено было услышать, что последует за этим «я», так как входная дверь открылась и щекочущая прохлада зимы, вторгаясь в дом, растаяла, коснувшись их босых ног, тем самым разрушая секунду, когда они были полны решимости и смелости сказать друг другу то, чего бы никогда не сделали ни в один из дней. — Мальчики, я дома! Голос отца звучит слишком громко. Шорох снимаемого им пальто и скольжение шарфа по пиджаку тоже чересчур громко. Громко и неправильно. Словно отец перепутал реплики и зашёл на съемочный подмосток раньше положенного. Тэхён отпустил его и отошёл на пару шагов, отвернувшись, чтобы он не смог посмотреть ему в лицо. — Почему не встречаете своего старика-отца? Ужинать будете? — Привет, пап, — Тэхён здоровается чужим охрипшим голосом, а Чонгук так и не сдвинулся ни на миллиметр, буравя хёна взглядом. Чон-старший не сразу распознал окутавшую кухню напряженную атмосферу. Он ставит бумажный пакет на стол и, когда замечает непривычную тишину, переводит внимание с одного на другого. — Что-то случилось? — Я ужинать не буду, — Чонгук игнорирует вопрос и уходит прочь. Уже в комнате, закрыв дверь, он садится между окном и кроватью, погрузив лицо в подушку и кричит. Способ избавиться от первого наплыва гнева, отвращения к себе и безысходности, выручавший его много раз, но так и не сумевший дать ему то, что он хотел — выход. После того, как горло начинает саднить, становится больно глотать и он чувствует подобие опустошенности, он стягивает одеяло с кровати на пол, комкает его и прижимает к себе. За опустившимися сумерками плывет чернота, приближаясь своей безбрежностью всё ближе. Чонгук смотрит на первые тусклые мерцающие звёзды. Он сосредотачивается на них, представляет себе, каково это — быть камнем в ледяной мгле и светить, томясь в безмерном пространстве и дожидаясь, когда сама звёздная материя устанет и уничтожит его, превращая в пустоту. Он гонит подступающие картинки сегодняшнего дня прочь. Он отодвигает их на самые задворки разума, представляет их расщепление, лишает их форм и цвета, не даёт им возможности предстать перед ним, раскрываясь в каждой детали, показывая, насколько он жалок. Он не может вынести тот факт, что даже те незначительные крохи внимания и любви от хёна стерты его руками в серую пыль. Безвозвратно. Чонгук жалеет. Он кусает подушку, а ладонь, превратившаяся в кулак, опускается сильно и резко в пол. Снова и снова. До тех пор, пока липкая кровь не окрашивает собой поверхность и пальцы не пропускают через себя дрожь.*****
— Что ты, блять, сделал?! Чимин с округлившимися глазами глядит на него, не веря в пересказанное им в нескольких фразах случившееся. Чимин закрывает рот, погружается в мысли, а сигарета между его пальцами так и остаётся незажженной, потому что как только Чонгук закончил говорить, зажигалка с глухим стуком упала на пол гостиной. — Когда я советовал тебе поговорить с хёном, я имел в виду просто поговорить. Ты мог бы провести с ним время, сходить куда-нибудь. На худой конец просто посмотреть фильм, — он прикрывает внутренней стороной ладони глаза, как обычно делает он, когда Чимин порывается внедрить в жизнь хаотичные сумбурные идеи без смысла. И Чонгук никогда бы не подумал, что они однажды поменяются местами. — А ты решил отправить всё нахер. Ну и кто из нас теперь долбоёб? — Как ни странно, но ты даёшь мне фору. — Ты безнадежен, — Чимин со стоном проводит рукой по щеке, обращаясь к потолку. — Я не могу вернуться, пока он там. Он смотрит на массивный рюкзак, который был в спешке заполнен самым необходимым и сейчас стоит брошенным у двери. Он ощущает тяжесть приносимых им неудобств Чиму в раздутом чёрном мешке, напоминающий больше не рюкзак, а часть тела какого-нибудь существа. — Да переезжай ко мне хоть до конца жизни — я буду только рад. Только с Тэхён-хёном ты, как бы тебе не хотелось это признавать, всё равно будешь видеться. — Но не сейчас, когда там будет эта Бора. — И то верно, — он кивает в знак одобрения — ему она тоже не нравилась — и поднимает зажигалку с пола. Чимин делает глубокую затяжку и выпускает струю дыма на стоящий рядом торшер. — Ты не сказал, в какой именно форме ты ему признался. — В такой, после которой он не может со мной даже нормально здороваться. — Блять, — Пак приканчивает сигарету, тушит то, что от неё осталось, и откидывается на спинку кресла. Чонгук сидит по левую сторону на диване с видом обреченного, который понял, что все его беды нерешаемы. — Надо выпить. Чимин приносит из кухни стеклянную бутылку с холодным зелёным чаем внутри. На приподнятые Чонгуком брови, он недовольно бросает «не спрашивай». Остаток дня исчезает незаметно и бесследно, а терзания и волнение остаются с Чонгуком и после заката. Усилия, которые он мог бы потратить на повторный диалог с хёном, были потрачены на складирование вещей. Они пересеклись друг с другом лишь на следующее утро в коридоре, когда он выходил из комнаты с рюкзаком на спине, а хён шёл обратно к себе в спальню. Более неловких пяти секунд в своей жизни он не помнил. Каждый из них не проронил ни слова, не сказал «доброе утро» и посмотрел на другого бегло, вскользь, будто таким образом можно избежать воспоминаний вчерашнего. Тэхён не спросил, куда он направляется с утра пораньше с багажом на спине, а Чонгук не стал ничего объяснять. Он прошёл мимо Тэхёна, так как тот не сделал ни одного шага впёред и сильное желание обнять его, провести рукой по спине, прикоснуться невесомым поцелуем к шее осталось мечтой. Закрывая входную дверь и идя к автобусной остановке, он чувствовал брешь внутри себя, расползающуюся всё больше и больше. Шире и глубже. Чем дальше он отходил от дома, тем крепче — что парадоксально — становилась нить между ним и хёном, преобразовываясь в вант. Словно бремя ответственности за его неправильные чувства, её половина, переложена и на Тэхёна, который этого вовсе не просил и который вынужден теперь разделять и скрывать с ним тайну. Он с интервалом в час проверяет сообщения в телефоне, заранее предугадывая, что ничего нового не увидит. Входящее сообщение от отца на его сухое «поживу пару дней у Чимина» он прочёл перед приходом сюда. Подрагивающий зверёк внутри, который, съежившись в клубок, чутко реагировал на колебание разросшегося за последние сутки мира, лелеял призрачную надежду, что хён напишет ему. Не сегодня, так завтра. Если не завтра, то через месяц. И он будет ждать даже, когда пройдёт год и больше. Вечером у него случается второй за неделю «приступ», что само по себе странно. Он сжимает край ванны одной рукой, стоя коленями на кафельном полу и теряет себя во времени, задыхаясь. Он помнит из прошлых разов, что сопротивление ему не поможет и нужно просто переждать, когда его тело вернётся к нему под контроль. Боль сдавливает грудную клетку, стягивает органы в одну точку, завязывает узлы и сжимает лёгкие. Мурашки пробегают вдоль позвоночника, и холод забирается под кожу, хотя от повышенной горячими парами воды температуры запотели оконные стёкла. Он терпит, закрыв глаза и сомкнув челюсти, вбирая кислород, но с трудом делая выдох. Когда волны отступают и песчаная отмель показывается наружу, когда звуки появляются вновь, возвращая его, тогда он опирается вспотевшими ладонями об умывальник, настенную плитку и передвигается на одеревенелых ногах, движимый тошнотой. Всё съеденное на ужин извергается из него, как нечто инородное, что человек не должен был принимать в пищу, а затем он обессилено разваливается возле унитаза с бусинами пота на лбу и головокружением, как от карусели. Его приводит в чувство барабанная дробь, выбиваемая Чимином с другой стороны двери и его обеспокоенный голос: — Гук, ты там уснул, что ли? — Нет, я уже выхожу, — он полощет рот, чистит его зубной пастой и отводит глаза от своего отражения. Его зубы стучат от холода, а руки покрываются гусиной кожей. — Я думал, что принятие ванны преображают человека, но по тебе этого не скажешь, — Чимин окинул его подозрительным взглядом с ног до головы. — Что ты там делал два часа? — Пытался плыть брассом. — И как успехи? — Это возможно только, если принять размеры щенка. Чонгук игнорирует последовавшие за этим вопросы, в которых задетая упоминанием про размеры гордость Чимина разбухает и хмурится, забираясь под одеяло. Он укутывается с головой и пытается согреться. Желудок неприятно пульсирует, а голова стала настолько тяжелой, что, когда сон подкрадывается к нему, ему чудится, будто он проваливается сквозь кровать, пол, фундамент, не ощущая дна, пока мозг не переходит в фазу отдыха и не отключает его. Утром он просыпается разбитым без возможности собраться, но крепкий заваренный Чимином кофе делает ещё хуже. У них сегодня собеседование, на котором они обязаны продемонстрировать себя в хорошем свете и Чимину приходится придать ему более-менее пристойный вид, маскируя мешки под глазами косметикой и оттеняя усталость в глазах. Чонгук не сказал отцу и Тэхёну о важной дате, поэтому не удивляется тишине, поселившейся в телефоне. Когда они поднимаются по ступенькам университета, Чонгук наставляет Чимина не вести себя как идиот и по возможности не давать правдивые ответы, на что тот фыркает и даёт ему такой же совет. Он сидит перед пятью незнакомыми людьми, которые вправе решать за него его будущее и старается как можно теснее вместиться в костюм милого пушистого зверька, отвечая чётко, не растягивая слова и не забывая улыбаться в меру наигранной улыбкой. После того, как двери кабинета закрываются, он толком не может вспомнить, какие вопросы ему были заданы. Чимин прошёл собеседование раньше него и по его довольной физиономии трудно предсказать результат, но оба надеются на лучшее и уповают на счастливую минуту, что характеристика и школьные оценки не сильно повлияют на итоговое мнение всезнающих старейшин университета. Чимин, наполненный энергией, не видя окружающего мира за поднятыми щеками, не замолкает и ведёт непоследовательный монолог для Чонгука, которого это больше радует, чем раздражает — его друг прежний, а, значит, никаких катаклизмов в природе не намечается. Длится это не так долго, как бы ему хотелось. Чимин резко останавливается, не пройдя оставшиеся ступеньки лестницы, отчего Чонгук, смотрящий себе под ноги, врезается в его спину. Чимин сосредоточено смотрит через холл, где движется поток учителей, студентов, абитуриентов на дверь, находящуюся напротив, и судорожно выдыхает. — Что? — Пиздец, вот что. Чонгук смотрит в направлении его взгляда и закусывает щеку изнутри. Он чувствует налёт вины перед Чимином, так как не успел сказать, — а потом это и вовсе вылетело из головы — про маленькую деталь, которую узнал из эха школьных коридоров и которая ещё не заметила две пары глаз, наблюдавшей за ней. Чимин поворачивается к нему вполоборота и злобно шипит: — Какого хуя он тут делает? — Не ради твоего точно. — Скажи, что он не будет здесь учиться. — Он будет здесь учиться. — Гук, — Чимин враждебно смотрит на него, — шутка не зашла. — А зачем ему сюда приходить? Чимин не находит, что ответить и бросает короткие взгляды на Юнги, стоящего у колонны и читающего брошюру про перспективы, которые даёт университет Кёнхи. — Пойдём отсюда, — он опускает голову, старательно смотрит вниз и проходит быстрым шагом мимо Юнги, лавируя между людьми, рассчитывая прикрыться за ними. Чонгук идёт следом, косясь в сторону бледного парня, и видит, что тот занят чтением, лениво перелистывая страницы и не отвлекается на исходящий от незнакомцев шум. Поэтому стремление Чимина сделаться невидимкой удачно достигнуто. На свежем морозном воздухе Пак даёт себе волю и сокрушается от несправедливости жизни. Чонгук стоит рядом возле клумбы, в которой вместо цветов мерзлая потрескавшаяся земля, и ждёт, когда протест и запальчивость опустошат его друга, и можно будет возвращаться домой. — Это было ожидаемо. — В каком, блять, месте это было ожидаемо? — Чимин часто дышит, будто пробежал сто метров на время. — То есть, ты думал, что он, торча каждый день в музыкальном классе, пойдет учиться на медсестру? — Халатик был бы ему впору. — Просто смирись. Чимин в ответ со всей силы пинает попавшийся камешек и тот отскакивает от носка жёлтого тимберленда на несколько метров, а настроение переключается на тёмные тона. — Чим, что он сделал? — Гук, давай не сейчас, — он кривит лицо, будто съел дольку лимона. — Или ты ему что-то сделал? Чонгук, засовывает замершие руки в карманы куртки и пытается согреться, перекатываясь с пятки на носок. — Я не отстану. Чимин, подбоченясь и запрокинув голову, устало выдыхает и набирает новую порцию воздуха под выжидательным взглядом Чонгука. — Мы почти переспали, — выпаливает Чимин на одном дыхании, устав сопротивляться очередному натиску, и смотрит куда-то в сторону, пока Чонгук справляется с внезапной потерей голоса. — Прости, что? — он приоткрыл рот и выгнул бровь. — Это не единственная проблема. — А есть ещё? — Чимин не заполняет возникшую паузу и он строит разного рода предположения. — Ты его споил? Он оказался гетеросексуалом? Что? — Он оказался геем. — Логично, если вы почти переспали, — Пак весь как-то сник, словно этот факт его больше разочаровывает, чем ободряет. — Что дальше? — Дальше мы сто́им друг друга: два мудака, — он достаёт пачку сигарет, подкуривает и травит лёгкие. — На этом пока всё. Хватит с меня на сегодня впечатлений. — Да, силы тебе пригодятся. Ты теперь со своим впечатлением будешь бок о бок ходить ещё пару лет рядышком. — Ой, да... — Завалил уже, завалил. Приближаясь к остановке, Чонгук не сдерживается и бросает Чимину замечание. — Бросал бы ты курить. И так мелкий, не хватало только заполучить ржавый голос. — Зато смогу затягивать тоскливую пиратскую песнь. — Я серьёзно, Чим. — Я от алкоголя отказался. Хочешь лишить меня ещё и этого? — Замени чем-нибудь. — Если скажу, что подумаю о твоём предложении, отстанешь? — Возможно. — Я подумаю. Захлопнув дверь, они бредут на кухню, чтобы заварить крепкий ароматный чай и избавиться от лёгкого окоченения в теле и онемения в кончике носа. Оставшиеся часы до заката проплывают в лени и в тепле. После микровойны за плед, они кое-как делят его между собой и устраиваются на диване в гостиной, чтобы опробовать игру Чимина, который аргументировал свой выбор досуга тем, что нашёл то самое, способное заменить ему сигареты. Чонгук согласился с ним, что игра чем-то помогает, что процесс погружения в стратегии или просто в слепое следование инструкции и выполнение миссий отвлекает от жизненных неурядиц. Но не на долго. — Дорогая, принеси воды. — Охренел? Никто из них не отвлекается от действий на экране и продолжает с силой давить на кнопки джойстика, будто бы это поможет их гоночной машине добраться финиша первой. — Мы одни дома. Ты будишь меня по утрам и готовишь завтрак. Правда, я всегда боюсь, что он окажется последним в моей жизни. Да и спим мы часто вместе, а роль «дорогой» тебе подходит. Мать твою! Куда ты несешься! — Чимин, делая резкий от возмущения выпад вперёд, потому что Чонгук объехал его на повороте, теряет равновесие и соскальзывает с дивана, удачно приземлившись на одну ногу. — Дорогой, не наглей. Я тебе ещё не припомнил своё разрисованное лицо, с которым отправился за покупками, так что либо сдохни от жажды, либо добывай воду сам. Чимин заливается хохотом и, что естественно, это мешает ему следить за игрой. Джойстик выскальзывает у него из рук и в приливе смеха он хлопает Чона ладошкой по плечу. Чонгук выигрывает, но Пака не слишком огорчает свой проигрыш. — Глаза той крестящейся тётеньки будут преследовать меня до конца жизни. А ребёнок? Он же разрыдался прямо у твоих ног! Он позволяет Чимину вспоминать его позор и своё достижение и смеяться до скопившейся влаги в уголках глаз. Только даёт лёгкий подзатыльник, чтобы окончательно не потерять авторитет. Ему спокойно в доме Чимина. И когда приходят положительные результаты собеседования, он с неохотой пишет об этом отцу. Прошло больше, чем пара дней, и отец настаивал, чтобы он вернулся, так как Тэхён и Бора в скором времени должны были уехать на свою квартиру, а они почти толком не видели друг друга. Он, зная, какой шквал вопросов вызовет сообщение — «я вернусь, когда хён уедет», — в итоге все равно его отправил. Возвращение оказалось ближе, чем он воображал. Ему мерещилось, что дом перекроили, перестроили и всё переставили внутри. Таким чужим и серым он показался, что Чонгуку понадобилось несколько минут, чтобы подавить желание сбежать отсюда и свыкнуться с мыслью, что целостность его жизни здесь будет не так-то легко вернуть, а, может, и вовсе невозможно. Он с тоской смотрит на закрытые двери в комнату Тэхёна и не закрывает свои. У Чимина не думать о нём получалось менее болезненно, чем здесь — перед набором вещей и стен, кричащих его имя. Больше недели Тэхён сохраняет молчание — это самый длинный на его памяти период времени, когда хён не разговаривал с ним. И, похоже, он будет только увеличиваться. Чонгук старается не давать проникать разношерстным мыслям в голову, где одна добивает морально хуже предыдущей. Что он думает о нём? Ненавидит ли он его? Презирает? Жалеет? Стыдится? Возможно ли, что он и впрямь ничего не замечал? По-прежнему ли он любит его? Он помнит, как после первого месяца учёбы в университете, лучший друг хёна, Хосок, пригласил их и Чимина в придачу на свой день рождения. В тот вечер он перебрал с алкоголем и перешел за грань своей индивидуальной дозировки, поэтому оставшаяся половина вечеринки и то, как он добрался домой, канула в Лету. Он запомнил её не потому, что впервые в жизни напился до беспамятства, а потому, что через неделю Тэхён начал встречаться со своей первой девушкой, Рин: симпатичной, милой, но глупой. Для него это было огромным потрясением, и он был благодарен одному — Тэхён не приводил её домой. Затем были другие, имена и лица которых он тщательно стирает из своей головы по сей день. Именно после Рин Чонгук распробовал вкус первой сигареты — закашливаясь, задыхаясь, давясь дымом и следуя подсказкам опытного Чимина, который настаивал называть его сонбэ. Он вновь начал расцарапывать лопатки и плечи. Снова захлёбывался прериями раздольного неуправляемого гнева и доставлял этим неприятности отцу, который принуждал его зачем-то ходить к людям, которые, как надеялся отец, смогут его починить. Странные пугающие «приступы» посещали его не равномерно, но и не так часто, чтобы начать беспокоиться, а сны были короткими и пугающими в своем содержании. Само же присутствие Тэхёна, его мелодичный бархатный голос, не помогали, а только усугубляли положение. Механизм водонапорного колеса пришёл в норму, зачерпывая конфетти будних дней и подпитывая им его спокойствие, когда, как ни странно, появилась Бора. Тогда Чонгук с ужасом понял, что она не на пробу и не для интереса, а на постоянную основу. Она была первой, кого Тэхён познакомил со своей семьёй и первой, которая могла приходить и уходить, когда пожелает. Её живость, находчивость и красота наводили на него чёрный прилив депрессии, а, видя, что родители от неё в восторге — и вовсе вызывало тошноту. Бора не удалось околдовать своим обаянием только его, и однажды она заговорила с ним об этом. В один из ужинов, когда он не мог вытерпеть ни секунды больше в котле семейной идиллии и вызвался вместо Ён Хи подать десерт, Бора подошла к нему через пару минут. — Позволь помочь, — она, как обычно, улыбалась. — Не стоит. Я сам, — он раскладывал тарелки на достаточно узком пространстве стола, не глядя в её сторону, а она, упершись руками о столешницу позади себя, смотрела на его профиль. — Я не нравлюсь тебе. «И как ты только догадалась?»— подумал он, но вслух произнёс другое. — С чего ты взяла? — Тэхёна здесь нет, так что можешь быть самим собой. Он на секунду замер с тарелкой в руке и посмотрел на неё настороженно и вопросительно. — Как это понимать? — Не стоит притворяться передо мной. Я прекрасно тебя вижу. — В самом деле? Хорошо. Ты мне не нравишься, — он вернулся к своему занятию, сдерживая раздражение. — Почему? — она склонила голову слегка набок и рассматривала его с поднятыми уголками губ. — А должна быть конкретная причина? — десерт аккуратными подачами ложится на середину однотонной тарелки. — Ты ревнуешь меня к Тэтэ, Гуки? Он повернулся к ней, держа деревянную лопатку в руке и сдерживаясь, чтобы не впечатать остатки шоколадного торта с ореховой посыпкой в это откорректированное косметикой лицо. — Нет, я считаю, что ты не подходишь для него и что ты здесь лишняя, — он подошёл к ней, держа дистанцию и бросив лопатку на столешницу рядом с ней, отчеканил, не маскируя враждебность и холод, — и для тебя я — Чонгук. — Тэтэ расстроят твои слова, — она по-лисьи сощурила глаза и сложила руки на груди. —Ты ведь хотела помочь, не так ли? Отнеси десерт. Он вышел с другой стороны стола, чтобы не касаться её даже миллиметром своей одежды и до конца ужина не смотрел в её сторону. Сказать, что он дрожал от страха последующие дни — ничего не сказать. Любое изменение в настроении Тэхёна, тон голоса, длина сообщений в чате — вынуждала его теряться в самых ужасных видениях и дрожать от близости потери, где хён заходит в его комнату, бранит, отчитывает, заставляет извиняться перед Бора и самое худшее — с отвращением на лице говорит ему, какой он жалкий, отвратительный и что он терпеть его не может. И с каждым днём он успокаивал себя всё больше, отмечая, что хён относится к нему по-прежнему с неизменной теплотой. Последний масштабный срыв у него случился, когда Тэхён поставил его в известность о перелёте в Лондон в день самого перелёта. Никто, даже отец, не сообщил ему эту новость. Позже отец скажет, что Тэхён хотел сам лично поговорить с ним. Но разговора не получилось. Чонгук кричал, орал на него и не желал слушать оправдания и извинения. Ему хотелось ударить его точно так же, как тогда за разбитую статуэтку, но он лишь выпустил в пространство ядовитые слова и закрылся изнутри, теряя его ещё сильнее. Сейчас же в звенящей тишине пустоты дома он был одинок, терзаемый виной и сожалением, куда большим, чем полгода назад. Порыв написать Тэхёну извинение, просьбу не ненавидеть его, просьбу вернуться — что угодно — был до того абсурден и смешон, что он с новой силой давал себе мысленно пощечины. Когда отец пришёл, он так и продолжал сидеть в комнате. Тот позвал его по имени, и он с неохотой, медленно спустился вниз. — Поздравляю с поступлением, Гуки. Чонгук видел, что сказанное им хоть и было искренним, но в нём не наблюдалось того восторга или всплеска радости, которые присутствовали бы месяцем ранее. Он решает по возможности не перечить ему и не уходить. — Спасибо. Он ждёт вопросов. Отец, устало опустившись в кресло, незамедлительно оправдывает его ожидания. — Какая кошка на этот раз между вами пробежала? — Мы немного повздорили. Ничего серьёзного, пап. — В самом деле? — Да, мы сами разберёмся, — стоя перед ним, он одновременно лжет и отцу, и себе. — Тогда лучше поторопитесь. Тэхён, оказывается, по просьбе Боры, ждал её приезда к нам, чтобы объявить о помолвке. А вы поссориться умудрились. Отец говорит что-то ещё, но Чонгук не слышит слов. Выражение «как громом пораженный» отлично подошло бы ему в эту секунду. Он не услышал бы таранящий их дом танк, не увидел бы перед собой резких фотовспышек, до того новость дезориентировала его. Пол под ногами тот час же стал мягким, податливым и не устойчивым, будто он пытался держать равновесие, стоя на доске для серфинга и ловить ровные волны. Помолвка Тэхёна — само созвучие этих слов звучит неправильно и нереально, но вместе с тем обладают поразительной силой внушать ему желание раствориться, приблизить секунду окончательного полураспада своих клеток, исчезнуть здесь и сейчас. Эмоции столь сильно его переполнили, что он не сумеет, если его кто-нибудь захочет спросить о чем-то, дать чёткий ответ, что он чувствует, потому что внутри него образовалась демилитаризованная зона, выжженная бесчувственным солнцем. Пустыня без песка. — Гуки! — Что? — Ты куда улетел? — Извини. О чём ты говорил? — О том, что это поразительная новость. Разве нет? — Да, я рад за хёна. Настроение отца немного оживилось, когда он поделился роковой новостью с ним. Чонгук ещё пару раз поддерживает его замечания, а после врёт, что устал и направляется в ненавистные четыре стены. Ему не хочется кричать, исписывать листы бумаги, ломать мебель и даже проливать бесполезные слёзы. Ему не хочется жаловаться, царапать кожу или оставлять кровавые отпечатки костяшек на стене. Вместо этого он тихо ложится в кровать, накрывается одеялом с головой и закрывает глаза.*****
taetae: поздравляю с поступлением Получено два месяца назад. Выше него светится на фоне короткая строчка, которую он отправил хёну в последний момент, пока стрелки на часах не начали набирать первый оборот следующего дня. kookie: с днем рождения Ответа он не получил. Они не виделись. Они не общались. Они не пытались наладить контакт друг с другом и поговорить снова. Чонгук не хотел верить, что Тэхён на самом деле отказался от него и думает, что, если игнорировать существование младшего, ситуация сама по себе разрешится и всё вернётся на круги своя. Сам он боялся писать первым и просить о встрече. Боялся он и другого — что встреча их произойдёт непосредственно на самой свадьбе Тэхёна. Сколько раз он не пытался себе представить, как это будет происходить, итог был один — выжить он не сможет. Так они и жили день за днём. Не зная, что чувствует другой. Всё, что мог Чонгук — отдаваться университетской жизни, выкладываться на тренировках, позволять Чимину завлекать себя на вечеринки к незнакомым людям. Он принуждал себя вслушиваться в лекции, бегать по утрам, танцевать до изнеможения, когда мышцы тела были так перенапряжены, что никакая спасительная растяжка не помогала и его ноги, не выдерживающие нагрузку, подводили его на самых лёгких позициях — дрожали от перенапряжения, застывали в мышцах, подкашивались, и он падал посреди студии, смотря на своё отражение в зеркальной стене напротив. Он старался держаться, старался заставлять себя забывать, но от этих попыток воспоминания становились только ярче, чётче, плотнее. Чимин был рядом. Хоть они учились порознь, все же кое-какие лекции проходили у них совместно, на которых Чимин подсаживался к нему почти вплотную, закрывался тетрадью и не затыкался до самого окончания ленты. В такие дни не одному ему было легче. Чимин не ожидал, что он будет так часто видеться с Мин Юнги, а ближе к старшим курсам их кафедра начинала более тесно сотрудничать с кафедрой композиторов. Чимин лишь надеялся, что до выпуска они сохранят ставшие привычными отношения — видимость, что они вообще не знакомы друг с другом — и он спокойно себе доучится. При этом он не забывал ныть каждый божий день Чонгуку про то, как Юнги его бесит. — Ты определись уже: он бесит тебя потому, что не смотрит на тебя или бесит потому, что смотрит? — Он меня просто бесит. У них образовалось окно в расписании и Чимин непременно воспользовался этим, вытащив его на воздух, чтобы покурить. Нагие ветви дерева, росшего позади лавочки, отбрасывали на их лица свои колыхающиеся тени, потемневшие от яркости солнца. Чонгук смотрел, как друг курит, и боролся с соблазном стащить у него сигарету и присоединиться, но от курения пришлось отказаться — это была губительная роскошь, не позволяющая отдаваться танцам. И в одиночку страдать он был не намерен. — Бросай это дело. — Не-а. — Ещё немного и от твоих высоких октав птицы на деревьях передохнут. — Что это за звук? — он сложил ладошку и приставил к уху. — Ах, кажется, это попискивает твоя зависть, Гуки. Хочешь одну? — Обойдусь, — он недовольно хмыкает и отворачивается от Чимина. Как-то раз в середине семестра Пак влетает к нему в студию после занятий, где он взял привычку задерживаться. Чимин стоял перед ним с покрасневшим лицом: не то от быстрого подъёма по лестнице, не то от гнева в потемневших глазах. Он жадно вдыхал воздух, сдавливая лямку рюкзака, висящего за спиной, до побеления костяшек. Чонгук ждал, когда он отдышится и объяснит причину своего появления. — Я отчисляюсь! — Тебя кто-то головой приложил? — Чонгук удивлённо глядит на него. Чимин бросает рюкзак куда попало и садится на пол у стены, расстегивая куртку. Он проводит ладонью по лицу, шумно выдыхает и обнимает согнутые колени. — Мне нехуевую такую свинью подложили. — Что случилось? — он садится рядом. — Мин-сука-Юнги, — Чимин несколько раз касается затылком поверхности выкрашенной в мучной цвет стены. — Я не знал, что у нас индивидуальное задание с их группой. Меня определили с ним в пару. — О, — только и может сказать Чонгук. — И как? — Завтра нужно согласовывать с ним график. — О, — снова повторяет Чонгук. — Гук, я не подписывался на такое, — он смотрит на него округлившимися глазами, где читалась мольба решить все его проблемы. — Не ссы. Справишься. — Как? Мы же перебьем друг друга нахер! — Не знаю, что у вас там произошло, но всё, что я могу сказать — игнорируй его и просто пой. — Да это ведь Юнги! Как его можно просто игнорировать? — Ты выдержал почти семестр. Выдержишь и пару недель. Но выдерживать по большей части пришлось Чонгуку. Пока Чимин распинался о том, какой он самый законченный неудачник и какой мудак Юнги, он отвлекался от своей драмы, переключаясь на другую. После каждой встречи с Мином Чимин был готов от злости подтачивать зубами деревья у основания. Когда их совместная работа подходила к концу, и он, и Чимин были выжаты ею полностью. Пак ходил то нервным, то чересчур громким, то чересчур тихим, с мешками под глазами и изменял эту палитру точно как хамелеон. Однажды Чимин пришёл к нему домой после занятий и предпоследнего дня в студии Юнги. Они тогда решили поэкспериментировать на кухне и приготовить что-нибудь новое, ибо пища быстрого приготовления обещала убить их желудки ещё до прихода старости. В рецепте из интернета были указаны вареные яйца, которые Чимин вызвался очистить от скорлупы. В какой-то момент тишина — это были особенно мрачные дни — заполнилась негромким «ау» от Чимина, смотрящего на большой палец правой руки. — Мать твою. — Что там? — Чонгук отвлёкся от нарезки овощей и посмотрел на застывшего друга. — Я порезался яичной скорлупой, — не то вопрос, брошенный кому-то невидимому напротив, не то утверждение, смешанное с чистым удивлением, словно этого не могло с ним произойти. С кем-то другим — возможно, но не с ним. На его лице промелькнула тень отрешенности, сменившаяся злостью, казалось, на весь мир. И он отчеканил каждое слово, усиливая цвет печального случая: — Ёбаной. Яичной. Скорлупой. Чонгук поспешил успокоить его, заметив признаки зарождающегося истерического смеха. Чимин был на грани того, чтобы разрушить кухню Чонгука, и того, чтобы скинуть всё на пол и расплакаться. Середина нашлась в сигарете. И, как потом выяснилось, последней. Чимин больше не прикасался к ним, разбогатев тысячами вон за одну неделю и обеднев на минутные перерывы расслабленности. Чонгук вновь испытал восхищение к Мин Юнги напополам с неприязнью. Недели исчезали, как один день, превращаясь в месяцы. Мир двигался вперёд, вращался камнем по кругу, а он оставался на месте. Когда первая сессия была удачно закрыта и лето настигло их своим зноем ожидаемо и внезапно одновременно, он не знал как отнестись к свободным блокам времени, которые образовались пустыми дырами в некогда загруженном расписании. Он устроился на подработку в кафе в качестве бариста неподалёку от работы Чимина — как бы иронично не звучало, но перспектива быть доставщиком курочки его настигла — и копил деньги на съем какой-нибудь маленькой квартирки. У отца он денег не брал и домой без большой надобности не приходил, а жил у Чимина. Вне дома он мог дышать, но в его стенах задыхался. После работы отец позвонил ему, что случалось редко. — Гуки, бабушку Со Ён положили в больницу. Можешь завтра взять отгул и отвести ей кое-какие вещи? Бабушка Со Ён была матерью его матери, с которой он виделся пару раз в год, так как она предпочитала держаться обособленно от всех, даже от семьи. Несмотря на то, что виделись они не часто, он знал, что бабушка его любит, поэтому он обеспокоился. — Что с ней? — Что-то с сердечным клапаном. Завтра мне никак не выбраться с работы, так что вся надежда на тебя. — Хорошо, я съезжу. — Тогда я оставлю пакет с лекарствами и едой на кухне. Отец избегает вопросов о Тэхёне и лишь говорит в конце, что было бы неплохо собраться на совместный ужин в их доме. Он промолчал и перевёл тему. Утром он едет в больницу. Двухчасовая поездка от Сеула в небольшой городок, где пейзажи и дороги за окном автобуса остаются незнакомыми. Медсестра говорит ему, что его бабушка сейчас слаба и отдыхает и волновать её не следует. Он отдаёт переданные отцом вещи и смотрит через стекло в палату, где лежит его бабушка. От её рук идут прозрачные трубки капельницы, рядом стоят приборы, дающие отчёт о её жизни, а сама она спит. Чонгук несколько минут смотрит на её профиль лица и переносит её черты на сложенный им образ матери, когда его отвлекают. — Ваша бабушка просила, чтобы кто-нибудь из родственников присмотрел за её домом, пока она здесь. Как только он соглашается, милая на вид медсестра с серыми глазами протягивает ему ключ от старого дома. Чонгук направляется в дом, особо не помня его, так как маленьким был там от силы пару раз. И не внутри, а снаружи. Бабушка Со Ён предпочитала приезжать к ним, а отец по своей инициативе никогда не приезжал к ней. Исключением было, если её здоровье подкашивалось, как сейчас, и отец, оставляя его в машине, шёл в дом проверить все ли в порядке, а потом закрывал его, и они уезжали назад. Сейчас же он впервые отворяет старую скрипящую дверь, заходит в тёмный короткий коридор, который прерывается соединительной полоской пустого пространства между гостиной и маленькой кухней, а затем возобновляется с дверями, ведущими в спальни. Он ощущает через ступни твердость прохладного пола, но, выйдя из узкого обшитого панелями коридорчика, он становится тёплым из-за ложившегося на него солнечного света, проникающего через белые занавески в гостиной. На миг ему кажется, что он был уже здесь. Дежавю не покидает его разум, когда он изучает скромную обстановку комнаты: непримечательные настенные шкафчики салатового цвета на кухне, висящая на крючке связка деревянных ложек разных размеров, стопка тарелок на столешнице, старый выцветший диван и такое же кресло рядом, шкаф с книгами, почти полностью занимающий левую часть стены, многочисленные цветы в горшках, от которых исходит сладкий дух, статуэтки и висящие картины с изображением песка, флорентийских деревень и натюрмортов. В воздухе ощущается тонкий оттенок сухих трав: ромашка, календула, липа, мята, мелисса. Он поочередно открывает двери в спальни и видит такую же устаревшую обстановку. В одной из комнат, чья дверь была приоткрыта, он замечает на подоконнике спящую кошку, свернувшуюся в клубок. Он подходит ближе и гладит её за ухом, отчего она просыпается, лениво зевает, а затем двигает носом, определяя его запах. Пылинки сталкиваются друг с другом у него над головой, а само помещение приобретает знакомые углы и тени. Комната намного меньше остальных. Здесь практически ничего нет, кроме узкой кровати, шкафа с пустыми полками, и немного покосившейся большой квадратной картины с изображением размеренной, никуда не спешащей, жизни сафари. Чонгук подходит к картине, чтобы поправить её, но от его старания она падает на пол, открывая ему вид на закрашенные в такой же цвет, как и обои, дверцы маленького шкафчика, встроенного в стену. От времени краска местами набухла, поотшелушивалась и потрескалась. На одной дверце виднелась замочная скважина для относительно небольшого ключа. Единственный участок, который обнажал срок жизни этого шкафа, была ручка, напоминающая шапку шампиньона: потемневшее дерево избавлялось от покрывающего его слоя краски и лака под ней. Стены странным образом начали давить на него, уменьшая вокруг пространство. Он смотрел на шкафчик перед собой, дотронувшись до него пальцами, ощущая, как края лопнувшей краски вдавливаются в подушечки пальцев. Знакомый холодок прошелся по позвоночнику, спускаясь к ногам, а рубашка вмиг прилипла к телу. Смазанные картинки одна за другой вспышками проносились перед ним, чтобы тут же исчезнуть. Непроницаемый вакуум заполнил стены, пол и потолок, загораживая от него мир. Эхо слов, эхо криков, эхо смеха зазвучали на периферии сознания, приближаясь волнами всё ближе и ближе, готовые оглушить его. Готовые напомнить ему. Он не знал, как прервать поток прошлого, который неудержимо и болезненно вторгался в него, будучи скованным и спрятанным в нём столько лет. Смешано, спутано, ярко и тускло. Казалось, что его голову разорвет от обилия непрекращающихся воспоминаний. Он видел всё. Он возвращался туда взрослым и маленьким. Снова и снова. Он чувствовал. Он узнавал. Не выдержав, его вырвало на пол, и спасительная темнота свалилась на него, вырывая из когтистых лап гиен и падальщиков, унося на краткий миг в бездну. Когда реальность вернулась к нему, он подумал, что ослеп, до того в комнате было темно, а посмотрев в окно понял, что на смену дню пришла ночь. В бледном свете луны очертания спальни наводили на него несоразмерный ужас. Будто он никогда отсюда и не уходил. Что он всегда был здесь, а проведенные годы вне комнаты на самом деле были сном или бредом. Поднявшись на дрожащих ногах, он направился к двери. Внутренности от страха скрутило внизу живота, а горло сжало ледяной цепью. Паника окружила его, намереваясь поглотить без остатка. Сердце быстро и гулко билось под ребрами, напоминая ему двигаться дальше. Вырваться. Бежать. Он дышит через рот, глотая спертый воздух и не замечая, как соль разъедает его глаза, стекая по щекам. Руки задубели и не желали слушаться указаний, но все же кое-как ему удается открыть замок, и он выбирается в прохладную и сладкую от цветов ночь. «Чонгук~а, тебе нравится?» От быстрого бега — насколько это было возможно — его стопы горят огнём, как и тогда. Он чувствует холод в волосах, в спине, когда ветер прикасается к нему, потому что пот стекает по нему градом. «Ты делаешь мне больно, Чонгук~а» Жёлтые лучи, растекшиеся внизу фонарных столбов перемежаются с плотными тенями между ними, и он то теряет на миг зрение, то от резкости зажмуривает глаза. «Ты снова это сделал?» Он не знает, куда бежит, но чувствует, что ему нужно окружить себя большим количеством света и шума, иначе он задохнется. «Ты — моё маленькое чудо, Чонгук~а» Посторонние звуки окружающих людей становятся четче и гуще. Он не может думать об отце или хёне. Их как будто вытеснили эти обрезки первых шести лет жизни. Стремясь побыстрее оказаться как можно ближе к теперешнему времени, он бежит со всех ног через тротуары, дороги, переулки, аллеи — к жизни. «Я люблю тебя, малыш» Визг шин. Ярчайший свет фар, словно всё электричество страны сосредоточено в этих двух лампочках. Дежавю. Он замер перед долгими секундами неизбежного, всматриваясь заплаканными глазами в перепуганное лицо водителя. Все недостающие фрагменты, что изводили его своей туманностью, неясностью, воссоединились в единую картину, стирая загадки и давая ответы, отбирая у него взамен себя самого. Они наполнили его сознание, как вода осушенный колодец, чтобы враз отравить. Он чувствует себя ребёнком, окруженным белым вихрем, у которого так и не получилось сбежать. «Мой Гуки~я» Ещё немного, и он вернётся обратно.
