Морской конёк

      Он смотрит на колышущуюся густую крону дуба напротив своего окна. Он вынужден перевалиться через край узкого подоконника и задрать голову, чтобы оценить могучесть дерева в трепещущих листьях на кончиках высоких игольчатых веток. Они словно дотягиваются до небосвода, но облака так и остаются для них недостижимыми, как и это дерево для него. Кажется, что оно в тридцати шагах от его руки, но как корни не могут прорасти в небо, так и он не может коснуться твёрдой шероховатой коры с ползающими по ней муравьями и жучками. Летнее солнце играет лучами на его лице, ослепляя. Он приставляет к глазам руки козырьком и всматривается на тянущиеся вверх бетонные крыши незнакомых домов, окна которых светятся по ночам изнутри несимметрично, как звезды в небе. Ему интересно, как выглядят те люди, прячущиеся за белым огоньком в своей коробке. Что вызывает у них смех? Что вызывает у них радость? Какие у них заботы? Видели ли они, куда исчезает солнце? Видели ли они мир? И есть ли он вообще? Он опускает взгляд ниже и видит высокие железные ворота, выкрашенные в голубой цвет, которые скрывают за собой дороги, звуки и цвета.       — Чонгук~а, иди обедать!       Он быстро зашторивает распахнутое окно и выходит из спальни, шлепая по полу босыми ногами. На низком столике перед неработающим телевизором стоят две небольшие белые пиалы с нарисованными скаляриями, в которых стынет горка риса, блюдце с кимчи, а рядом на деревянной тарелке лежат листья салата с бусинками воды.       — Помой руки и живо за стол, малыш.       Он беспрекословно слушается и выполняет, что ему велено. Привычное молчание между ними заполняется спадающими с ободка протекающего крана каплями. Она кладет в рот по две-три рисинки, полностью окутанная своими мыслями, и смотрит куда-то в пол, редко моргая. Чонгук старается есть бесшумно и не дотрагиваться палочками, которые велики для его пальцев и неудобны, к керамической поверхности пиалы. Он не хочет, чтобы она расстраивалась из-за того, что он снова может ей помешать и отвлечь от мыслей, которые часто забирают её у него, но, что важнее, он боится, что её благосклонный настрой улетучится слишком быстро, поэтому ведёт себя как можно тише. Он доедает свою порцию и идёт на кухню вымыть после себя посуду. Стоя на деревянном табурете, одна из ножек которого шатается, он погружает свои руки в мыльную пену, ведя маленькими пальчиками по выгнутой стороне, чувствуя наплыв красок и контур рисунка. Пиала скользит у него в руках и, в конце концов, когда он пытается донести её до сушилки, выпадает из его по-детски неуклюжей хватки и с резким гулким звоном разбивается, светя глянцевыми от воды осколками. В наступившей тишине он слышит биение своего сердца, отдающее в ушах. Тело приросло к шероховатой поверхности табурета, а рука так и зависла над пропастью, на дне которой рассыпались частицы пиалы. Внутри маленьких часов в виде кораллового рифа, стоящих на книжной полке, секундная стрелка вдруг увеличила громкость своего передвижения. Он страшится повернуть голову и посмотреть назад. Он думает, что если скопирует греческую мраморную статую из её книг по искусству, то само время сжалится и перенесет его без последствий на пару шагов в будущее. Металлический звон уложенных на столик палочек заставляет вздрогнуть.       — Чонгук~а, ты не поранился?       — Нет, мам. Извини, я всё сейчас уберу, — мягкий отстраненный голос матери приводит его в движение. Он спрыгивает с табурета и принимается собирать осколки.       — Малыш, будь аккуратнее.       Он видит, что она вновь погрузилась в себя и, закончив уборку, возвращается к себе в спальню. Вечер разбавляется в немом обществе нескольких игрушек — полосатый тигрёнок и рыжий лис — и шуршании из-за ветра пожелтевших страниц книги о морских приключениях. Он не выходит из комнаты даже когда темнота покрыла собой каждый закоулок, а голод сдавил желудок — только сильнее укутывается в одеяло и смотрит в окно, через которое ночь протягивает к нему руку, сотканную из звуков машин, сигнализаций, голосов, переливов сверчков, касаясь его щеки прохладой. Разум постепенно тонет во сне, граничащий с реальностью и обрывистыми вопросами, которые за неимением ответов на них достраивают существующий мир, куда он сейчас погружается.       Утро будит его трелью велосипедного звонка, проезжающего каждый день мимо ворот их дома. Ближе к обеду мама зовёт его к столу. На столике расставленные тарелки содержат в себе ту же еду, что и всегда, но сегодня отличие лишь в том, что пиала с рисом одна, а его место пустует. Он, ничего не понимая, садится и ждёт свою порцию еды, наблюдая за стоящей матерью у плиты. Она подходит к нему с сотейником, в котором свежесваренный рис исходит горячими парами.       — Подставь ладони.       — Мама? — непонимающе, со страхом.       — Подставь ладони, Чонгук~а.       Она возвышается над ним — красивая, с сомкнутыми губами и холодными серыми глазами. От её взгляда руки сами по себе протягиваются и подставляют сложенные ковшом ладони.       — Старайся ничего не просыпать, — она насыпает ему три полных ложки риса.       Он кусает щеку изнутри, терпя жжение на коже, которая начала краснеть. Как только она садится напротив него, он не выдерживает и усиленно дует на белую разваренную горку.       — Мам?       — Что?       — А как мне есть?       Она окидывает его взглядом, словно видит впервые, затем смотрит на покрасневшие руки, которые он держит, как нищий, выпрашивающий милостыню.       — Так и ешь — ртом, раз не способен бережно относиться к вещам, — и более не желая его замечать, она переводит взгляд куда-то выше и левее его головы.       Он несколько минут рассматривает пирамидку из риса, ощущая, как она постепенно остывает и стягивает кожу на фалангах пальцев и внутренней стороне ладони и подносит её ко рту, надкусывая вершину.       Так продолжалось три месяца. Он ел рис, не смея прикоснуться к остальной еде, так как был лишен любых столовых приборов, а погружать липковатые пальцы от белой кашицы в тарелки было запрещено, пока в один из дней на его месте не появилась новая пиала с изображением полосатой крылатки.

*****

      К ним в дом никто и никогда не приходил. Он не знал, как выглядят остальные взрослые, как выглядит старость, как выглядит детская угловатость. Он думал, что вне стен дома все такие же прекрасные, как и его мама, хотя он точно не знал, как определить красоту, её форму, её линию, но подспудно чувствовал, что она относится к ней.       Иногда она оставляла его одного, и он видел, как закрывается за ней выкрашенная дверь рядом с воротами. Он не знал, куда она идёт и когда вернётся. В таких случаях его одолевала лёгкая паника, что она больше не придёт, и тот час же он терялся в сомнениях и вопросах насколько это «больше» продлится и что ему тогда придётся делать. Однажды он прождал почти два дня, переходя от скуки из одной комнаты в другую, минуя спальню матери. Он растягивал скудные запасы еды, уничтожая в первую очередь подвявшие листья салата и овощи, поедая их в сыром виде и занимал себя тем, что часами просиживал перед высокими и большими картинами, переводя взгляд на меньшие, прямоугольные, стоящие вдоль стены. В этой комнате, отведенной под мастерскую, пахло красками, растворителем, спертым воздухом и душным сладким запахом гардений, которые располагались в тёмных углах, помещенные в тесные фаянсовые горшки. Тут постоянно царил полумрак из-за опущенных тёмных штор и не рассеивался он даже тогда, когда его мать смешивала краски и водила тонкими щетинками кисти по холсту. Всматриваясь в акварельные побеги, в полупрозрачность зеленоватых волн и контрастную яркость морской жизни, он постепенно засыпал, лёжа на боку, подогнув под себя ноги, а золотой луч, сумевший пробраться через зазор плотной тканевой ширмы, падал на незавершенную картину перед ним, возвышающуюся над его худым скрюченным тельцем, выхватывая детали, изгибы, овалы, на миг преображая пустыню океана в поднебесный тайник, прячущийся над просторами кучковатых облаков. Он представлял себя подводным странником, держащим путь на юг, меняя курс на север, сливаясь с плоскими панцирями зелёных черепах, встревая в стаи дельфинов, кружась в водовороте косяка тропических рыб, выныривая на поверхность, сидя на спине голубого кита, не ощущая силы сопротивления движения своего тела в воде и в секунду, когда границы плотного жидкого вакуума разрушались — миры переворачивались с ног на голову и он летел высокого в облаках, разрезая скопившийся воздух растопыренными пальцами также легко, как непоколебимая жидкая зеркальная гладь пропускает себя через перепонки между ними.       Она не появилась и через день. Чувство тревоги, брошенности скопилось внутри роем жучков, вынуждавших видеть в темноте то, чего нет. Он подходил несколько раз к массивной слегка покосившейся двери, но оттого не менее надёжной, чтобы коснуться холодной металлической ручки и тут же отпрянуть под страхом запрета. Внутренний голос комариным писком останавливал его, напоминая о последствиях, но искушение выбраться наружу, пробежаться по зелёной траве, узнать, какая она на ощупь, с распростертыми руками обнять воздух, запрокинуть голову и зажмурить глаза от резкой яростный синевы неба было чересчур сильным.       И он поддался. Обошёл весь небольшой двор, прошелся босыми ступнями по сухим веткам, листьям, отколотым камешкам с раздробленного бетонного покрытия, некогда служившей дорожкой от ворот к дому, через которое теперь проклевывались пучки травы и одуванчиков. Он проводил ладонью по кирпичной кладке дома, запоминая следы старости: неровности, оголенность и обвалы кирпича из-под штукатурки, усталость, проскальзывающую в нависшей крыше, где кровлю местами унёс ветер, когда был союзником непогоды. Сам дом был словно старик, который присел на ступеньку крыльца после продолжительного путешествия, держа ссохшуюся деревянную палицу в морщинистой пергаментной руке и наполняющий худую слабую грудь кислородом, чтобы сделать удовлетворенный выдох — путь окончен. Так он исследовал приоткрывшийся мир, наблюдая, как солнце, охватывающее землю, идёт к горизонту, вытягивая его тень.       За воротами послышался хруст гравия. Чьи-то неторопливые равномерные шаги звучали всё ближе. Он, сидя на траве лицом к дому, повернул голову и прислушался. Ручка двери жалобно проскрипела под напором приложенной силы с обратной стороны, а его тело замерло, задерживая кислород и отбивая замедленный ритм сердца в ушах. Он поднялся на ноги, как пружинка, когда она, не выпуская из плена железную ручку, посмотрела на него немигающим взглядом.       — Почему ты здесь, Гуки~я?       Голос не слушается его, и всё, что он может сделать — это невнятные обрывки слогов, сглатывание слюны и выкручивание пальцев за спиной. Она, не обращая внимания на его попытки оправдаться, медленно закрыла за собой дверь, что побудило его ещё яростнее извиняться и заверять, что он больше никогда её не ослушается.       — Я ведь говорила тебе, что выходить за пределы дома запрещено, — тенор её спокойного голоса вынуждает его сделать шаг назад.       — Извини, — он бормочет под ноги, — просто тебя так долго не было, что я начал волноваться. Я думал, что ты не вернёшься.       Она сокращает между ними расстояние, и в следующую секунду он теряет равновесие и падает на бетонную дорожку, накрыв ладошкой место удара на лице.       — Не смей так говорить. И не смей больше нарушать правила! — она опускается перед ним на одно колено, взяв его подбородок двумя пальцами. — Ты понял меня?       — Д-да, — половина лица горит, внутренняя сторона ладони пульсирует в месте, где потрескавшееся твёрдое покрытие с мелкими камнями соприкоснулось при падении с кожей.       — Вот и хорошо, — она вытирает большими пальцами скопившиеся слезинки в уголках его глаз и дарит ему одобряющую улыбку, которую он спешит стереть.       — Почему? Почему мне нельзя выходить?       — Мы это обсуждали, Чонгук~а.       — Но здесь нет ничего страшного, — он сжимает ручки в маленькие кулачки и под влиянием окружавшего его непознанного, притягательного, перебарывает страх. Она проводит тыльной стороной ладони по красному отпечатку на лице с присущей каждой матери нежностью.       — Опасность таится не в деревьях и не в птицах, малыш. Она — в людях. Как только ты войдешь в их круг, они растерзают тебя, раздерут на клочки и бросят. Они всегда так поступают. Ты этого хочешь? Быть хуже разорванной птицы? — в серости её глаз он видит отражение себя.       — Но здесь же никого нет.       — Чонгук, — он видит, как её брови сдвинулись к переносице, и опускает взгляд.       — А если у меня получится что-то изменить?       — Боюсь, это невозможно. Поэтому я хочу защитить тебя.       Она целует его в лоб мягкими, слегка сухими губами, берёт его за руку и возвращает в дом.       Впредь он слушается и подавляет каждый раз желание перепрыгнуть через подоконник и пробежаться босиком к дереву, когда она покидает его. Но томиться в холодной комнате с голыми безликими стенами было выше его детских сил, и он нарушает снова и снова данное им матери слово, выскальзывая из дома, который по мере того, как он подставлял себя под разящие лучи солнца и лежал у корней дерева, вдыхая исходящий от них запах сыроватой земли, становился всё более тесным, узким, давящим со всех сторон. Он твердил себе: «Только один раз. Ещё разочек. Совсем немного и назад». И изменял себе, увеличивая лимит времени пребывания снаружи и спохватываясь, когда ржавое золото разливалось на листве. Тогда он мчался назад, стряхивая пыль и землю с ног, забегал в ванную и тер пятки в мыльной пене, чтобы она ничего не могла заподозрить. Так продолжалось до тех пор, пока листья не начали опадать красным и желтым, а трава не превратилась в пожухлый ковёр.       Его манили звуки за воротами, незнакомые голоса, музыка и сигнализации. Чем короче был день, тем дольше её не было, и он позволял себе на час-другой задерживаться, не волнуясь, что она может прийти раньше обычного. Однажды, когда наматывание кругов вокруг двора ему надоело и каждая сухая травинка знала его прикосновение, он понял, что этот небольшой участок земли, некогда казавшийся ему одной из точек Вселенной, стал таким же тесным, как и дом, взирающий на него потухшими суровыми глазницами окон. Ему было мало. Он нуждался в большем. Он нуждался во всепоглощающем познании мира, сокрытого за выкрашенными унылыми воротами, которые местами начали покрываться коррозией. Его маленькая душа рвалась к мириадам загадок, приключениям, к подобию волшебству. Она трепетала в предвкушении всего того, что простиралось со всех сторон его одинокой клетки. В тот момент он совершенно не хотел прислушиваться к предостережениям матери. Ведь в месте, где есть тепло и льется щебет птиц, успокаивая своей трелью слух, не может быть столько ужаса и зла. Впервые, рассматривая перисто-кучевые облака, он скорее почувствовал, чем выразил в мыслях, что его обманывают.       Где-то рядом был слышен переливчатый детский смех, голоса, выкрики, звуки отбивания чего-то. Где-то левее от смеха женский голос поторапливал кого-то быстрее идти ужинать в дом. Недалеко был слышен лай собаки. Реки музыки, исходившей со всех сторон и с разного диапазона, смешивались в одну какофонию. Он сидел на земле с закрытыми веками и слушал. Неожиданный громкий удар о старые ворота заставил его встрепенуться, затаить дыхание и навострить уши, как дикий зверек.       — Ли Сан, смотри, куда мяч пасуешь!       — Так не зевай и следи за игрой!       Его и обладателей незнакомых голосов разделяла тонкая железная завеса. Они стояли в нескольких метрах от него и спорили, пока пара-тройка голосов не отвлекла их, и они не ушли. Он пару минут сидел неподвижно, вслушиваясь в шарканье их подошв об асфальт и то, как оскорбления и едкие комментарии в сторону друг друга вызывали у них смех. Сорванный ветром желто-красный лист опустился ему на голову, отчего он посмотрел вверх — на обедневшую, ещё горящую огнём лета, крону. Идея пришла сама собой и обдумывать то, насколько она неправильна он не собирался. Его направляли порыв и желание. В первых попытках он соскальзывал, падал, сдирал твёрдой корой пальцы, но спустя какое-то время, приведя дыхание в норму, а выступивший пот на ладонях стерев об светлые шорты, он сумел зацепиться за толстую ветку, подтянуться и перекинуть через неё ноги. Затем перейти на следующую. И ещё на одну. До самой верхушки. И остановился он только тогда, когда взгляду открылась картина хаотично рассыпчатых построек, раскинутых до горизонта, где виднеются верхушки серых безликих небоскребов. Он видел, как узкие дорожки петляют капиллярами между домами и как паутины проводов нависают над ними, уплывая волнами вниз, к подножию широких асфальтовых рек, по которым, ревя моторами, проезжали десятки, а то и больше, машин. Насыщенность, громкость, плотность границ предметов и их осязаемость — всё это поглотило его маленькое сознание и он, вцепившись обеими руками в ветку под собой, рассматривал каждую деталь широко распахнутыми глазами. Казалось невозможным, чтобы спрятанное за воротами было подобно океану, где нет края, нет очертаний, а есть только нескончаемые потоки возвышений, зелени и проводов.       Прохладный поток воздуха взлохматил ему волосы. Он разворачивался корпусом в разные стороны настолько, насколько мог, чтобы получше всё увидеть и запомнить. Радость грела его тело, разливаясь в груди, и осенний день с отголосками зимы не мог к нему прикоснуться. Та самая толпа мальчишек, потревожившая его, пробежала по улице и скрылась за фасадом кирпичного дома. Он видел, как люди постепенно заполняют собой дороги, возвращаясь назад к уединению, и на краткий миг ему стало одиноко и пусто, потому что ему самому возвращаться никуда не хотелось. Его дом был позади него, но он смотрел на чужие, будто отыскивая тот самый, настоящий.       Солнце постепенно исчезало, как и время, напоминающее, что пора уходить. Он не спеша слезает с дерева, держась за ветки и упираясь в них ногами, но раздающиеся вдалеке знакомые шаги лишают его сил, наполняя конечности ледяным свинцом. Пустота под ногой, горячий след коры на ладони, меркнущий в отблесках золотого руна небосвод перед глазами. Секунда, и удар от приземления выбил из него дух, пройдясь болью по позвоночнику. Под закрытыми веками промелькнули сполохи света, оставляя после себя маслянистые чёрные разводы. Он не слышал, как привычно проскрипела дверь, и как из её рта вырвался испуганный возглас. Он почувствовал холодное прикосновение её рук, когда она приподняла его голову.       — Чонгук~а, малыш, что с тобой? — голос, наполненный страхом, паникой. — Чонгук~а, пожалуйста, открой глаза!       Её пальцы касаются лба, щёк, задевают нос, замирают на его шее, отчитывая пульс. Он издает приглушенный стон, когда пытается пошевелить ногой, и приоткрывает веки.       — Мама? — на её щеках поблескивают прозрачные дорожки, и он забывает о ноющей боли во всем теле, освобождая пространство внутри для страха, который действует, будто притупляющий эффект — сглаживает удар о землю, возвращая ему способность двигаться под влиянием того неминуемого, что последует, когда её слезы высохнут.       — Почему ты здесь? Что с тобой произошло? Зачем ты вышел? — она трясет его за плечи, как тряпичную куклу, не заботясь о том, что, возможно, при падении он мог себе что-то сломать.       Он не может ничего ответить и боится лишний раз открыть рот. Только смотрит на неё, не в силах отвести взгляд.       — Я больше не буду, мама, — её нижняя губа поджата, цвет радужки потемнел от мечущихся внутри искр гнева и волнения, — прости, я больше никогда тебя не расстрою.       — Зачем? Зачем ты это сделал? Почему ты снова ослушался меня?       — Я хотел узнать, что за воротами, — он втайне надеется, что, если повторить ещё с десяток извинений, она простит его и всё вернётся на круги своя.       — И как? Тебе понравилось? Хочешь ещё раз посмотреть?       Он съеживается от сдерживаемого гнева в её голосе. Её пальцы сдавливают плечи, отчего его лицо морщится.       — Мама?       — Ты хочешь снова посмотреть? Или нет?       — Мама, мне больно, — он пытается выкрутиться, но из-за резкой пощечины прекращает всякие попытки.       — Нет, Чонгук~а. Это мне больно.       Она рывком поднимает его за шиворот на ноги и толкает в спину.       — Иди в дом.       Ворота, пыль, раздуваемая ветром по дорожке, тающие переливы птиц, темнеющее небо — остаются позади. Граница между ним и всем, что за ней — вспыхивает светом, как только за спиной с громким хлопком закрывается дверь. Чувство беспомощности охватывает его липкими щупальцами. На грудь давит камнем неизвестность, шепча обвинениями, подстрекая внутренний голос смеяться над ним и, осклабившись, приговаривать «я говорил, я знал, я предупреждал», и всё, что он может — стоять с опущенной головой и смиренно, без жалоб, принимать наказание. Она хватает его за воротник рубашки и тащит за собой в ванную, не обращая внимание, что он стискивает зубы, стараясь не заплакать от боли в лодыжке и спине, и, прихрамывая, волочится за ней следом.       Отшвыривая его от себя к стене, она поворачивает смеситель над ванной и на время молчание заполняется шумом льющегося потока воды. Он вжимается в холод кафельной стены, где местами поотпадала плитка, и смотрит в такой же морской отколотый пол, боясь поднять на неё глаза.       — Раздевайся.       Личинковый свет от лампочки в потолке придаёт её профилю болезненный цвет. Собравшиеся складки у переносицы несут угрозу, но вместе с тем отрешенность во взгляде делает её фигуру, возвышающуюся над ванной, какой-то эфемерной, размытой, ненастоящей. Будто то, что стоит перед ним сейчас всего лишь восковая кукольная оболочка, а самой её здесь нет. Он косится на неё агатовыми затравленными глазами, расстегивая рубашку непослушными пальцами. Когда бурлящий поток прекращается, она велит ему залезать в ванную, и как только поврежденная нога погружается в воду, он тут же вынимает её обратно, держась за край ванны, и неуверенно, с непониманием, смотрит на неё.       — Чего ты ждёшь?       — Она... Она ведь холодная.       — И?       Его берут за запястье и тянут вниз, погружая в жидкий лёд, от которого сжимается пах, тело покрывается гусиной кожей и зубы стучат, отбивая непроизвольным ритмом эмаль. Обнимая себя руками за плечи, он дрожит. С волос струйками стекает на глаза вода. Он терпит жжение жёсткой мочалки, скользящую по нежной коже рук, спины, тощей груди, которая натирает его всего до покраснения. Она с усердием принимается за ладони, игнорируя на одной из них счес, трёт ему за ушами, пока он не начинает чувствовать болезненное покалывание. Её гнев проходится по нему рваными, прерывистыми выпадами в мыльной пене, остаётся белыми следами от железной хватки, таится в прямой линии губ и в конце вымещается на нем неожиданным движением, внезапным манёвром, скрывающим его с головой под водой.       Он мечется под слоем воды, пиная плотный вакуум ногами и мельтеша руками, разнося повсюду брызги. Он задевает её руку, которая держит его за горло. Мыльная вода заполняет рот, нос, проходится щелочью по носоглотке, когда тело в попытках спасти себя, дает команду сделать вдох, в надежде получить кислород. Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Просочившийся ветер из приоткрытого окошка щекоткой дотрагивается до него, отчего его бьёт в дрожи, как в ознобе. Кашель душит, легкие, словно выжигает изнутри и, прежде чем сфокусировать взгляд на стене, комната вновь исчезает и он глотает воду. Ещё раз. И ещё раз. Пока силы, брошенные на борьбу задержать в себе жизнь на пару секунд, не истощаются и его руки не обвивают в безвольном смиренном жесте её запястье. Тогда она возвращает его назад. Позволяет ему выталкивать жидкость изо рта. Позволяет ему дышать. И уходит, закрыв за собой дверь, оставляя его один на один в тесной каморке, где стены наваливаются со всех сторон, готовые в один миг обрушиться на него.       Страх и мятежное чувство исчезают в сферическом круге упавшей слезы. Он сжимает край ванны бледными пальцами и не перестаёт задавать себе один и тот же вопрос, на который никто не хочет давать ему ответ. «Почему?»

*****

      — Отныне ты будешь сидеть здесь до моего прихода.       Был ранний час. Восходящие лучи солнца ещё не успели затронуть изголовье кровати. Он толком не смог позавтракать, так как ей нужно было в скором времени уходить, и теперь он смотрел на неё, согнувшись и задевая острыми локотками деревянную поверхность, изнутри встроенного в стену небольшого шкафчика. После бессонной ночи ему хотелось спать, поэтому вполне логичные вопросы так и остались на дне, не смея чинить препятствие и не задерживать её. Он лишь сонно спросил:       — Когда ты вернешься?       — Постараюсь прийти пораньше, малыш.       Легкий поцелуй в лоб. Закрывающаяся дверца. Поворот ключа в замочной скважине. Удаляющиеся шаги. Тишина.       Он понятия не имел, сколько времени прошло, когда его сознание стряхнуло с себя туман дремоты. Конечности затекли, спина болела, и развернуться в предоставленном крохотном пространстве было чрезвычайно неудобно. Ситуацию усложняло не только узость отверстия, в которое его против воли поместили, но и постепенно растворяющийся в его дыхании кислород. Время ускользало с каждым вдохом и выдохом. Он терпеливо ждал, следя, как свет из комнаты просачивается к нему тонкой нитью и тает где-то в районе прижатых к груди рук. Крохотное отверстие для ключа не могло в полной мере дать ему требуемую дозу воздуха и ощущение чего-то давящего понемногу опустилось на горло, стискивая и отпуская одновременно. Запах пыли, дерева, смешался со слезами и охватывающей разум паникой. Она не придёт. Она не выпустит его. Он останется здесь навсегда, так и не сумев дотронуться до мира во всех его монстрообразных красках и формах, описываемых ею.       Вдох. Выдох. Скрежет ногтей по поверхности дверцы. Исчезающий источник света. Солнце катится по небосводу. Сгущающаяся темнота. Обида.       Он ждёт и ждёт, и пушистый дрожащий зверёк внутри щекочет кончиками шерсти внутренности в этом бесконечном ожидании, сжимается вместе с ним и наполняет остатками кислорода кожаные мешки под пористыми хрупкими ребрами, когда как ему кажется, само дыхание горит где-то посредине горла, застревая и высушивая слюнные железы. У него нет мыслей, кроме желания оказаться снаружи, и у него нет сожаления, что он нашёл в себе смелость нарушить правило и выбраться отсюда, за что и получил наказание.       Он слышит, как открывается дверь в комнату, её торопливые шаги и металлическое позвякивание ключей. Несколько секунд и вакуум разрывается, лопается мыльным пузырем, выпуская его из темницы.       — Чонгук~а, солнышко, ты как? — беспокойство, нежность, удовлетворение делают её голос сладким.       Она берет его на руки и переносит осторожно в кровать, гладя по волосам. Он дышит в полную грудь, и от частоты, с которой он это делает, голова начинает кружиться, сдавливая обручем, а лёгкие от беспрепятственного доступа к жизни готовы вот-вот разорваться, растягиваясь воздушным потоком до предела. Он просит воды и жадно прикладывается к ободку стакана, залпом выпивая жидкость. Мягкие, прохладные в подушечках пальцы скользят по щеке, даря ему защищенность и спокойствие — остов, который не даст ему упасть. Клетка, которая убережет от царапин извне.       Цветочный запах её духов ещё ощущается в комнате, развеянный ветром из приоткрытого окна. Он сидит на полу, обхватив острые колени руками и устремив взор на темнеющий фон неба, а за спиной, словно некое чудовище с разинутой пастью, чернеет шкаф с оттопыренными дверцами, давя на него одним своим существованием. Он не хочет засыпать, противится любой попытке тела закрыть ему глаза, чтобы подольше остаться с лунным свечением наедине, считая крошечные мерцающие жемчужины. Его мама, возможно, уже спит или выводит кистями свои мысли на холсте, выкрашивая их блеклыми тусклыми оттенками, обнажая прозрачность океана. Сегодня она была добра к нему и внимательна, чего не случалось уже долгое время. Её отстраненный взгляд, который обычно бездумно блуждал по комнате, переходя от одного предмета к другому, игнорируя его присутствие, был направлен и сосредоточен на нём и не вызывал никаких сомнений, что в данный момент, здесь и сейчас, ничего не имело для неё значения, кроме него: его голоса и смеха. Он был несказанно рад её вниманию, такому теплому и нежному, и хотел продлить это мгновение, запомнить его, согреваться им, не зная, что в скором времени положение вещей, их (его) привычный уклад жизни изменится и даже минуты, проведенные у неё под боком, когда она притягивала его к себе, обнимая и укутывая в одеяло, и читала его любимую книгу о морских приключениях, отдавая ему себя полностью, — обрастут корочкой льда, пропуская холод все глубже и глубже внутрь, пока, наконец, даже яркие моменты не заиндевеют до такой степени, что опознать их очертания станет невозможным.

*****

      С каждым приходом утра он лишается света. Ближе к вечеру он постепенно лишается воздуха и припадает к замочной скважине, всасывая через неё порции жизни. Обычно она приходит до того, как камень опускается на грудь, а страх скручивается узлом внизу живота, но когда она задерживается, его короткие ногти скребутся до крови, оставляя продолговатые линии на внутренностях его темницы, которая, будто предчувствуя по его хрипам приближающийся конец, довольно скалится и только и ждёт той самой секунды, чтобы просочиться из черноты углов своим настоящим обличием, извивающейся лианой опутать его конечности и утащить в пустоту мрака. Но она непременно появляется, материализуется из воздуха, отпирая тяжёлые двери. Сбрасывает обувь, шлепает босиком по полу в комнату и щекочет чёрными шелковистыми волосами нос, беря его на руки.       — Я не хочу туда снова залезать. Можно мне остаться здесь? — он хнычет, сжимая край подушки, пока она складывает рядом с ним одеяло.       — Ты знаешь, что нельзя.       — Пожалуйста, мама. Мне там плохо.       — Прекрати. Ты уже взрослый для того, чтобы ныть.       Она рубит на корню его мольбы, прошения позволить ему, как и раньше блуждать по дому с его длинными стенами и высоким потолком, с его необъятностью, которую он начал снова ценить, просиживая неделями в шкафу. Ему хотелось бегать, размять застоявшуюся неподвижность, поселившуюся в мышцах, как птица расправляет крылья, после длительного пребывания на жердочке в клетке. Прежде чем чувствительность возвращалась покалыванием в конечностях, ему казалось, что ноги больше не позволят ему ими управлять. И он боялся, что, несмотря на все её заверения, она может когда-нибудь опоздать на пару минут и не успеть вытащить его наружу. Это «когда-нибудь» пугало его больше, чем страх вызвать её гнев. Он начинал умолять, плакать и, в конце концов, когда слова не могли тронуть её своей искренностью, на смену слезам пришло сопротивление.       — Чонгук, довольно!       Он упирается пятками в пол и тянется в противоположную сторону от неё, пока её руки, бледные, точеные, словно из мрамора, тянут его к деревянному ящику.       — Я не хочу! Не надо! Отпусти меня!       Он теряет равновесие и падает, но все равно продолжает хвататься за первое попавшееся: простынь, ножка стула, ножка кровати, и в итоге проходится ногтями по ровной поверхности пола в надежде, что он превратится в острые холмы, за которые можно зацепиться, встать и убежать.       — Прекрати сейчас же! — она срывается на крик, переворачивает его на спину и несколько раз опускает свою ладонь на его лицо, не в силах мириться с его упрямством. — Ты будешь там сидеть! Нравится тебе это или нет!       Её шумное сбитое дыхание и его слабые всхлипы заполняют повисшую паузу в их борьбе. Отдышавшись, она берет его за шиворот, ставит на ноги и толкает к шкафу.       — Не вынуждай меня делать тебе больно, Чонгук~а, — ровный тон, не терпящий возражений вновь сковывает его возможностью будущих ударов, и он опускает руки, которыми только что упирался в край своей тюрьмы. — Хороший мальчик.       Он уступает в очередной раз, и смотрит, как её разглаженное подобревшее лицо исчезает за дверцами. Он снова один.       Время просачивается песком через узкую горловину его часов, которые она переворачивает по своему усмотрению. С новым переворотом растёт его желание разбить эти часы и освободить себя. Будучи запертым изо дня в день, отданный своим мыслям на растерзание, в нём что-то постепенно ломалось, трескалось и былое непоколебимое доверие к матери, его любовь к ней — прочная привязанность ребёнка и вышколенный рефлекс подчиняться — уступило место сомнениям и вопросам. Чего она боится? Зачем она с ним так поступает? Это и называется любовью? Заботой? Неужели у всех так же, как и у него? Их тоже прячут от мира? До каких пор он будет здесь? Когда он перерастет размеры темницы — что тогда она станет делать?       На шестой день рождения она отмечает его рост серой полоской карандаша на дверной коробке, пока он послушно стоит с прямой осанкой, развернув плечи.       — Ничего себе! Ты так вырос за прошлый год, Гуки~я. Только посмотри!       Он разворачивается и смотрит на разницу между отметками, ликуя в душе, словно это его заслуга. Ему кажется, что он вырос за ночь, а не за целый год.       — Тебе пора обновить одежду, иначе станешь таким же, как тот волчий мальчик, — она теребит его за растянутую пройму горчичного свитера, потом ерошит всклокоченные волосы, за расчёсыванием которых особо никто и не следит. — Да и подстричься не мешало бы. Уже и лица не различить.       — А, может, оставим так? Мне нравится.       — Ладно. Только не жалуйся, когда начнёшь спотыкаться из-за этих зарослей.       Он улыбается, когда она целует его в лоб. Но ещё больше радуется, когда его не запирают.       — Сегодня я постараюсь прийти раньше и принести тебе подарок, малыш. Так что сиди тихо, как мышка. Договорились?       Он даёт обещание и выполняет его, занимая себя выдуманными играми и считая пролетающих мимо птиц за окном, отдаваясь предвкушению. Не важно, что это будет: игрушка, книга или что-то другое, главное, что это будет от неё и то, что это будет принадлежать только ему. У неё были её картины и краски, у него — две мягкие игрушки и пара книг. Он не особо дорожил ими, так как воспоминания, когда они были вручены ему, давно стерлись и не представляли ценности, но он продолжал засыпать с тигром и лисом в одной кровати, а желтые страницы небольших тонких книг касаться пальцами, просто потому, что у него было что-то, владеть которым мог лишь он. Единственное, чему он придавал значимость, был его стеклянный морской конёк, подаренный в день, который остался его первым воспоминанием.       Стрелка часов, неизменно стоящих на своём законном месте в окружении потрепанных книг, медленно делает обороты в трещинах пластмассового рифа. Смотря на них, он вспоминает вечер, когда ему удалось намеренно вывести её из себя своими расспросами и желанием знать намного больше, в частности о том, куда именно она уходит каждый день. Тогда она грубо, почти с ненавистью, швырнула его в шкаф спиной вперед, и от силы с какой это было сделано на него упало несколько книг и часы, которые она подобрала и кинула в него, когда он отбежал на пару метров к телевизору. Ему не удалось спрятаться, и он особо не пытался, поэтому ей не составило особого труда взять его за шкирку, как мелкого грызуна, который однажды сделал небольшое отверстие в полу на кухне, за что впоследствии поплатился жизнью, — а это был его первый друг, первое живое существо к которому он привязался, не считая пауков с тонкими ножками в пыльных углах, — и как следует преподать ему урок в виде пощечин и битья гладкой деревянной палицей по ногам и спине. Такие ссоры случались всё чаще. Она терпеть не могла его любопытства и обсуждение запретных тем. В дни, когда она оставалась дома и посвящала себя картинам, его наказание заключалось в том, чтобы стоять у стены и на вытянутых руках держать емкость, заполненную водой, считая вслух. Если руки его подводили, и он от бессилия выпускал её из хватки и разливал всё вокруг, она била его по голым пяткам, смочив перед этим прутья веток, сломанных с дерева перед домом, и заставляла начинать заново.       Он боялся её и вместе с тем желал свободы, съёживаясь от страха, когда ладонь приближалась к лицу: ласка или очередной удар? Он не мог сказать точно — любит он свою мать или нет. Однако неуверенность его ответа таяла в её теплых объятиях и обращенной к нему улыбке, в её чистом убаюкивающем голосе, произносящем его ласкательное имя. Их маленькая мирная жизнь, будучи недавно прочной крепостью, оборачивалась постепенно вчерашним днём, превращаясь в воздушный шарик. Они, не представляя, куда приведут их действия и слова в отношении друг друга, распиливали между собой связь мать—сын. Их разделяли ссоры, от которых ему было больно, а глаза пекли из-за слёз и их заново сводили вместе перемирия, где он забывал её обратную сторону и всё прощал.       В комнатах ширится тень, уплотняется электрический свет. Перед ним на обеденном столике лежит книга с оторванным корешком и загнутыми углами на пожелтевших страницах. Он давно перечитал содержимое по десять раз, так что смысл и сюжеты корейских сказок порядком ему надоели, и он просто перелистывал её по привычке, останавливаясь на любимых ярких рисунках. За окном проскрипели жалостью к себе открывающиеся ворота. Он отбрасывает книгу и подбегает к окну, следя за её приближением к двери. Она скидывает одной рукой обувь, ставит зонт-трость к стене, не отнимая правую руку от груди.       — Подойди сюда, — она разматывает льняной палантин на шее и делает ему знак рукой.       — Что это у тебя там? — он слышит тонкое попискивание, доносящееся из-за пазухи пальто.       — С днем рождения, Гуки~я.       Пушистый двухцветный комочек помещается на её ладони, свесив короткие задние лапки, и с испугом рассматривает всё вокруг голубыми глазами-бусинками. Котёнок слабо держится на лапах, пошатываясь из стороны в сторону, и не проявляет никакого сопротивления, когда он бережно берёт его на руки и проводит пальцами по холке, вызывая у того негромкое урчание.       — Он такой маленький, — «и беззащитный» добавляет уже про себя, осторожно прикасаясь к короткой шерсти дымчатого цвета с белыми полосами на спине.       — Ему нужно имя, — она снимает пальто и вешает его на крючок, добавляя, — только выбирай с умом. Ему придется носить его до конца жизни.       — И как мне выбрать? — он озадачено смотрит на неё.       — Мм, — она прикладывает указательный палец к нижней губе. — А что тебе приходит на ум, когда на него смотришь?       Он пристальнее рассматривает мордочку кота, который, вцепившись коготками в вылинявшую футболку, двигает носом, знакомясь с его запахом. На ум приходит иллюстрация к сказке, где был изображен замок в облачных глубинах, зависший над земным миром людей.       — Ван! Его будут звать Ван! — довольный собой, он крепче прижимает к себе хрупкое тело нового друга и ждёт её одобрение.       — Облачко? — она скептически касается пальцами уха Вана, вызывая у того ответный писк. — Возможно, он действительно чем-то его напоминает.       Обстановка вне дозволенных границ продолжала изменяться точно по графику, чьи сроки никто и никогда не смог бы отменить. Пока где-то там вдалеке за стенами что-то преобразовывалось, подчинялось импульсу, разрушалось и рождалось вновь, здесь, в отдельной от шума гавани, время как будто раздваивалось, создавая другую версию жизни. Его жизни. Словно всё остальное являлось не более чем декорациями к этому сжатому до бесцветной точки существованию. Даже его мать.       Ван рос быстро. Он был энергичным и любопытным котёнком, не позволявший своему одинокому хозяину погружаться в скуку и грусть. На какое-то время в старом доме образовалась былая, давно позабытая и непринужденная атмосфера. Ван поглощал всё его внимание, даже не представляя, насколько сильно сидящий перед ним мальчик, пускающий на пол солнечного зайчика осколком зеркала, привязался к нему.       Пока пушистый комок шерсти пробуждал в себе охотничьи инстинкты, преследуя залетевшее с улицы насекомое, он забывал о наружном мире. У него теперь появились обязанности — следить за Ваном, кормить его и убирать. И он с радостью выполнял поставленную задачу, потому что с появлением животного его самого больше не прятали в ненавистный шкаф. Порыв к свободе не уменьшился, но это желание теперь тормозила ответственность за нового члены семьи, который, как и он, также оказался отрезан от шквала жизни, стучащего ветром в окно.       Иногда, когда её глаза не блуждали пустой мыслью по стенам, она давала ему чуть больше свободы в вопросах, и тогда ей приходилось терпеливо и осторожно разъяснять, казалось бы, самые обыденные и простые вещи для неё или человека, проходящего мимо их дома. В такие моменты, пытаясь понять и представить себе интересующий объект, он спрашивал и спрашивал ещё больше, перескакивая с одного на другое. И чем длиннее становились их беседы, тем сильнее жар представляемых возможностей и невиданного простора наполнял грудь, и он не позволял вырваться мысли, вертевшейся на языке, чтобы не разрушить хрупкое равновесие их мира: "Если там есть столько чудес, столько прекрасного, почему мы не можем выйти отсюда вместе, не соприкасаясь со всем тем ужасом, которого ты так боишься?" А затем смотрел на её спокойное лицо с тихой улыбкой и светом в глазах, когда он обнимал её за руку, прося тем самым погладить его по голове ещё раз, и злился на себя. Но скопление слов возвращалось снова в те дни, когда он осмеливался заикнуться о походе в парк, к озеру или к морю; осмеливался спрашивать о семье, о родителях и интересоваться о любви, которая проскальзывала в строках книг, и тогда он злился уже на неё, закрывая голову от ударов или слушая китовый упрекающий звук, исходящих из желудка, потому что его лишали еды.       Ван не смог защитить его. Вряд ли он вообще понимал, что происходит. Лишь изредка подходил к нему, скрючившемуся худому телу на полу после очередной ссоры с закрытыми глазами, двигая носом. Ван обнюхивал его волосы, где местами проступали капельки крови на месте вырванных прядей, и щекотал небольшими усиками лицо, пока его, наконец, не брали в плен из объятий и не прижимали к себе.

*****

      Хлопья снега прилипали к оконному стеклу, отражаясь тенью на деревянной поверхности пола. Серый свет заполнял гостиную, где он сидел на диване в компании разложенных по обе стороны книг и спящего рядом Вана. Недавно она стала приносить ему энциклопедии, словари, школьные учебники по истории и искусству, а он то и делал, что зачитывал всё до дыр. Она не могла не знать, что подобной уступчивостью даёт ему катализатор для идей, чтобы выбраться отсюда, тот самый зелёный свет, но в постоянной изоляции, в которой нельзя уже было спастись выдуманными играми и диалогом с котом, он начинал медленно сходить с ума от однообразия, тошнотворной скуки, которая покрывала зудом конечности и под конец вечера застывала противным комком слипшейся грусти и бессмысленности. Заметив, что он подолгу не вставал с кровати, отказывался от пищи, резко изменялся в настроении и исходил криком, она пошла на поводу, боясь, что иначе он может сбежать и оставить её одну. С каждым днём он становился ближе к будущему себя, к своей взрослой копии. Он кожей ощущал, что она боится потерять над ним контроль, боится не увидеть подчинения в глазах, боится увидеть в нём взрослого мужчину, которым он непременно станет. Прежние разговоры сводились к минимуму. Её ладонь прикасалась к его отросшим волосам не для того, чтобы погладить, а чтобы с силой дернуть и вызвать слёзы. Она отстранялась от него, отталкивала его жалкие попытки её обнять, но иногда — всё реже — привлекала его к себе и шептала ласковым голосом, как его любит.       Он боялся. Не того, что его бьют чаще, а того, что её странная любовь иссякнет и он будет никому не нужен. Терпя издевательства над собой, он продолжал ждать от неё ласки. Даже после того, как она отхлестала его голого мокрым полотенцем, заставляя смотреть на своё унижение в зеркале. Он ловил себя на мысли, что надеется на её долгое отсутствие, а когда она приходила, его тело вздрагивало от громкого хлопка двери, и он начинал ждать.       Утро теряет яркость, превращаясь в подобие себя. Ван меняет локацию и запрыгивает на подоконник, прикладываясь передними лапками к окну, где кружится песком снег, облепляя собой стекло. Он подходит к Вану, который подставляется под его руку и приводит в действие вибрирующий механизм. Ван вышел из образа котёнка, превратившись в молодого, полного сил, кота, и ему, как и маленькому хозяину, был узок предоставляемый участок для жизни.       — Так интересно, что это за шарики падают с неба? — он грустно улыбается, гладя друга по холке. — Это ведь твой первый снег, да, Ван?       Он ведёт с ним диалог, одиноко посматривая на маленький, погребенный под саваном, дворик, и дышит на своё прозрачное отражение, становящееся плотнее по мере того, как заточенное за тяжёлым небом солнце, исчезает за горизонт. Ван снова становится на задние лапы и повторяет попытку дотронуться до непонятого им явления.       — Ван, нам нельзя наружу, иначе она разозлится.       Он с жалостью смотрит на него. Это уже не в первый раз, когда он уподобляется ей и сам огораживает пушистого друга от последнего рывка к свободе. Кот, словно почуяв по запаху его сомнения, издал жалобное мяуканье и посмотрел на него чистой голубой гладью твердых, как морские камешки у скал, глаз.       — Хорошо. Но только одной лапой туда и обратно.       Он давит на пластмассовую ручку окна, нависая сверху всем весом. Двухстворчатая дверь окна поддается и с глухим выстрелом открывается, обдавая холодом и бросая в лицо порцию снежинок. Ван насторожено водит головой, вдыхая колющий воздух, пропитавшийся морозом. На припорошенном подоконнике остаются кошачьи следы — небольшие выемки, — когда он, заполненный страхом, прижимает к себе Вана.       — Ну всё, думаю, на сегодня хватит, — он прикладывается губами к острому на кончике уху, и тянется к ручке окна.       Не всё можно предугадать и не всё можно контролировать. Не всегда получается так, что из-за одного желания, упрямого каприза, чужая жизнь — человека или животного — будет подстраиваться так, как угодно другому: информировать о будущем, любезно положив на стол листок с расписанием, находиться в постоянных отмеренных рамках и быть в поле зрения ежесекундно, подтверждая, и тем самым успокаивая, что срок пребывания внутри стен с поблекшими обоями и часами с трещиной в выпуклом рифе — неограничен.       — Ван, нет!!!       Доля секунды, и Ван, сделав одно усилие, один прыжок, уже озирается по сторонам наружного мира, укрытый наполовину в снегу, пока на его пальцах ещё хранится ощущение мягкой шерсти хвоста. Ощущение лёгкой потери и паники.       — Вернись обратно! Слышишь? Ван!       Он кричит на него, зная, что его все равно не послушают.       — Ван, пожалуйста, прошу тебя, вернись! — знакомая дрожь пускает свои корни в конечности, в горле давит комок из проскальзывающих картин с названиями "что будет, если...", и вот он чувствует горячую влагу на ресницах.       Кот не слушается, а только уходит дальше, протаптывая дорожку из небольших кратеров. Он не знает, что ему делать. Остаться здесь? Пойти за ним? Что? Ему нужен кто-то, кто даст верный ответ, кто направит его, и ему не придётся ничего решать. Он методично начинает бить запястьем о край подоконника — как всегда бывает, когда нервы протягиваются через все внутренние органы, а память предсказывает ленту последующих непрожитых дней.       "Она узнает, что я открыл окно. Она заметит следы. Она почувствует по запаху. Она увидит"       Дымчатая холка отдалялась от него всё дальше, то перепрыгивая через что-то, то замирая и смотря вдаль, когда он все-таки решил поступиться спокойным вечером и свободой пушистого друга ради скрашивания своего одиночества, забравшись на подоконник и спрыгнув следом. Голые ступни погрузилась в холод, проваливаясь в рыхлый снег, словно притаптывая слои муки, разбавленные капельками воздуха между молекул. Он быстро, как только мог, бежал к Вану, который, прижав уши и выгнув спину от испуга, следил за его резкими маневрами, но все же дал ему себя поймать.       — Глупый. Ты глупый кот, Ван.       Он вернулся обратно, оставляя после себя развороченную лужайку на месте девственно-чистого полотна. Пока Ван отряхивался от прилипшей и кое-где растаявшей снежной массы, он, сметя ладошками улики преступления, искал высокие старые тёплые носки с зайчиками на щиколотках, передвигаясь на покрасневших пятках и стуча зубами. Внезапный скрип ворот остановил его и замедлил ритм сердца. Когда ничего более не последовало, он почти сумел убедить себя, что ему послышалось, но через шесть замедленных вдохов в замочной скважине повернулся ключ. Он не двигался, не повернул голову на металлический звон брошенных ключей в фаянсовую глазурованную пиалу и шорох снимаемой одежды. Он медленно сглотнул слюну, не отрывая взгляд от щербатой деревянной поверхности тумбочки с овальной хромированной ручкой. Ему показалось странным, даже неестественным, что эта ручка существует в своей идеальной пропорции, созданная кем-то, лишенная понимания того, что её форма совершенна, что кто-то сумел воплотить саму идею в реальность, дать ей право быть здесь и сейчас, быть отвлекающей частью интерьера для его мыслей, одна из которых выдвигает предположение, что неплохо бы притвориться такой вот ручкой и смотреть на всё со стороны.       — Чонгук.       От звука своего имени внутренности свернуло в тугой узел, а страх онемением прошелся по коже, переваривая мышцы в студень. Колени предательски подогнулись.       — Мама?       Она знает. Она всё знает.       С каждым её шагом ему казалось, что он тает точно так же, как и тот снег на ладони. Он не отводит взгляд, смотря на каменную маску чужого перед ним лица отцовскими глазами, за которые будучи в плохом настроении она не выносила его присутствия и завязывала их повязкой.       Она наклоняется к нему и аромат зимы с неизменным шлейфом весенних духов затрагивает обоняние. Её рука опускается ему на плечо, впиваясь со всей силы, вдавливая ногти в тонкую кожу.       — Ты выходил из дома?       Воздух сбился в лёгких. На её нижней слегка пухлой губе была небольшая ямочка, а ближе к левому углу спряталась маленькая родинка, когда у него она находится почти посередине.       — Не смей врать мне.       Слова тяжелеют на языке, обездвиживая его. Он открывает и закрывает рот, не зная, что сможет предотвратить наказание. И приходит опять к одному и тому же — просто сказать так, как есть.       — Я не хотел. Вану было скучно, и я открыл окно, а он выскользнул из рук, — дрожащий голос пробивается сквозь сдавливающее невидимой цепью горло. Он спотыкается на словах, выговаривая некоторые со второй-третьей попытки, но такая искренность, раскаяние, не умалят его проступка перед темнеющими глазами напротив, — и я хотел вернуть его. Я просто...       — Ты снова делаешь мне больно. Снова.       — Мама, прости. Прости меня, пожалуйста. Я больше так не сделаю.       Но его будто не слышали.       — Я позволила тебе читать. Я больше не запираю тебя, так как думала, что ты усвоил урок. Но тебе все мало. Всё рвешься и рвешься туда.       Движение рукой, и обстановка комнаты перевернулась в глазах. Тёплая вытекающая кровь из носа капала на одежду и просачивалась в трещинки пола. Он отполз на несколько сантиметров к дивану. Её гнев перерастал во что-то большее, и он жалел, что у него нет крыльев, что он не птица, которая может улететь далеко-далеко.       — Я дала тебе жизнь, хотя могла запросто избавиться. Я забочусь о тебе, не позволяя этому лживому грязному миру испортить тебя. Я всего лишь хочу для тебя добра, а ты не в состоянии выполнить одну единственную просьбу.       Её высокая фигура возвышается над его маленьким телом, вселяя ужас и беспрекословное желание склонить голову. Она не повышает голос, не кричит — лишь с холодной яростью, разочарованием и болью берет его горло в кольцо из длинных пальцев, поднимает и кидает спиной к злосчастному окну. Он стонет от удара, лёжа на боку и поджимает к груди колени. Его снова поднимают и отшвыривают с ещё большей силой к пустому участку у стены рядом со шкафом. Пощёчина, удар, боль. Сверху спрыгивает на пол Ван и с прижатыми ушами к голове смотрит на развертываемую сцену перед собой округлившимися глазами, в которых заметен страх и непонимание. Он видит кота через просветы между пальцев, и ему становится немного легче, потому что, когда всё закончится, у него есть Ван, которого можно будет после всего обнять и исцелиться. Она оборачивается на звук и смотрит через плечо. Затем переводит взгляд на него, перепуганного, закрывающегося ладонями, как ширмой, и думает несколько секунд, прежде чем воплотить мысль в действие. Прежде чем сделать шаг, запуская необратимый процесс и подвергая своего сына мучениям первой настоящей потери.       Она наклоняется, берёт пригнувшегося к полу Вана за ещё не высохшую холку и поднимает его на уровне своего лица, рассматривая овальную мордочку с чёрным пятнышком посредине лба, словно тот невиданный доселе человеку забавный зверёк.       — Эта и есть причина, по которой ты осмелился снова нарушить правило?       Он не отвечает. Её странно спокойная интонация настораживает, поэтому он убирает руки с лица и приподнимается на локте, боясь сделать лишнее движение. Ему кажется, что, если не шевелиться, то предчувствие, пульсирующее чёрным бутоном в груди, испарится из тела и памяти.       — В следующий раз обещаю подарить взамен то, что не сможет доставить нам хлопот.       Поворот, скольжение её маленькой стопы по полу. Он уловил резкое движение её руки, которая сжимала Вана в подвешенном состоянии, уловил шуршание её юбки. Глухой удар и падение, а за ним — утробный, прорезающийся из горла звук боли. Голос боли Вана.       — Мама! — он вскочил, но сделав шаг вперёд, замер.       — Что? — она смотрела бесстрастно, будто это не она, а кто-то другой кинул только что в стену кота.       Ван продолжал выть, дергая передней лапой и вперяя взгляд в никуда, в какую-то только ему известную точку, концентрируясь на ней, как если бы она могла вобрать в себя его мучения.       — Хочешь ему помочь, да?       Он кивнул, не отрывая взгляд от друга, корчащегося в агонии.       — Тогда убей его и всё прекратится.       Он надеялся, что ему послышалось, но её твердый взгляд говорил об обратном.       — Пожалуйста, не надо. Не надо его убивать. Не надо, — оцепенев, он повторял шёпотом эту мантру, запоминая каждую деталь и штрих, записывая на плёнку памяти голубизну его больших глаз, глубина которых, казалось, в последние секунды жизни вбирала в себя и его, и эту комнату, и тот мир за окном, пока она с удовлетворением наблюдала за его реакцией.       — Ты не в состоянии спасти его, Чонгук~а. Так что просто смирись.       Хруст черепа под её ногой отозвался в нём отвращением, ненавистью, страхом и чем-то таким вязким, что пробралось липким холодом внутрь, выскоблило всё изнутри, оставляя напоследок рваные края от прежнего себя. Дорожка от низа спины до макушки покрылась мурашками. Он не шевелился. Он выпал из пространства, опустившись на дрожащие колени. Ему хотелось исчезнуть, смазать углы и поверхности, чтобы ничего не видеть и не запоминать, но алый отпечаток её правой ноги, ведущий в коридор со спальнями, изуродованный Ван с вытекающим глазом, в котором растворился цвет неба, запах утраты, мокрой шерсти — впивалось в разум раскаленной иглой, наводя резкость на контур его прошлого, настоящего и будущего, вырисовавшегося в бездыханном теле Вана.       Крик остался внутри, застревая пузырьком в лёгких. Стоя на коленях в звонкой тишине, он чувствовал, как разбивается так же, как и та пиала со скалярией: в один момент, громко разлетаясь на осколки.

*****

      Он сломался. Что-то внутри треснуло в нём, как кость, но снаружи он продолжал оставаться невредимым. Пустоту последних двух дней заполняло желание разрушения, чтобы отобразить в искаженных вещах самого себя. Он распотрошил ножом тигра, разрывая острым лезвием ткань и доставая наружу ватный наполнитель, пока форма игрушки не потеряла объемность. Лиса постигла та же участь. Книги были изодраны, страницы вырваны, переплёт покромсан на куски.       И всё было мало, всё было не то и не так.       Покой, безмятежность, которые должны были прийти после всех манипуляций, жертв, казалось, только ускользают и отдаляются, подсовывая вместо себя терзания и ненависть к себе. Его пальцы продолжали ощущать твёрдость окоченения тела Вана, когда он спустя какое-то время решил подползти на коленях к телу и прикоснуться к нему. Шерсть все так же оставалось мягкой и нежной, но тепла не было. Лишь холод, опустелость, что вползала тонкими нитями с одежды того, кто забрал с собой его друга.       Он бил посуду и был наказан. Он разворачивал целый бардак, сметая с полок баночки, чашки, ненужный ширпотреб, а потом переходил на цветы, разрывая листья и раскидывая повсюду комки земли, чтобы добраться до корней и уничтожить в них жизнь. Она избивала его за истерики, оставляла шрамы за уничтожение их и без того малого имущества, прикладывала тощие предплечья к зажженным конфоркам и заглушала его протяжный отчаянный вопль под толщей воды. Он жаждал наказания за свой проступок и получал его сполна, но Ван так и не вернулся.       Она закрывает за собой входную дверь ровно в семь и приходит ближе к шести, порой задерживаясь на неопределенный срок, а он меряет шагами площадь дома, переходя от одной стены к другой в сонном отупении. Беспомощность заглатывает его всего, принуждая восполнять потерю любым способом, притуплять вину и искать то, что поможет избавиться от уплотняющего воздуха и сгущающихся стен.       Наступил очередной день. Вторник? Пятница? Воскресенье? Что? Какой сейчас месяц? За окном затянувшаяся зима или поздняя весна? Прошедшие минуты и часы притупляли эмоции, лишали всякого интереса, но поддавшись внутреннему натиску, некоему импульсу, который не был спланирован запоздавшей мыслью, он открывает дверь её мастерской. В её личный мир, в котором она прячется и который отобрал её у него полностью. Картины. Сплошные картины наваливаются своим содержанием с мольбертов, со стен, подвешенные на гвозди, стоящие внизу на полу колонной в ряд. Повсюду море, волны, рыбы и водоросли, причудливые хозяины водного царства, раскрашенные прозрачным тоном, всплывающие на поверхность и тающие в сполохе падающего света. В воздухе стоит её запах. Везде разбросаны кисти, краски и грязные разрисованные цветными побегами внутри стаканы с водой. Он закрывает за собой дверь и окунается в то, что раньше любил и боготворил, потому что всё это принадлежало ей. Всё это было создано её рукой.       Так почему он не может отнять у неё то, что ей так дорого?       Он подходит к мольберту, стоящему ближе к окну, минуя работы, — написанные ещё до того, как он научился осознавать, где ночь, а где день — лишь слегка задерживая на них взгляд, словно здороваясь со старыми друзьями, отдавая дань уважения. Перед ним стоит картина размером меньше метра в высоту и не более двадцати сантиметров в ширину. Рядом на небольшой табуретке лежит кисть с засохшей краской на шерстинках колонка. Он проводит указательным пальцем по незакрашенному грифельному чертежу, легонько прикасаясь подушечкой пальца к краске, впитавшейся в холст. С незавершенной картины на него смотрит он сам: чёрные волосы топорщатся во все стороны, подчеркивая бледность лица, на котором поблескивают из-под ресниц агатовые глаза, устремляющие взор прямо на него. Первый холст, где нет ничего морского. Что побудило её перенести его образ в краски? Это её проявление любви? Он осматривается в нерешительности и с опаской, будто её фантазии, заключенные в картины, выйдут за их пределы и растерзают его на месте, оставляя скользкий след в сумеречном свете, но перебарывает страх, сосредотачиваясь на отражении своих губ, сложенных в печальную линию.       Неуверенность снова настигает его на кухне, где он берет нож и последний раз перед дверью, когда он делает глубокий вдох, переходя черту порога. Он раздумывает несколько секунд перед тем, как всадить стремительным движением кончик острого лезвия в сердцевину моря и выпотрошить из неё жизнь. Располосовать вдоль и поперек. Кромсать на ошметки, рвать на клочки, раздирать вновь и вновь, пока пустота не накроет собой полностью пространство комнаты, в которой больше не будет никакой надобности и ценности.       Он не притрагивается только к своему портрету, смиренно сидя перед ним в ожидании знакомого щелчка дверного замка.       Она идёт по квартире почти бесшумно, задевая иногда углы полами кофейной юбки. В полутьме короткого коридора она замечает, что дверь в мастерскую распахнута, и сердце на долю секунду стискивается невидимой рукой.       — Чонгук? Чонгук~а, где ты?       В лунном свете, льющегося из окна первое, что она видит — сына с поджатыми коленями к груди, смотрящего на её последнюю работу. Она не сразу замечает на полу ковёр из обрывков всей её жизни. Она бьёт ладонью по выключателю справа от себя и зажмуривается от бьющего по глазам электросвета. Слова не сразу приходят на ум, как и действия. Первое, что она испытывает — смесь шока, ужаса, потрясения и сокрушительной силы утраты.       — Что ты… — неровный шаг вперёд. Её пошатывает из стороны в сторону, словно она изо всех сил пытается удержать равновесие, идя по натянутому канату над пропастью. — Что ты наделал?       — Привет, мам.       Его ничего не выражающий взгляд и бесцветный голос приводит её на краткое время в чувство, отрезвляя приливом гнева.       — Что. Ты. Наделал.       Она озирается по сторонам, ощущая подступающую соленую влагу на глаза и переменно дергая себя за волосы. Зрение выхватывает кусочки, лоскутки изуродованных картин, и тут же мысленно перед ней встают воспоминания, когда они были написаны, для кого, что за чувства были пережиты ею, пока она держала кисть между пальцев.       Она замечает рядом с ним кухонный нож, вперяется в него взглядом. И этой грубой безыскусной вещью были истерзаны её значимые отрезки времени? Именно этот факт, а не само преступление, прошибает её тело вспышкой ярости, холодной ненависти, с которой она подходит к нему и сцепляет руки на тонкой шее. Он рефлекторно сжимает её запястья.       — Мама…— выходит тихо и хрипло.       — Как ты посмел притронуться к ним!       В её лице не осталось ничего прежнего от той, которую он любил. Оно исказилось, преображаясь в кривую плачущую карнавальную маску с незнакомыми глазами. Когда он начинает дергать ногами и пытается заглатывать воздух, она отнимает руки и блуждает отстраненным взглядом, а он отползает от неё, держась за горящее изнутри горло. Её рот что-то беззвучно шепчет.       — Мои картины… мои картины, — доносится до него.       Он осознает степень тяжести совершенного поступка по её движениям, лишенным прямой мысли, лихорадочному блеску в глазах и тому, как она шарит рукой по полу в поисках ножа, будто слепая, хотя он лежит прямо перед ней. Он спотыкается, делая шаг назад, и придавливает собой дорогую её сердцу разорванную реальность.       — Нужно было избавиться от тебя. Нужно было оставить тебя и не возвращаться, как и планировалось. Я знала. Я знала, что ты превратишься в него и не оставишь мне выбора.       Озвученные слова слишком сложны для него, слишком громки и объёмны, и они скручивают, сжимают его внутренности, чтобы отрывать по кусочкам, превращая его в подобие рваного холста на полу с изображением половины тела саргассового морского клоуна — одну из её самых любимых картин. Она приближается неровной походкой с ножом в руке, и он смутно понимает, что это его последнее наказание. По непонятной причине, несмотря на все неполные семь лет заточения под её деспотичным контролем и бесцельную череду дней, он хотел жить. Возможно, это естественно и его желание никто не учитывал. Обычный заложенный в ДНК инстинкт самосохранения. Но тело увернулось от удара прежде, чем он сумел уловить её движение.       Нож оставляет красные борозды, насечки на руках, переходит на грудь, разрывая обветшалую ткань футболки. Он не чувствует боли, так как больше сосредоточен на том, чтобы закрыть лицо и сбить её атаки, лишь изредка холод новой раны и пульсация привлекают его внимание.       — Ты такой же! Ты такой же, как он!       Проскальзывающие неконтролируемые рыдания, спазмы горла, притупляют её концентрацию на нём и дают ему возможность выбежать из комнаты.       — Вернись сейчас же, Чонгук!       Паника, леденящая душу паника захлестывает его, давит в груди. Он не может сфокусироваться и начать здраво мыслить: куда бежать? где спрятаться? что ему делать? Снег за окном, отбрасывающий блики на пол гостиной даёт ему ответ, и он спешит справиться с замками на тяжёлой двери. Раздающиеся быстрые шаги позади него сковывают его движения, цементируют ноги, и он превращается в камень, дрожа от того, что за ними последует. Глаза зажмуриваются, холодный липкий пот течёт вниз от шеи по проступающим позвонкам. И вот он уже ползает по полу, как в трехлетнем возрасте, в плавающей обстановке перед глазами и борясь с болью в голове из-за её столкновения с дверью.       — Захотел наружу? Думаешь таким образом спастись? — издевка в голосе. В сумраке, смотря на неё снизу вверх, он видит, как её рот щерится в оскале.       — Мама, — он жалко тянет слово, как побитый, измаранный щенок.       — Замолчи. Закрой свой рот!       Она тянет его к себе за порванную одежду, расходящуюся по швам от усердия. Он, в свою очередь, держится за ножку столешницы, но, в конце концов, её терпение улетучивается и она режет через ткань его спину, задевая подчас нож о края превратившейся в отребья одежды. Острие проходится по спине жалом, после которого приходит боль.       Она не хочет его убивать. Она хочет отобразить на этом теле умерщвленный его рукой смысл её жизни, который она так тщательно закупоривала в форму вместе со страхами, чтобы преобразиться и двигаться дальше.       — Мама, прекрати! Мне больно! Мамочка, не надо!       Он кричит, царапая пол, в попытках продвинуться вперёд и избежать её безумия, но она ничего не хочет слышать. Для неё является важным в данную минуту преподать ему урок, очистить от пагубных мыслей, что могут стать угрозой и отобрать его у неё. Она переворачивает его на спину. Нож скользит в липкой руке и, несмотря на это, она заносит её для очередного удара, игнорируя всхлипы и мольбы.       — Мама, остановись!       От резкого выкрика она застывает, и он пользуется этим, цепляясь за запястье с ножом. Между ними происходит небольшая борьба, в ходе которой лезвие выскальзывает из её руки и в заполненной тенями комнате воцаряется минутная тишина, перебиваемая тяжёлым дыханием, шмыганьем носом и попискиванием от боли. Выбравшись из плена, прихрамывая от бессилия, он поднимает отяжелевший нож и наставляет его на неё без каких-либо намерений. Дальнейшее, что происходит потом, смешивается у него в голове, переворачивая и коверкая всё содержимое. Она не видит, что у него в руке. Её мысли наполнены тем, как вернуть над ним прежний контроль и как закончить наказание, чтобы само желание освободиться, его неисчезающее любопытство, атрофировались навсегда.       — Подойди ко мне, — она поднялась во весь рост и протянула к нему слегка подрагивающую руку.       Он крепче сжимает перед собой нож, упираясь в край столешницы, веря, что орудие в ладонях придаст ему сил.       — Я сказала, подойти ко мне. Сейчас же.       — Нет.       — Чонгук.       — Нет.       Два шага навстречу, два шага во тьму, возобновление схватки и нечто острое, инородное, протыкает её живот. Сперва она не осознает, что произошло. Жар заполняет область ранения, обхватывает болью пораженный участок. Дышать становится затруднительно: при каждом вдохе и выдохе лезвие напоминает о себе колющим дискомфортом.       — Чонгук~а...       Она выходит на бледный круг света, смешанного от снега и луны. Пальцы, липкие, с почерневшей от густых теней в углах кровью, держат деревянную ручку ножа. Почему-то становится нестерпимо смешно, но вместо смеха из горла выталкивается булькающий звук, и рот заполняется кровью, выплескивает её вперемешку со слюной на подбородок, когда она вытаскивает из себя лезвие.       — Гуки~я, — ей трудно держать равновесие. Мир начинает закручиваться спиралью и кружить вихрем, как ветер кружит осенние листья.       Он не шевелится, затаив дыхание, только смотрит широко распахнутыми глазами на кровавую улыбку, на подрагивающие руки, которые покоятся на ноже. Его начинает трясти, как в лихорадке.       — Малыш, — ласково, просяще, робко.       Она надвигается на него, медленно переставляя ноги, словно кто-то привязал к ней непомерный груз. Он отходит к двери, тянет изо всех сил задвижку влево. Выходит со второй попытки. В лицо бросается чистый зимний воздух с несколькими снежинками.       — Гуки!!!       Он оборачивается на крик и видит, как она отчаянно пытается добраться до него. Два шага, три, и он срывается с места, почувствовав напоследок последнее прикосновение её прохладных пальцев к волосам, их лёгкое скольжение к шее.       Ему кажется, что он бежит со скоростью света, что ржавые двери ворот открываются для него с одного толчка, что под ногами вовсе не снег, а горячий песок, обещающий скрыть его следы. Он не замечает, что жаром здесь отдают лишь его слёзы, бегущие по щекам, которых нежно остужает ветер. В ушах звенит, во рту пересыхает, раны на теле жжёт и щиплет от бега. А в голове, не прекращая, звучит её крик. Его имя.       Улицы, дома, скрытые за стенами столько лет теперь не представляют важности. Он ничего не видит, а только бежит, понятия не имея, куда и зачем. Всё видится размытым сном. Что здесь не он, что его на самом-то деле нет. Это чужой сон. Если постараться, то открыв глаза, он будет снова дома, где рядом будет она и Ван. Где всё будет хорошо и спокойно.       Пронзительный визг шин, разрыв клаксона и белый свет. Так много белого света: он окружает его, опускается на плечи, укрывая ледяной шалью, режет глаза. Ещё немного, и он проснётся. Ещё совсем чуть-чуть, и она снова его обнимет, обдавая цветочным запахом гардений.