Морской конёк

      Из гостиной доносятся крики, обвинения, оскорбления, которыми его родители взаимно между собой обмениваются, стараясь не отстать друг от друга и доказать, у кого из них память цепче и острее. Чимин сидит на корточках на верхнем пролете лестницы, обхватив пухленькими ручками балясины. В маленьком холле разливается свет из комнаты, фиксируя движущиеся тени родителей, взмахи их удлиненных рук, поворот головы.       Скандалы, размолвки и ссоры случались и до этого дня, но отец не был так решительно настроен, как сегодня. Утро прошло по сценарию: мать ушла на работу раньше, отец накормил его омлётом и отвел в садик. Что произошло, пока его не было рядом с ними — он не знает. Привычной беседы, шуток и мороженого из кафе за углом большого зеркального здания, ставшей неизменной традицией между ним и отцом, не последовало. Отец был угрюм всю дорогу и крепче, чем это было необходимо, держал в своей большой смуглой ладони его маленькую, словно опасаясь, что Чимин вырвется и бросится на проезжую часть. Они дошли домой в полном молчании, и Чимин интуитивно чувствовал, что не время задавать вопросы, которые могут усилить плохое настроение отца. Он удивился, когда услышал грохот, падение чего-то тяжелого, и пошёл на звук, выскальзывая из своей комнаты и забрасывая игры. Чимин наблюдал в щель приоткрытой двери, как в общей родительской спальне отец кидает в раскрытые рты дорожных чемоданов мамины вещи, её длинные в пол коктейльные платья, в которых она производила на других впечатления деловой и властной женщины, блузы, юбки, духи и прочую косметику, туфли, шарфы. Всё без разбору и не складывая. Застегивающая молния язычком с характерным «вжух», сомкнутые в тонкую линию губы и шаги к двери. Чимин быстро ретировался обратно к себе, прислушиваясь к устраиваемому шуму внизу. Когда ближе к сумеркам пришла мама, первое, что она увидела — стоящие в ряд под висящей на стене картиной чемоданы.       Сейчас же Чимин вслушивается в каждое оброненное слово и сжимается внутри.       — Это просто смешно! Ты — смешон!       — Что же мне, по-твоему, нужно предоставить, чтобы ты, наконец, признала свою вину и перестала вести себя, как заносчивая сука?       — Может, ты ещё скажешь, что нанял сыщика, чтобы следить за мной?       — О, поверь, моя дорогая, твоя излишняя самоуверенность и вера в идиотизм мужа сыграли с тобой плохую шутку, так что в слежке не было нужды. Ты даже не удосужилась убрать прямые доказательства из нашей спальни!       Секундное молчание, слабые попытки оправдаться, признание в содеянном без последующих извинений и слёз. Они понизили голоса на пару тонов, и Чимину пришлось напрячь слух, чтобы уловить крохи того, что станет в будущем его неприятным личным воспоминанием. Последним воспоминанием, где все трое находятся под одной крышей, несмотря на бушующий шторм супружеской жизни этих двоих, который прекратится менее чем через пять минут. На подъездной дорожке раздался звук клаксона.       — Я вызвал тебе такси.       — Джу Ён…       — Мой адвокат свяжется с тобой и вышлет все необходимые бумаги, — голос отца, глубокий чистый бас, выдаёт его усталость, но на последних словах возвращает ноту бескомпромиссности: — И Чимин останется со мной.       — Как тебе будет угодно.       Она выходит из гостиной, звонко стуча каблучками, и открывает двери, впуская подступающую прохладу ночи. Её нежные руки кое-как справляются с двумя большими чемоданами, выставляя их наружу. Она оборачивается и замечает его, смотрящего на неё через деревянные балясины с немым вопросом и надеждой, что она сейчас поднимется к нему, обнимет и заберёт с собой, но вместо этого дверь захлопывается с другой стороны, вызывая у него против воли слезы на глазах и обиду, давящую в желудке. Она даже не оспорила решение, с кем из них ему быть, не сказала своё слово против слова отца, отдала его без борьбы, как если бы речь шла о её антикварной вазе с китайской розой. Хотя вазу она потом обязательно изымет из их теперь с отцом общего имущества. Это была её любимая ваза.       Вытерев влагу на щеках и ресницах рукавом кофты, он медленно спускается по ступенькам и следит за отцом, прижавшись к косяку двери. Тот просто сидит на диване, закрыв лицо ладонью, и не двигается. Чимин тихо подходит к нему и берет его за другую руку, держа в своих пухленьких.       — Пап?       — Что, Чимин~а? — он не смотрит на сына, вся его поза свидетельствует о разбитых ожиданиях и о том, как он ещё не вполне готов принять случившееся по его же собственной инициативе.       — Мы теперь одни?       Чимин видит, как его губы дрогнули, как глаза, с которых рука медленно опустилась на колено, заполнила печаль и вина.       — Да, Чимин~а, мы теперь одни, — он садит сына на колени, прижимая к себе его маленькое и неуклюжее тело.       В широком окне за спиной отца зажигаются уличные фонари, противопоставляя своё свечение свечению звёзд. Чимин вдыхает резкий отцовский одеколон, исходящий от его белой рубашки, запах сигарет и слабый душок алкоголя. Он сначала морщится, но потом привыкает.       — Ничего, пап. У тебя есть я, — ладошка утешительно похлопывает ниже широкого плеча.       Он не всё понимает в свои шесть лет, но чувствует, что теперь на его плечи пала ответственность — он должен заботиться об отце. Джу Ён в благодарность за проявленную чуткость ерошит мягкие чёрные волосы Чимина, радуясь, что его — единственного человека, с момента рождения которого, всё значимое сосредотачивалось только на нём — никто не сможет у него забрать.

*****

      Чимин торопливо доедает приготовленный отцом завтрак, запихивая в рот пару ложек риса, кусочек вареного яйца, и делает глоток морковного сока, чтобы как-то суметь прожевать еду, которая натянула щеки изнутри. Его школьная форма как обычно измята, вывернутая из штанов рубашка неправильно застегнута на нижнюю пуговицу, а волосы вместо расчески пропущены через перепонки пальцев.       — Сколько раз мне нужно повторять, чтобы ты спускался тогда, когда тебя зовут?       Старший Пак заходит на кухню и наливает себе кофе из кофейника, в котором его любимый напиток с виду напоминает разбавленную нефть.       — Ы еэ орое уо, а, — Чимин старательно выговаривает приветствие, задрав немного голову, чтобы вероятность расплескивания еды изо рта не попала на форму.       — Не выйдешь из дома, пока не прожуешь, — отец смотрит на него поверх чашки.       — И тебе доброе утро, па, — он проглотил пищу, практически не пережевывая, и теперь улыбался.       — Рюкзак не забудь, иначе будет как в прошлый раз, — он кивает подбородком в сторону кинутого ещё с вечера к стене рюкзака.       — Да-да, — Чимин по обыкновению пропускает все наставления, перекидывает рюкзак на одно плечо и идёт обуваться.       — И завтра подъем на час раньше.       — С чего бы?       — С того, что у меня нет сил смотреть на твой внешний вид. Будешь гладить и чистить одежду, пока не станешь в ней на человека похож, — Джу Ён стоит над ним, уперев левую руку в бок и насупив брови.       — Па, ты грозишься сделать это уже два года, — Чимин встаёт, поправляет на одном из кед шнурок и не перестаёт улыбаться.       — Паршивец.       — Я тоже люблю тебя, пап.       — Будь осторожнее на дороге! — кричит он уже закрывающейся двери, в щели которой виден силуэт сына, махающего ему рукой, не поворачивая головы.       Его сердце невольно сжимается за Чимина, чья не опустошенная тарелка покоится на столе и за кем придётся прибираться перед выходом на работу. Его сыну десять, и он второй раз за год поменял учебное заведение. Он не может с точностью сказать, когда начались проблемы. Чимин по обыкновению закрывался перед ним, уходя от вопросов, почему у него порванная форма, откуда синяки и где его обувь. Сын лишний раз не хотел погружать его в свои неурядицы, успокаивая, отнекиваясь, придумывая ложь, и, в конце концов, отвечал, что ничего серьёзного не происходит и что он вполне способен самостоятельно разобраться с обидчиками. Джу Ён переживал за своего мальчика и, когда школьная администрация не могла повлиять на обстановку, забирал документы сына и регистрировал в другой, более мирной и безопасной на первый взгляд.       Чимин сидит на подоконнике напротив стоящего цветка в кадке. С третьего этажа его класса открывается неплохой вид на стадион и небольшой ботанический сад за ним. В классной комнате шум, гвалт, смех. Его одноклассники заняты друг другом, своими разговорами ни о чем, пока он смотрит на полуденное солнце, раскидавшее золотые ленты повсюду. В этой школе ему тоже не повезло найти друга. Только новых обидчиков. С одной стороны ему грустно сидеть одному, прикидываясь, что всеобщее веселье, пора отрочества, в которой в самый раз заводить свой круг общения, когда интересы не так сильно расходятся, — не для него, а с другой — он даже рад своему одиночеству, хотя общительная натура в нём бунтует и вырисовывает новый бойкотированный лозунг на транспаранте. Он не может найти ответ, который мог бы разъяснить, почему он остается без ничего. Поначалу при новом переводе всё идёт хорошо, но затем положение дел необъяснимо меняется, и вот он слышит в свой адрес насмешки, едкие замечания, встречает предательства от новоявленных, казалось бы, неплохих друзей. "Ты странный, Чимин". "Я не хочу с тобой дружить". "Да, это я сказал Ван Су, где ты прячешься. Лучше ты, чем я". А сценарии не меняются, крутятся плёнкой в бобинах к предсказанному ещё с первых кадров финалу. Чимин не беспокоил отца и старался ходить на цыпочках, когда тот засиживался до полуночи в гостиной с документами, чиркая что-то на бумагах, ударяя по клавиатуре одной рукой и поправляя очки ближе к переносице. Он видел, что отца заваливали работой и на носу маячил шанс повышения на новую должность, из-за которой они станут видеться реже, и для его проблем и желаний в забитом расписании будет отводиться очередь. Чимин понимал и поэтому продолжал сидеть на белом подоконнике и отвлекать себя от шума. Неужели дальше будет только хуже?       В какой-то неопределенный момент времени в нём что-то перемкнуло. Отец стал чаще приходить домой, когда сон брал его измором и он прижимал к себе подушку. Его внимания Чимину сильно недоставало. Новые люди приходили, оставляли неказистый след подошв и продолжали сидеть с ним по соседству за партами. Он старался, честно. Чимин прикладывал усилия, чтобы быть дружелюбным и милым, но, видимо, что-то в нём не нравилось людям, иначе как объяснить, что его все бросают. Даже родная мать предпочла забыть его.       — Чимин, как это понимать?       Это случилось перед выпуском из младшей школы. Он стоял в кабинете директора — приведенный сюда им же — в ободранной форменной одежде, с всклокоченными волосами и не поднимал глаз на поднявшегося с кресла — специально для посетителей директора — отца. Чимин побаивался своего родителя в этой роли: строгого, принципиального, выказывающего в каждом движении своё неудовольствие за его поступки. Ещё бы. Когда тебе на работу звонит сам директор и говорит, что твой сын за один день влез в драку, — в которой полное поражение Чимин принял на себя, — сжег в мусорном ведре классный журнал и довел до микроинфаркта деспотичного преподавателя математики (последний терпеть Чимина не мог и не упускал ни малейшего шанса унизить, опустить его репутацию в школьной иерархии ниже плинтуса перед всем классом) — не остаётся ничего другого, кроме как просто встать на сторону директора и сдерживать себя, чтобы не задать сыну трепку.       — Господин Пак, это в высшей мере недопустимо! Пребывание вашего сына в нашем учреждении остаётся под большим вопросом!       — Может, есть шанс как-то прийти к обоюдному решению?       — Боюсь, это невозможно. Из-за вашего сына мы потеряли на несколько недель — если не навсегда — лучшего преподавателя! — директор сел в кресло с высокой спинкой, которое жалобно проскрипело, вбирая в себя такую ношу, и, выдвинув нижнюю челюсть слегка вперёд, укоризненно посмотрел на нерадивого ученика.       — Чимин, ничего не хочешь сказать? — Пак-старший злится, но последующее высказывание сына лишает его дара речи.       — Директор Юн, если это был ваш лучший преподаватель, то, боюсь, ваше учебное заведение полное говно.       Чимину было страшно выговорить всё это, но от мысли, от которой адреналин понесся по венам, он пришёл в восторг и не позволил бездействовать языку за зубами. Директор Юн начал кудахтать, как оскорбленная курица, чью задницу только что выпихнули из законного облюбованного насеста. Он перешёл на крик, срывая голос, обвиняя в плохом воспитании его отца, который просил за него извинения. Последняя минуты встречи, склоненная голова Пака-старшего — возымело на Чимина ощущением жалости и отвращения. Всколыхнуло маленький огонёк негодования. Отец не должен себя так вести. Не перед этим куском заплывшего от родительских подачек жира. Он должен был заступиться за него, хлопнуть дверью и уйти.       Вопрос решается сам собой. Впереди у Чимина опять новая школа в конце семестра и предстоящие нотации с отцом в машине. Пару минут они едут молча. Чимин видит, как крупные ладони родителя сжимают и разжимают руль, а губы поджаты.       — Прости, — руки опущены между коленями, на лице — раскаяние и невинность.       — Тебе было обязательно это делать? Ты не мог промолчать? С каких пор ты позволяешь себе в подобном манере говорить со старшими? Что с тобой творится, Чимин? До каких пор мы будем менять школы? Хочешь, чтобы тебя исключили из каждой, что есть в Корее, и я подыскал тебе заграничную?       Чимин, опасаясь вставить хоть слово, молча уставился на приборную панель, которая выглядела чище, чем он сам в любой из дней. Отец продолжал:       — А зачем, впрочем, тянуть? Давай завтра забронируем тебе местечко в какой-нибудь школе на окраине Гватемалы. Что скажешь? Ах, да, нужно учесть возраст преподавателей. Ты ведь завёл, кажется, себе новое хобби — гробить ни в чем неповинных старичков.       — Это было случайно! Я не хотел! — краска залила лицо Чимина. То ли от стыда, то ли от клеветы.       — Ты должен извиниться перед ним.       — Нет.       — Что ты сказал? — Джу Ён скосил на сына глаза, поворачивая руль вправо.       — Я сказал "нет", — он обхватил двумя руками ремень безопасности и опустил глаза на разношенные любимые кеды.       — Чимин, никаких споров. Ты сделаешь это.       — Только после того, как он сам передо мной извинится.       Машина резко затормозила перед очередным поворотом, отчего Чимина, не ожидавшего подобного, качнуло вперёд, и он рефлекторно вытянул руку и уперся в панель. По обеим сторонам дороги возвышались новостроенные дома с проходящими мимо пешеходами.       — Он тебя чем-то обидел?       Он ничего не ответил.       — Что он тебе сделал?       Джу Ёна захлестнуло волнение и лёгкая паника, что не в его власти огородить сына от неприятностей. Сначала ученики, но чтобы учителя... Как ему действовать в этой ситуации?       — Ничего, пап. Просто я не попал в категорию "любимчиков".       — И как мне это понимать?       Чимин нервно кусает нижнюю губу, сомневаясь, стоит ли говорить отцу или нет. В итоге сдаётся под предлогом, что не хочет принимать все шишки лишь на свою голову. Он заслужил кроху внимания в отцовском расписании, но ещё ему нужно, чтобы он понял его.       — Он унижал меня перед одноклассниками и мне просто надоело терпеть. Я не знал, что у него плохо с сердцем.       — Ты не мог сказать об инциденте мне? Другому учителю? Или повторить свой рассказ перед тем, как мы уже вышли из кабинета?       — А кто бы мне поверил?       Он смотрит на отца в открытую, решительно, как взрослый. От прямого взгляда сына, который стал заложником обстоятельств, Джу Ёна что-то прокалывает под рёбрами.       — Я бы поверил, Чимин~а.       — Но всё равно ты ничего бы не смог сделать.       — Ну, сейчас мы вряд ли узнаем, что смог бы, а что не смог.       Они молчат, смотрят впереди себя на улицу, укрытые от холодного осеннего ветра.       — Ты ведь про Гватемалу не всерьез, да?       — Зависит от твоего поведения в новой школе, — он взлохмачивает ему и без того растрепанные волосы и заводит машину.       Чем дальше, тем сугроб трудностей и неурядиц становился больше и больше, спускаясь по крутому заснеженному склону горы огромным шаром по мере того, как он взрослел. Джу Ён чувствовал, как Чимин отдаляется от него. и не догадывался о причинах, но пробовал идти с ним на контакт, чтобы разобраться, что к чему. Вот только сын от его усердий наглухо закрывался и не позволял к нему подступиться ни с одной стороны. Джу Ён из-за плотного рабочего графика пропускал важные события в жизни Чимина, и не сразу заметил изменения, происходящие в нём не только физически, но и внутренне. Его отношение к учёбе оставляло желать лучшего. Постоянные жалобы от учителей о недопустимом поведении сына, выходящие за рамки приличий, его отношение к старшим и одноклассникам. Он бранил его, ссорился, кричал, а после не мог смотреть на себя в зеркало, потому что было тошно от самого себя. И каждое усилие натыкалось на новый барьер сына, у которого, кажется, их было десятки, если не больше. Когда всё шло своим чередом, а весь мировой хаос оставался за порогом, они вели беседы, как бывало раньше, смотрели одни и те же старые фильмы и обменивались шутками, но где-то между ними, под слоями привычной благодатной уютной жизни, к которой они привыкли ещё до ухода его жены, отдавало мерцанием их секретов, умалчиванием своей личной жизни. Если бы каждый раскрыл карты, не стесняясь и не боясь их содержимого, возможно, что колесо дней вернулось бы на исходную позицию и возобновило бы свой ход. Без притворства, так как есть. Но пока Чимин безвылазно сидел по выходным в комнате, а его отец — как всякий родитель, оставленный без советчиков — переживал испуг и неуверенность в своих силах.

*****

      Оставленная отцом записка на столе — "Не забудь позавтракать. Омлет в микроволновке" — белела клочком посреди тёмного дерева. Чимин всматривался в убористый чёткий почерк отца, и горло сдавило лёгким касанием досады. Очередная поездка, связанная с работой, была оговорена с вечера, но тогда он не особо огорчился, словно, пока отец в доме, ещё не всё потеряно. Он сел на высокий стул, царапая уголок записки и знание того, что в целом доме он один, опустилось тяжестью предстоящей скуки и пустоты на плечи. Очередное планирование их совместного выходного дня можно было спокойно смести в мусорное ведро. Чимин лениво пережевывал во рту кусочки омлета, и, оставив половину, пошёл переодеваться наверх. Впереди его ждали часы зря потраченного времени и Джи Сан после школы.       Трели звонка, шорох губки о доску, мел переходит из рук в руки, кроша своё тело во благо демонстрации чьих-то давно изложенных мыслей на камне. Бесконечные очереди в столовой, вокруг неумолкающий треск, постукивание палочек о поднос, топот десяток пар обуви по коридорам — ему хочется завыть от тупой скуки, от ускользающих в песок минут. Что он здесь делает? Для чего это нужно? Его тело здесь — склонило голову на сложенные руки в надежде забыться сном, но монотонное чтение материала вызывает нестерпимый зуд выскочить, сбежать, не закрыв дверь. Пройти перед приплюснутым носом учителя и зомбированных, давно смирившихся со своей участью, подростков. Под конец ему удаётся заснуть.       — Ты сегодня какой-то вялый, Чимин~и.       — Есть немного.       Джи Сан встречает его недалеко от входа в школу, хотя он не один раз просил его так не делать. Парень перед ним держится за лямку рюкзака обеими руками и скрещивает ноги, как девчонка, пытающаяся понравиться жертве её симпатии.       — Что сегодня будем делать?       Они идут вдоль проспекта с выставленными напоказ яркими вывесками заведений. Чимин морщит лоб, задумываясь. Мальчишка, старше его на год, держится по левую сторону, идя с ним вровень немного нервной походкой, и с интервалом в пять секунд потирает переносицу, как если бы её щекотало призрачное насекомое или выбившаяся прядь из аккуратно уложенных волос.       — Хочу, чтобы ты покрасил мне волосы.       — Ты серьёзно? — Сан округляет серые глаза, а вместе с ними и рот.       — А почему бы и нет?       — Но как ты появишься завтра в школе? Или вам разрешают?       Чимин ухмыляется, сцепив руки в замок за шеей.       — Чимин~а, тебя накажут.       — И что? Или ты боишься, что я выдам имя мастера? — он подмигивает приятелю, и тот заливается краской.       Чимин познакомился с Джи Саном случайно. Он шёл после порции издевательств домой. Обессиленный и уставший. Пара ударов пришлась на рёбра, скулу щипало, а разбитая губа болела. Бродя по пустынной улице нетвердой походкой, он, плюнув на всё, сел на асфальт и прислонился спиной к стене дома, опустив кисть руки на прижатое к груди колено. Чимин не видел, как кто-то подошёл к нему, потому что задрал голову и закрыл глаза, наслаждаясь минутой отдыха. Его внимание привлекло тихое покашливание. Он вопросительно посмотрел на незнакомца субтильного телосложения, а когда тот робко поинтересовался, не нужна ли ему помощь, фыркнул в ответ, давая всем видом понять, чтобы он проваливал куда подальше и не совал свой нос в чужие дела. Но парень сел рядом с ним, предварительно подложив школьную сумку под себя.       — Неудачный день? — сочувственный приятный голос.       — Можно и так сказать.       Его плечо находится в паре сантиметров от чужого. В неловкой паузе он косится на незнакомца, гадая, что этому типу от него понадобилось.       — Я — Джи Сан, — протянутая для рукопожатия рука с тонким запястьем.       Он недоуменно рассматривает несколько секунд его пальцы с ухоженными ногтями, словно ему протянули хвост бобра, но потом спохватывается и жмёт руку, отмечая про себя её мягкость.       — Чимин.       Он не был намерен сближаться с этим ухоженным пай-мальчиком, на фоне которого его фигура выделялась резким контрастом. Так вышло, что они сталкивались непреднамеренно: по пути в школу — Сан учился в паре улиц от его, — в метро, в торговых магазинах и даже один раз в парке. Парень сам предложил обменяться телефонами, а Чимин не был против. Друзей за последние месяцы у него так и не прибавилось и то, что с этим Джи Саном его связывало практически одно ничего, совершенно его не оттолкнуло, а наоборот, подстегнуло давать согласие на предложение пойти туда-то и туда-то. Он даже в каком-то смысле обрадовался — новый человек, новое свежее общение. Почему бы не попробовать? Тот факт, что они учатся порознь и не видят друг друга каждый день в одной и той же обстановке, не имеют понятия, какой статус среди одноклассников занимает каждый, прибавлял большой жирный плюс их встречам. Друзья не обязаны быть одинаковыми во всём. И, тем не менее, по прошествии пары недель между ними так и не образовалась та самая ниточка, которая связывает двух людей в бескорыстный обоюдный союз. То ли Чимин так отвык находиться в чьем-то списке друзей, то ли Сан просто не подходил для него, то ли всё вместе.       — Моей мамы дома не будет несколько дней, так что ты можешь спокойно оставаться здесь.       Хозяин небольшого одноэтажного дома в стиле ханок с высаженным садом во дворе педантично поправил снятую обувь и прошёл в комнату. Чимин, скидывая куда попало вещи, отправился за ним. Его не заботила возможность того, что такая неряшливость может пошатнуть тонкую душевную организацию Джи Сана, который соблюдал порядок и чистоту во всём. Однако Чимину не было предъявлено ни одной претензии за весь период их общения.       — Соглашусь при условии, что твоя мама оставила в холодильнике свои шедевры кулинарии.       — А может быть по-другому?       Родители Сана также были в разводе, только, невзирая на всеобъятную любовь, которой он был охвачен здесь, Сан рвался жить с отцом, а Чимин никак не мог взять в толк, зачем ему сдался тот, который не ценил ни его мать — прекрасную характером и доброй улыбкой женщину, — ни его самого.       — Приступим сейчас или позже? — Сан читал состав и применение, указанное на коробке с краской, прокручивая её пальцами.       — Можно и сейчас.       — Учти, что эффект может разительно отличаться. Возможно, что мы вообще испортим тебе волосы.       — Не попробуем — не узнаем.       — Почему сразу в блондина? — он с печалью вздохнул, будто это ему придется подставлять свою голову под химическую реакцию.       — А почему бы и нет? — Чимин взял из расписной этажерки, стоящей на небольшом круглом обеденном столе, зелёное яблоко и вонзил в него зубы.       — Как хочешь. Больше отговаривать не буду.       Чимин не заметил задержавшегося на себе взгляда Сана, когда собирал губами вытекающий из фрукта сок, причмокивая в конце.       Ванная комната была тесновата для двоих, так что Чимин послушно сидел на краешке глубокой ванны и, пока Сан в одноразовых перчатках подвергал его волосы преображению, следил за его плавными движениями в зеркале напротив. В доме, спрятанный за его стенами, нервозность Джи Сана исчезала, сменяясь спокойствием и упорядоченностью. Ближе к вечеру, уже после душа, когда совсем было покончено, Чимин расхаживал с подсыхающими волосами, с чьих кончиков на пол каплями падала вода, в просторной комнате так называемого друга. Вместо кроватей здесь пользовались татами, справа у стены стоял низкий столик с ноутбуком, по левую — висели полочки с книгами и стоял шкаф с одеждой. Широкое окно выходило на сад и каменный забор. Чимин сел в центр комнаты, и стал наблюдать за придавленным к земле солнцем, размышляя об уступчивом и доброжелательном для каждого встречного Сане. Последний прервал ход его мыслей, появившись на пороге комнаты с двумя бутылками охлажденного лимонада и такими же бусинами воды на волосах. Он поставил напитки на столик и сел подле него.       — Ты превращаешься в цыплёнка, Чимин~а, — он поддел пряди его волос на макушке, потирая их мокрые кончики между пальцами.       — Отлично. Цыплята милые.       Лёгкий смешок слетел с губ Джи Сана, будто Чимин ребёнок, позабавивший его глупой выходкой.       — Помоги мне расстелить татами, — он направился к шкафу, доставая подушки, переменно сталкиваясь с Чимином плечами, который выуживал матрасы на пол.       Чимин спал с ним рядом за прошедший месяц третий раз. Они подолгу говорили, иногда спорили, перебивая ночной стрекот цикад, дурачились и смеялись до боли в животе, и в подобные моменты он верил, что нашёл друга, верил в искренность Джи Сана.       Сегодняшний спор о том, бывают ли левши среди кошек, переходит в шутовскую борьбу, в ходе которой Джи Сан оказывается сверху на Чимине.       Его лицо скрывала тень опущенной ночи на траву, глаза поблёскивали в устоявшемся сером свете. Их руки были сцеплены: ладонь к ладони, пальцы переплетены. Отзвучавший смех повис эхом в тишине. Чимин нервно сглотнул, смутно отмечая, что атмосфера переменилась, вглядываясь в нечёткое лицо Сана, чьи глаза неотрывно рассматривали его. За окном прокричала птица, проехала машина, на мгновение выхватывая из тьмы жёлтым светом фар очертания комнаты. И за эти полсекунды Чимин уловил в чужих глазах некую дикость, жадность, холодную расчётливость. Длинные ухоженные пальцы сжали его маленькие.       — Сан? — собственный голос звучит незнакомо, чуть хрипло и неуверенно.       Ему не отвечают. По мере того, как его руки медленно отводят в стороны и прижимают к подушке у него над головой, стук сердца сходит с размеренного ритма, а температура тела поднимается на один градус. Он не сопротивляется, не отталкивает. Только делает глубокий вдох, когда лицо Сана максимально приближается, и он ощущает на своих губах прикосновение его: тёплых, слегка пухлых, пахнущих лимонадом. Чимин выдыхает задержавшийся кислород в приоткрытые, отстраненные от него на секунду, губы напротив и затем снова теряется, не зная, как найти способ, который поможет ему дышать в такой ситуации, потому что ему кажется неправильным вдыхать через нос. Джи Сан целует его влажно, посасывая нижнюю губу и изредка прикусывая её, а Чимин, оцепенев и закрыв глаза, отдается во власть новых неизведанных ощущений, лёжа под ним, как деревянная кукла, и избегает отвечать на его порыв желания даже после того, как он проник горячим языком ему в рот.       Затекшие руки доставляют дискомфорт, но делая попытку высвободиться, Сан в противодействие ему сжимает своими угловатыми бёдрами его талию. Он недовольно мычит ему в губы, после чего поцелуй прерывается. Чимин тяжело дышит, Сан нависает над ним, щекоча волосами лицо.       — Отпусти.       — Нет, — сипло, на выдохе.       — Отпусти, — чуть громче.       — Тогда ты сбежишь.       Чимину ничего не стоит, — если постараться — сбросить его с себя, но то, как Сан дрожит над ним, сжимает его руки до лунок от ногтей немного ниже костяшек — сдерживает его. Есть и другие причины. Отмахиваясь от страхов, мыслей, что происходящее противоестественно, омерзительно и вообще, что так не должно быть, от назойливого противного писка в голове, который то и делает, что смеётся над ним: "Видел бы тебя сейчас твой отец", "Только посмотри на себя, до чего отвратительный", — он позволяет себе (не без колебаний) воспользоваться представленным шансом. Ему любопытно. И он хочет рассеять сомнения, что крадут у него покой, начиная с момента, когда он впервые задумался о том, что же ему больше предпочтительнее: округлые линии девушек или броские рельефы парней.       — Ты не можешь этого знать точно.       Сан медлит, но все-таки скользит вспотевшими ладонями по его рукам, упершись ими ему в грудь. Он не слезает с него, причиняя ему неудобства, когда Чимин разминает плечи.       — Слезешь?       — Нет.       Чимин приподнимается и, оперевшись позади спины на левую руку, правой притягивает за затылок Сана, шепча ему в ухо:       — Если ты надеялся, что сейчас я отменно тебя трахну, то ты сильно просчитался. Моё портфолио не подкреплено практическими знаниями ни в одной области.       — В таком случае, я могу помочь пополнить его, — Джи Сан скользнул пальцами под его футболку, прижимаясь ближе, и лизнул место у основания шеи. — Позволишь?       Непроизвольно дёрнув плечом от проползающих мурашек, Чимин, игнорируя наличие слов, потянул Сана за волосы, приподнимая его голову и неумело поцеловал в знак согласия. Да, ему было очень любопытно. И в данный момент он хотел не самого Джи Сана, а то, что тот готов был ему предложить.       — Нужно расслабить губы, глупый.       И Чимин слушается.       Джи Сан оказался куда опытнее, чем можно было предположить. И тем больше удивляли его навыки при не соответствии нового образа с образом правильного мальчика. Чимин позволил ему лишить себя футболки. Принимал все поцелуи и поглаживания. Он старался избавиться от напряженности, когда рука Сана вместе с губами опускалась всё ниже и ниже. Туда, где шорты неприлично топорщились.       Чимин видел, как делают минет только в порно. С разных ракурсов. Но никогда бы не подумал, — хоть и не раз фантазировал, — что с ним это тоже может произойти. Джи Сан устроился поудобнее между его ног, приложил ладонь к члену, массируя его через ткань, а Чимину стоило больших усилий, чтобы не кончить сразу. Сан приспустил с него шорты, провёл пальцами по твёрдому небольшому члену в бороздах вен от основания до головки, а затем заменил их языком, чем вызвал у Чимина сдерживаемый стон в сомкнутые губы. От последующих действий Сана он откинулся на матрас, сжимая простынь в кулак и запуская ладонь себе в волосы. Надолго его не хватило. Пара движений ртом, посасывание уретры, и Чимин, непроизвольно толкнувшись бедрами, считает звёздочки в глазах.       — Блять, — лучшее, что могло прийти ему на ум после первого отсоса в жизни, когда дыхание медленно приводилось в норму, а Сан снова навис над ним, ставя ладони по обе стороны от его головы.       — Рад, что тебе понравилось.       Они смотрят друг другу в глаза. Чимин чувствует, как что-то твёрдое упирается ему в живот, и понимает всё без намёков. Как ему это сделать? Как обычно отсасывают парням? Классически, как леденец? Или нужен опыт завязывания узла вишневой веточки языком? Ведь Сану понадобилось меньше десяти секунд, и за эти десять секунд он толком ничего не запомнил. Перед глазами мелькают обрезки кадров из порно роликов и то, что он должен быть сейчас на месте тех девушек и парней, внизу, между расставленными коленями, приводит его в замешательство, стеснение и жгучий стыд. Он вдруг напрочь забывает, как пользоваться руками, куда их класть, как сгибать и зачем их нужно сгибать.       — Ты можешь этого не делать, если не хочешь, — его голос, несмотря на явное возбуждение, звучит спокойно.       — Нет… В смысле, я хочу. То есть, не то чтобы, но…— Чимин мысленно даёт себе пощечину.       — Всё нормально, Чимин~а.       Он не может так просто соскочить на полпути. Не может опозориться перед Саном, выставив себя полнейшим идиотом, неопытным придурком. Пересиливая застенчивость, пряча её под напускной уверенностью, Чимин прикладывает ладонь к груди Сана, чувствует, как он дышит, наполняет лёгкие воздухом, ощущает биение его сердца, такое же аритмичное, как и у него. Чимин плавно опускает её ниже, встречаясь с его взглядом в мерклом свете. Сан ждёт, неотрывно следя за его лицом, словно хищник, который, если он вздумает сбежать, сомкнёт челюсти на его шее. Чимин снимает с него одежду, целует, пробуя его кожу на вкус, как ранее делал Сан. Ему позволяют быть сверху, пропуская в приглашающе-одобрительном жесте волосы через перепонки между пальцев. Чимин, вверяя себя интуиции, неуклюже берет член Сана, который не уступает в размерах его собственному, в кольцо из пальцев и водит им вверх-вниз. Он нервно сглатывает, пытаясь вспомнить инструкцию, но затем, наплевав, просто идёт напролом, и стоны Сана сверху говорят сами за себя, сообщая, что он выбрал правильную тактику. Под конец, вытирая тыльной стороной ладони рот и проглатывая небольшое количество спермы, Чимин не может до конца определиться: понравился ли ему вкус или нет. Челюсти немного ломит, он облизывает припухшие губы языком и смотрит на распластанного перед ним парня. Он подумывает о нечто большем, пугаясь собственных желаний. Ему хочется сделать это с ним, проникнуть в него, двигаться в нём, узнать, насколько его тело жаркое там, внизу, и вместе с тем боится. Джи Сан видит это. Он тянет Чимина на себя, заключает его в объятия, обхватывая всеми конечностями. Чимин дышит ему в шею, ведя губами по персиковой коже снизу-вверх и обратно. Так они лежат несколько минут, голые, в следах от поцелуев, обволакиваемые запахом спермы и лёгкости ветра из открытого окна. До рассвета они успевают повторить всё заново, не разбавляя петтинг чем-то другим и, в конце концов, обессиленные, засыпают, обвивая друг друга.       Утром они ведут бессловесный диалог. Возможно, что случившееся могло быть сном и галлюцинацией, если бы не взгляды, которые выдают одного и другого. Сан держится с Чимином в привычной манере, не обращая внимания на то, как последний смотрит на него: задерживаясь, ища контакта с его глазами, пристально изучая. В итоге, не выдержав напряженного молчания, Джи Сан сдаётся, повернувшись к нему спиной и уперев ладони о край столешницы.       — Если тебе вдруг стало противно, ты можешь уйти. Я не держу.       Чимин сидит на стуле, прижав колени к груди, и держит перед собой чашку с чаем.       — Мне вовсе не противно.       — Тогда почему ты смотришь так, словно ночью я трахался при тебе с зеброй? — он посмотрел на него через плечо.       — Думаю, после такого, я бы точно сбежал и подал на тебя в суд о халатном обращении с животными, — Чимин прыскает со смеху в кулак.       — Тогда в чём дело? — Сан подходит к нему, скрещивая руки на груди и выгибая бровь.       — Я охреневаю от жёсткого диссонанса. Тот, ночной ты, не слишком сильно вяжется с тобой дневным.       Сан, на удивление, ни капли не смущен.       — Давно ты планировал меня совратить?       — Ты был, как мне помнится, не против.       Чимин чувствует, как щеки заполняет краска. Он выдерживает насмешливый взгляд, сжимая в руках кружку. Ухмылка, которой на лице раньше не было. Или он просто не замечал?       — Если хочешь, можем повторить.       Чимин хочет. И по его вине, из-за его пробудившихся желаний, они опаздывают в школу.       По прошествии трёх дней они вновь встречаются. В промежуток, когда Чимин решил воспользоваться отсутствием отца и остался дома, он думал над тем, что между ними произошло. Нет смысла притворяться — ему понравилось. Он хотел ещё раз ощутить прикосновения умелых рук Сана к своему члену. И ему было невероятно стыдно. Он чувствовал себя каким-то грязным, будто с тела свисают комки ила, которых он не в состоянии отодрать от себя. Это ли называется взрослением? Вступлением в мир правил, нарушением этих правил, отрицания и принятия себя и своих постыдных желаний? Неужели каждый проходит через эту стадию, пока от частых повторений та самая грань смущения и самоедства не стирается и ты можешь, наплевав на всё, насладиться предложенным или отказаться? Чимин, зная, что идёт по тонкому льду — особенно, увидев, что у его друга есть сразу несколько занятных граней личности — соглашается продолжить с ним общение и дать ему затянуть себя в тёмный водоворот, где никто ещё не посвятил его в общеизвестные правила игры.       Джи Сан за пределами дома закутывается во всевозможные плотные ткани и надевает свои самые лучшие маски. И никто из случайных встречных пешеходов не может себе вообразить, как на почти что нежном девичьем личике может отражаться гамма похоти и разврата. Чимин внутренне напрягается при мысли о том, что же представляет собой этот парень на самом деле. Он смеётся над его шутками, щуря лукаво серые глаза, и у Чимина возникает чувство, словно он ни на секунду не спускает с него глаз. Даже если Сан будет идти на пару шагов впереди него, или смотреть в окно автобуса, или открывать дверь, или целовать выступающий шейный позвонок, одновременно запуская руку под его нижнее белье — взгляд никуда не исчезнет. Чимина это пугало и заводило одновременно. И не сразу он спохватился, когда всё зашло слишком далеко. Он не задумывался ни о чем другом, кроме как брать и наслаждаться. Их встречи наконец-то приобрели для него смысл, в котором перспектива Сана стать его близким другом потерпела крах.       О его делах в школе, — о том, что он мячик для издевательств — Сан узнает быстро. Прятаться не было смысла. Всё читалось на его лице, теле и одежде, но слов жалости, или утешения, или неодобрения, сказано не было.       Они в основном проводили время в комнате Джи Сана, не уделяя время диалогу по пути к ней. Тонкие стены, не обезображены ни одной картиной или плакатом, деревянный шкаф, напирающий на него своей высотой, запах сада за окном — приобрело для Чимина совсем иные очертания. Он понял, что с каждым проведенным здесь часом, удлиняющимся в ночь, крепче затягивается узел веревки, связывающий его с этим местом — миром Сана. Он блуждает взглядом по скудной обстановке, сидя на полу, и вспоминает, как совсем недавно Сан касался его везде, как оставлял следы на нём и как стонал его имя и просил не останавливаться. Чимин упустил, какой по счету раз у них будет сегодня и сколько было вчера. Ему в память отчётливо врезался только первый, где он, краснея, наблюдал, как Сан растягивал сам себя перед ним и то, как причудливо падал на него лунный свет серповидного месяца. У него в тот момент пересохло горло от разворачиваемого зрелища и он, охваченный возбуждением от пяток до макушки, изо всех сил старался сдерживаться и соблюдать тот темп, который был, в первую очередь, удобен Сану.       Тонкие руки обнимают его сзади за талию, губы берут в плен его мочку уха, вбирают внутрь и посасывают. От умелых действий пальцами его член постепенно напрягается. Чимин знает, что дальше голова Сана будет у него между ног, что он обязательно кончит, а после этого, будет втрахивать его в матрас так, как он пожелает. Были дни, когда Чимин не хотел его видеть, не хотел быть с ним и в нём. Но по неизвестной причине он приходил снова и снова в эту комнату, целовал выпирающие ключицы, шёл дорожкой к паху и вставлял свой член в тугое кольцо мышц. Он стал зависим от него, и это начинало его беспокоить.       — Я люблю тебя.       Брошенная в темноту фраза застыла между ними провисающей паузой. Сан почувствовал напряженность и, желая сгладить неловкость — свою или его? — повернулся к нему и припал к его губам, забирая поцелуй за поцелуем, за что Чимин был ему благодарен.       Он его не любил. И меньше всего он хотел бы услышать от него любовное признание.       Было ли это всерьез? Правда ли он был так нужен ему? Что можно знать о любви в пятнадцать, кроме банальных фраз, почерпнутых из беллетристических романов?       Чимин не хотел врать и не хотел уходить, хотя одна часть его души рвалась прочь из этой комнаты. Сан требовал от него то, чего он дать был не в состоянии. Он чувствовал себя по отношению к нему полнейшим мудаком, куском дерьма, но даже так Сан не прогонял его, а наоборот, пытался привязать веревку потуже рядом, а Чимин старался не замечать его стремлений. В конечном счёте, по чистой случайности, из которой впоследствии проявилось его омерзение к Джи Сану и которое дало толчок к действию, он захотел уйти.       Второй семестр. Ушедшие летние дни, полные свободного времени и изобилующие полученным опытом и открытием нового — Сан постарался, и Чимин знал даже то, чего вовсе и не жаждал знать, — гасли под напором подступающей осени. К тому времени он был измотан их встречами не только физически. Чимина тянуло к нему, как магнитом. Он даже пошёл ему на уступки и разрешил Сану быть сверху, давать использовать себя в его играх, заниматься сексом в общественных местах, потому что Сану хотелось этого. Он покривил бы душой, сказав, что смена ролей приводила его в восторг. Нет. Он понимал, что сильно потакает Сану, но не вправе был дать отпор; что его пришпиливают на иглу, отрывая крылышки, и ему была непонятна своя апатичная реакция, так как он мог оставить всё в любой момент. Влюбился ли он? Определённо нет. Возможно, что именно недостаток любви и тщеславие оттого, что кто-то нуждается в нём, грело ему душу и держало на месте.       С отцом Чимин отдалился на максимально возможное расстояние. В школе ничего не менялось. Серая рутина будних дней разбавилась лёгким жестом его воли против скуки, когда он посчитал забавным мысль прийти в школу Сана, пропустив последний урок. Ему было интересно увидеть его реакцию, застать его врасплох, пошатнуть его убеждение, что всё всегда находится под его контролем. Чимину ничего не стоит ввалиться в чужую школу в отличительной форменной одежде своей. Он листает расписание Сана в телефоне, который тот переслал ему, чтобы составить их графики встреч. Чимин бродит по коридорам, высматривая в нишах окон, выходящих внутрь здания, знакомое лицо. За время поисков на него обратили внимание только пара учеников, которые, как и он, переключали своё внимание на что угодно, кроме учителя. Chimin: где ты? JiJi: на истории       Чимин останавливает мальчишку с дефицитом мышечной массы, идущего ему навстречу с журналом под мышкой.       — Эй, парень! Где у второгодок проходит урок истории?       — А тебе зачем? Не похоже, что ты из нашей школы, — школьник подозрительно рассматривает его.       — Здесь учится мой друг, — последнее слово неприятно режет слух, сводя челюсти ото лжи.       — Может, ты кого-то бить пришёл. Откуда мне знать?       — Зачем мне это? — Чимин морщит лоб в абсурдности обвинения. — Если ты так переживаешь за товарища, то я позволю тебе меня проводить.       Щуплый парень в нерешительности потирает ладонью затылок, прикусывая губу, а потом даёт согласие.       — Хорошо. Но потом тебе надо уйти.       Его привели к месту, где он был пару минут назад, но Джи Сана среди учеников он не нашёл. Видя его замешательство, парень берёт журнал в другую руку, потирая переносицу указательным пальцем.       — А ты к кому пришёл?       — К Джи Сану. Знаешь такого?       И на скривившейся физиономии незнакомца Чимин видит ответ.       — Кто его не знает.       Он не совсем улавливает тон, с каким это было сказано. Возможно, Сан чем-то насолил ему. Не решаясь задать интересующие вопросы, узнать о Сане больше того, что тот ему рассказывает — в любом случае нельзя отрицать и того, что это могут быть всего-навсего сплетни, — он просит ему помочь.       — Знаешь, где он может быть?       — Не уверен. Тебе сильно надо?       — Можно и так сказать.       Школьник вздыхает и говорит ему следовать за ним. Они идут в мужскую раздевалку, по пути заходят в мужской туалет, заходят в пустой спортзал, и Чимин, послушно идя за парнем, думает о нелепости вранья Сана.       — А ты точно ему друг? — орехового цвета глаза косятся на него скептически.       — А что?       — Да нет, ничего. Не бери в голову.       Чимин хмурит брови, но не развивает тему. Остаток пути до крыши проходит в тишине. Осторожно — излишне осторожно, по мнению Чимина — парень толкает пальцами дверь, которая тоненько скрипит от чужих усердий её открыть. Он всматривается в полоску света, а затем поворачивается к Чимину.       — Он здесь. Только не говори, кто тебя привёл, ладно?       — Ладно, — Чимин удивлён просьбой, но виду не показывает.       Проводник быстро ретируется, оставляя его одного. Он выходит наружу и видит впереди себя небольшую группу людей, смеющихся над кем-то или над чем-то. Стоя на пустом пространстве и жмурясь от яркости солнца, он только сейчас понимает, насколько дурацкая была затея прийти сюда. С такого расстояния лиц было не разобрать. Его присутствие замечают, кто-то свистит в его сторону, а двое отделились от компании и идут ему навстречу. По привычке каждый мускул тела напрягается — он готов броситься прочь, если ситуация обернется против него.       — Слышь, ты что тут забыл? — осклабившись, долговязый парень вразвалочку подходит к нему, держа руки в карманах. За ним идёт ещё один, меньше ростом и в очках.       — Сон Хёк, посмотри на форму. Он не из наших.       — И правда, — Сон Хёк щупает пальцами лацканы пиджака Чимина, словно расцветки и пришитого значка не достаточно, чтобы признать в нём чужака. Чимин привык к подобной беспардонности, поэтому спокойно переносит "приветствие". — Кто тебя пустил сюда?       — Я пришёл к другу.       — Почему ты думаешь, что он здесь? — Сон Хёк оставляет его одежду в покое и смотрит на него.       — А почему бы и нет?       Сон Хёк кривит тонкую полоску губ в подобие улыбки и готов сказать нечто оскорбительное в сторону Чимина, но крик, исходящий за их спинами, останавливает его. Затем следует взрыв хохота. Чимин между просветами тел стоящих перед ним школьников сумел разглядеть чье-то падение на спину.       — До чего же сложно с этим придурком, — обращается Сон Хёк к своему другу, а потом поворачивается к нему. — Лучше тебе свалить, пацан.       И он бы рад воспользоваться советом и направиться к выходу, но неожиданно к ним трусцой подбегает третий — среднего роста, сбитый и с короткой стрижкой, которая подчеркивает его длинный нос и маленькие глаза.       — Что у вас тут происходит? — он смотрит на Чимина сверху вниз.       — Ничего. Походу он заблудился, — очкарик снимает очки и протирает стекла бирюзовым платком из кармана брюк.       — Диди сказал привести его к нам.       — Если сказал, значит, приведем, — Сон Хёк обнимает его за шею и прижимает крепкой хваткой к себе. Со стороны это может показаться дружеским жестом, но на деле к нему применили классический захват на случай, если он захочет сбежать.       Чимин не сопротивляется, надеясь, что ничего плохого не случится, и надеется, что тот парень с голыми тонкими ногами, которого оседлала глыба из роста и мышц, засовывающая ему что-то в рот, вовсе не Джи Сан. Надежды оправдываются. Они подходят ближе, и до его ушей долетает знакомый мелодичный голос, выстанывающий его имя столько ночей подряд, а сейчас с ухмылкой приказывающий здоровяку раскрыть несчастной жертве их общего веселья, корчащейся на земле, рот пошире и протолкнуть туда снятые с неё трусы. Всем смешно, сигаретный дым вьется вокруг лиц, пошлые комментарии режут слух, и от всего этого Чимина начинает мутить. Особенно паршиво ему становится, когда он видит сидящего Сана, прислонившегося спиной к парапету, с тлеющей сигаретой, который ободряюще похлопывает парня, давящегося своим нижним бельем. Ухмылка моментально стирается с лица, когда он замечает его. Он уставился на Чимина немигающим взглядом. Страх, гнев, разоблачение — все они плескались в потемневшей стали его глаз. Звуки вокруг них стали тише, и чей-то хриплый голос обратился к Сану:       — Вы знакомы, что ли?       Видимо, то, что они смотрели друг на друга не отрываясь, показалось для остальных более чем странным.       — Нет, я его не знаю, — всё также в глаза, с холодом в голосе.       У Чимина возникло чувство, будто его ударили под дых и пережали трубки с кислородом. Как ему хотелось высказать Джи Сану всё, что он думает о нём и о себе, как ему хотелось кричать, орать и вымесить злость на том, кто его разочаровал, кому он попытался доверить малую часть своей жизни и предоставлял своё тело. Тайфун эмоций крушил, ломал изнутри и проявлялся дрожью в руках и подкатывающей к горлу тошноте.       Притихшие школьники недоуменно переводили взгляд по очереди с него на Сана и обменивались между собой красноречивым молчанием.       — И что прикажете с ним делать? — Сон Хёк осмелился нарушить затянувшуюся паузу, прогремев вопросом над ухом Чимина.       — Выведите его. Нам проблемы не нужны, — Джи Сан прервал их зрительный контакт, переключаясь на сигарету, от которой остался лишь рыхлый хоботок пепла.       Неожиданно для себя Чимин понимает, что ему хочется смеяться. Он издаёт сдержанный иронический смешок, скидывает с плеча свисающую руку Сон Хёка и неспешно идёт к выходу, сжимая лямку рюкзака. Он не оборачивается.       Тем же вечером его отвлекает от созерцания пейзажа за окном звонок в дверь. Чимин переворачивается на другой бок и закрывает уши подушкой, прокручивая на повторе в голове строчки из заезженной рекламы про крабовое мясо. После десятого раза он слышит тишину и возвращается к прежней позе — раскинув тело, повернув голову к окну — и к невидимым контурам на простыне, которых он выводит пальцами. На экране обеззвученного телефона высвечивается очередной входящий звонок.       Спустя два дня Чимин сталкивается с ним нос к носу — на пороге своего дома. На улице ветер, пропитанный утренней свежестью, колышет постепенно увядающую крону деревьев.       — Нам надо поговорить, — Сан сжимает-разжимает ладонь, под глазами тёмные круги от недосыпа, волосы без привычной укладки слегка топорщатся в стороны.       — У меня нет времени.       — Тебе придётся, — колкий серый взгляд, не терпящий возражений. — Ты знаешь, что я не отстану.       — Говори, — Чимин скрещивает руки на груди.       — Не думаю, что место подходящее, — он бросает взгляд за плечо Чимина и назад к его лицу. — Впустишь?       И Чимин, не находя весомых аргументов — отец в такое время уже на работе, — впускает впервые Сана к себе в дом. Он проводит его в гостиную, желая потеряться в ней.       — Ты не отвечал на звонки.       — А должен был?       Чимин садится на диван и берет со столика отцовскую ручку, чтобы занять руки. Сан стоит позади него, не решаясь приблизиться.       — То, что ты видел на крыше, имеет своё объяснение.       — Неужели? Этому есть объяснение? С каких пор стало возможным выгородить себя за издевательство одноклассника? — он морщит лоб в притворном удивлении, вкладывая в тон всю едкость.       — Чимин, я...       —... оказался куском говна.       — Кусок говна не стал бы тебе помогать.       — Я должен сказать "спасибо"? — переворот ручки.       Сан садится в кресло сбоку, нервно потирая колени. Он ищет с ним зрительный контакт, но Чимин всецело занят ручкой и, не выдержав, Сан отбирает её и отбрасывает на столик.       — Я скучал.       Чимин невидящим взором глядит на ручку, ощущая абсолютную, удивительную в своей безразличности, гладь на поверхности давешнего шторма, которым он был наполнен с их последней встречи.       — Чего не могу сказать о себе.       — Прости. Я буду повторять столько, сколько ты захочешь.       — Мне это не нужно. Лучше прибереги извинения для того парня, — он смотрит в его сторону, в его упрямые холодные глаза, в которых сквозит непонимание.       — Тогда ты вернёшься ко мне? — Сан влажным взглядом, полным надежды, ищет в нём ответ, вдавливая ногти в ладонь.       — Нет.       Движение стрелки разбавляет собой их дыхание. Чимин видит, как глаза напротив округлились, как мысли одна за другой мечутся в его голове.       — Почему? — сдавленно, неверяще.       — Потому что ты, Сан, двуличный лживый мудак. И на этом, пожалуйста, закрой дверь с обратной стороны.       Его не слушают. Джи Сан продолжает смотреть на него, словно он сказал, что убил его домашнего питомца, а труп ещё не успел закопать.       — Ты не поступишь так со мной. Не посмеешь, — он шипит в пространство, его лицо искажается гримасой, стирая его привлекательность и обнажая настоящие черты, показывающие подлинную личину своего владельца.       — Уже посмел, — Чимин отводит взгляд от резкого преображения и встаёт. — Уходи.       — Всё из-за такого ничтожного пустяка? — он поднимается на ноги, не сводит с него взгляда, стоя перед ним напряженным, застывшим, готовый распасться на осколки от одного его слова.       — Пустяка? — не выдержав, Чимин восклицает и делает шаг навстречу. — Ты оказался таким же дерьмом, как и те, с кем я имею дело уже не один год своей жизни! Ты знал об этом! И все-таки связался с неудачником, с чмошником, который постоянно за чертой в списке. Тебе захотелось самоутвердиться? Развлечься решил? Наверное, я действительно удачно подошёл на роль таблетки от скуки, раз ты удосужился сам прийти. Или дело в том, что ничтожество здесь лишь ты и с тобой никто не хочет связываться?       — Замолчи.       — Или проблема в том, что в школе ты сидишь на вершине, издеваясь над другими в угоду тем, кто придерживает для тебя тёплое местечко, когда никто из них не знает, что ты — гребаный пидор?       — Закрой рот!       — Потому что в таком случае, над тобой будут измываться все.       Молчание отдаёт звоном. Джи Сан тяжело дышит, его грудь вздымается и опускается, кулаки сжаты, а лицо бледное с красными отметинами гнева на шее. Чимина колит жалость. Сан выглядит жалко, он готов вот-вот заплакать от того, что его пеструю гладкую для всех кожу посмели нагло сорвать.       — Не бросай меня.       Но его просьбу, озвученную кротко, просяще и затравленно, игнорируют.       — Тебе не надоело? Ты ведь знаешь, что я ничего к тебе не чувствую, а после увиденного мне даже не хочется с тобой больше общаться.       — Не вынуждай меня быть хуже, чем я есть! — выкрик отчаяния в лицо, соленая влага спускается по щекам.       — Ты о чём?       Сан достаёт из кармана телефон и прежде чем разблокировать его, Чимин внутренне подбирается, одновременно понимая, что ему хотят показать и запоздало осознавая, с кем он связался. Сердце гулко бьётся под рёбрами, а страх жидким азотом проникает в вены.       — Если ты меня бросишь, то это увидят все в твоей в школе. И не только в ней.       На экране светится изображение в профиль, где он засовывает в себя страпон, упершись в пол коленями и запрокинув голову. Его лицо при этом легко узнаваемо. На груди блестит сперма Сана, губы приоткрыты, и вставший член резко выделяется контрастом с персиковой кожей, которую плавит ржаной закат. При других обстоятельствах он бы оценил момент кадра. Чимин пялится на свою фотографию припоминая, как Сану удалось уговорить его засунуть в себя эту хрень и мастурбировать на его глазах. Не помнит он только, когда Сан успел сделать фото. И это понятно, ведь он был занят совсем другим.       — Тогда ты тоже рискуешь, — Чимин готов его ударить. Сан, заметив недобрый огонёк в его глазах, спешит разуверить его и обезопасить себя от драки.       — Я — нет. Никто не узнает, кто распространил файл, а если решишь рассказать обо мне, то никто не поверит после увиденного. Захочешь отобрать телефон — я не против. Дома есть ещё копии, — он прячет мобильный обратно в карман и тянет самоуверенную ухмылку, предвкушая вкус победы.       Чимин обводит взглядом гостиную, смотрит на свои руки, на Сана, и воспоминания пролетают вереницей перед глазами, в которых по большей части он предстает для себя омерзительным, ничтожным, как Сан, не способным больше никогда себя очистить. Чимин рассматривает его, будто видит впервые. Он смотрит так долго и глубоко, что Сан поневоле опускает уголки губ и поджимает их. Выбор так прост и очевиден. Если кто-нибудь увидит — он не выпутается из этого дерьма никогда. Если увидит отец — он просто застрелится нахер. Если он согласится быть с ним, то как долго их шаткий союз продержится? Вдруг он надоест Сану, и тот обнародует файлы куда более пикантные, чем имеющиеся в данный момент? Или он просто не выдержит и уйдёт. Стыд с одной стороны и добровольное насилие — с другой. Но в итоге, он всё равно окажется в команде проигравших. Ведь в обоих случаях его будет тошнить от себя одинаково.       — Мне плевать.       — Ты, наверное, шутишь? — Джи Сан выпускает из горла истерический смешок, он часто моргает, запутываясь окончательно. — Тебе не может быть все равно.       Чимин сокращает между ними дистанцию и проговаривает сквозь зубы почти ему в губы:       — Мне. Плевать.       — Я не верю.       Горячий шепот щекочет. Сан вовлекает его в поцелуй, обнимает двумя руками его лицо, игнорируя протесты. В конце концов, Чимин отталкивает его от себя в грудь и вытирает тыльной стороной ладони рот.       — Когда до тебя, наконец, дойдёт, Сан? Оставь меня в покое! Делай, что хочешь, только исчезни из моей жизни!       Он долго будет помнить его взгляд: острый, с искрами бушующей ненависти внутри, наполненный ещё не проронившимися слезами и в равной степени открытый, уязвленный, не желающий отпускать горящую спасительную верёвку. Сан опустил руки, тепло которых ещё хранилось на щеках Чимина, и медленно, нетвердой походкой раненого, направился к выходу, не сказав ни единого слова.       Утром следующего дня чёрная полоса жизни стала её фоном. И Чимин решил, если он для всех является мусором, мерзким существом, не достойным дышать рядом с окружающими, то почему бы не подтвердить лишний раз их слова, показать наглядно, рассказать подробно и подставиться под пинки и унижения. Тем самым, забывая прошедшие полгода, стирая подчистую в очередном выплюнутом яде в прохожего и окунаясь каждый день в борьбу против себя под градами опускающихся кулаков на своё тело.       Потому что он не хотел быть таким, какой он есть.

*****

      Чимин хрустит банановыми чипсами перед телевизором. Его новое любимое развлечение, в котором он пребывает уже второй месяц. Из кухни долетают звуки постукивания ножа и шипение сковородок. Отец в свой редкий выходной остался дома, чтобы приготовить им ужин. Чимин старается сидеть тихо и не привлекать к себе внимание. Спустя час его зовут к столу.       Тишина разбавляется постукиванием палочек о тарелку и пережевыванием пищи. За последние месяцы их отношения испортились настолько, что подобные вечера не вызывают вопросов.       — Я нашёл для тебя новую школу.       Джу Ён не отвлекается от своей порции, накладывая переменно овощи в тарелку. Чимин откладывает палочки в сторону.       — Где? — задал он вопрос листьям салата.       — Немного дальше нынешней. Тебе придётся ездить на автобусе.       — Хорошо, — он взялся за палочки и отправил порцию риса в рот.       В период, когда всё пошло наперекосяк, отец Чимина завёл роман с женщиной, чей сын учился вместе с Джи Саном. К проблемам в школе добавились проблемы дома. Ему казалось, что он стремительно и незаметно для остальных сходил с ума, готовый в любую секунду рассказать как на духу всё отцу. Получить наказание, презрение и прыгнуть с ближайшей крыши. Ему стоило не малых усилий, ссор, скандалов, чтобы отец прекратил эти отношения. Он чувствовал, как уподобляется Сану, выгораживая себя всеми методами, настраивая ту женщину против себя и бросая тень на отца. Одно было хорошо — его не успели познакомить с её сыном, который, как он был уверен, непременно выдаст его. За это отец никак не мог его простить. От мысли, что, возможно, если бы не он, эти отношения имели бы силу и прочность в будущем, Чимин ненавидел себя всё больше и больше. Закрываясь в комнате, он проваливался в то, кем становился, и саморазрушение захлестывало его горячей волной.       Первый семестр новой школы. И первый месяц он пропустил. Ему было банально страшно, но обеспокоенная школьная администрация одним звонком его отцу заставила переступить порог их учреждения. Выведя из себя каких-то незнакомцев у ворот школы, он, когда бежал от них вдоль бетонной стены, подумал, что неплохо было бы развлечься здесь, где никто о нём ничего не знает. Развлекался он пару недель, когда однажды его по обыкновению не зажали в угол и один из толпы не задал тот самый вопрос — "а не ты ли это на фотке?" И всё по новой.       До тех пор, пока в его жизни не появился странный замкнутый парень и студент со старым псом по соседству.       Впервые за него заступились. Впервые ему доверили что-то и не смотрели свысока, как взрослый смотрит на школьника, не видавшего жизни, а, значит, не имеющего права на собственное мнение.       Чимин был бы идиотом, если бы упустил шанс завязать дружбу с человеком, который не имел привычки судить всех и каждого, потому что ему было банально плевать. Порой Чимин сам себя не выносил за то, что маячил хвостиком за Чонгуком и навязывался ему в собеседники. Но внутренне он чувствовал, что этому парню, у которого по слухам шарики за ролики заезжают — сам Чимин подобного не замечал, — тоже нужен друг. Он давно не чувствовал такого душевного подъёма, когда Чонгук согласился с ним обменяться номерами и пройтись куда-нибудь после школы. Боялся он одного, что кто-нибудь может показать новому другу обратную сторону его медали. Снова терять Чимин был не намерен, поэтому, стараясь себя обезопасить и наконец избавиться от болотистой вязкой тины, что плелась за ним повсюду, он, покрываясь краской стыда и потом, поинтересовался у Кан Джина, который был на "ты" с программами, возможно ли удалить из сети его фотографию. Оказалось возможно. За исключением, если кто-то не решил сохранить снимок на память. Чимин был благодарен не столько за оказанную услугу, сколько за отсутствие вопросов. Лишь наставительное "в следующий раз будь аккуратнее" и "теперь к выгулам Бон Хва прибавится вечерняя кормежка".       Всё шло прежним ритмом. Налаживался ход временных стрелок и общение с отцом. У него появился друг, который был влюблён в сводного брата, что совсем не волновало Чимина — по сравнению с Чонгуком он выделялся своей замаранностью и прошлым. Нападки прекратились. Но он был бы не он, если бы не попытался хоть что-нибудь испортить. Приключение нашло его первым. Предложило выпить, пойти к нему на вечеринку и зайти немного дальше обычных условностей. Чимин согласился. Согласился он со вторым, и третьим, и пятым. Остановился он на Донгу, позволяя ему делать с собой всё, что заблагорассудится, пока этот мудак не решил приплести в свои больные извращенные фантазии Чонгука, с которым "получился бы неплохой дуэт в гостиной на диване", так как от Чимина он немного устал. На этом период затуманенного рассудка закончился ясностью последнего. Он помалу смирился с собой и с теми вещами, которые делал со времени знакомства с Саном и остальными, только начал более избирательнее относиться к выбору партнёра на день-два. Чонгук иногда подкалывал его за неумолимую жажду к любви, но дальше положенного не заходил.       Чимин чуть ли не подпрыгивал от радости, когда узнал, что Чонгук с ним не только в одной школе будет учиться, но и в одном классе. Первый год оказался так хорош в уютной смене дней, в которых было спокойствие и мир — за исключением, когда Чимину приходило в голову нелепые идеи скрасить слишком умиротворенную жизнь чем-то из ряда вон выходящим, — что он отдавал приторностью и мягкостью кашемирового свитера. Если бы он только знал, что ждёт его в следующем, он бы смаковал каждую секунду, растягивал моменты встреч, подольше говорил с отцом и просто радовался, как обдолбанный, этой беззаботной тихой жизни, а затем бросил бы школу и уехал в какую-нибудь малонаселенную префектуру в Японии.       Второй год. Весна, цветы и птички. Розовая пора романтики, нависшая радиоактивным облаком над головами школьников. Его иммунитет начал сдавать без всякого предупреждения. Плавно, медленно, без переходов и уведомлений, что вся жизнь сжимается до одной крошечной точки, готовая лететь метеоритным камнем с размером с четвертак вниз, без остановок, пока он не проложит за собой кильватерную дорожку на земле.       Он и раньше замечал его: вскользь, не заостряя внимания. Проходился взглядом по толпе, не задерживаясь, шёл мимо в коридоре и игнорировал, стоя в очереди в столовой. Это был самый обычный на внешность парень. В любом классе таких с лихвой хватает. На Чимина действовала приманка по ярче, поэтому тепло весны, наполняющее его днём, он отдавал другим ночью.       Юнги обратил на себя его внимание, даже не догадываясь об этом. Ближе к лету, уставший от распекающего солнца и зудения преподавателя об одном и том же, он незаметно вышел через заднюю дверь, провожаемый недовольным взглядом Чонгука. Сминая сигареты в кармане, он направлялся на полюбившуюся с первого взгляда крышу. Его ориентир сбили звуки, витающие, как рассеиваемый дым, по коридору. Чимина привлёк не сам музыкальный класс — ничего необычного для него там не было, — а рваная мелодия, проигрываемая чьей-то рукой по клавишам. Он подошёл ближе, приоткрыл дверь и стал наблюдать за незнакомым парнем, который, ссутулившись, сидел в профиль за инструментом и пальцами проходился по гладкой поверхности белого и чёрного, а другой что-то чиркал карандашом в партитуре. Чимин, вытянув сигарету и засунув её в рот, оперся о край стены и сложил руки на груди. Он ждал, когда же чужие пальцы найдут те самые ноты и сыграют ему мелодию, что отвлекла его. Подпирая стенку минут десять, он понял, что муза не посетит нуждающегося в ней школьника, и решил вернуться к своему первому плану — пойти на крышу и расслабиться.       На следующий день он его заметил: сидя на подоконнике и смотря вниз на прибывающих в школу учеников, Чимин выделил его из толпы и проводил глазами до самого входа.       На какое-то время он снова потерял его из виду, будучи занят тем, что оказывал моральную поддержку Чонгуку — Тэхён, к ужасу обоих, нашёл постоянную девушку. Напомнил он о себе снова, проигрывая завершенную мелодию. Тогда музыка звучала законченной, была полноценной и шла переливами. Чимин сливался с дверью до тех пор, пока незнакомец не закрыл крышку рояля и не взялся за карандаш. Он не знал, как подойти к нему, какой подходящий повод найти и заговорить с ним. С парнями на вечеринках всё было намного проще — меньше слов, больше дела. А здесь он лишь пялился на него, как сталкер, пронося рис мимо рта или спотыкаясь о свою ногу в коридоре.       — Мин Юнги. Ты слышал о нём?       — Нет, а что?       Чонгук сидел за партой, положив голову на сгиб локтя, а Чимин прислонился к стене, дергая за листочки цветок на подоконнике.       — Да так, ничего.       — Обычно с твоего "да так, ничего" начинает происходить разнообразная хуетень, — Чонгук, не открывая глаз, сонно промычал в парту. Он снова перестал нормально спать по ночам.       — Когда такое было? — возмущенно осведомляется Чимин.       — Мм. Почти всегда?       — Иди ты, — он прикладывается затылком к холодной стенке и смотрит на широкие квадратные стекла перед собой, за которыми слоняются в разных направлениях школьники.       — Давай, не держи в себе, — он поднимает голову, подпирая ладонью подбородок, сонно моргая. — Всё равно тебя прорвет.       Чимин вздыхает, проводит рукой по обесцвеченным волосам.       — Я слышал, как он играет. Кажется, он сам сочиняет музыку. Вот и заинтересовался.       — И в чём проблема?       — Проблема? — Чимин непонимающе смотрит.       — Если он заинтересовал тебя, так подойди и поговори с ним, — и, видя замешательство на его лице, добавляет: — Или у кого-то потрепался дневной навык социального общения?       — Это был подъеб или ты на слабо решил меня взять? — он с прищуром посмотрел него.       — Выбирай сам, — Чонгук, зевнув, принимает предыдущую позу, и через пару минут до Чимина доносится глубокое дыхание спящего человека.       Повод завести разговор подвернулся через пару дней в туалете. Он справлял нужду, сосредоточившись на межплиточном шве перед собой, когда дверь открылась и пустующее место по соседству занял тот-парень-из-музыкального-класса. Не готовый к такому повороту событий, держа собственный член в руке, он оторопело уставился на знакомый профиль, будто парень сейчас повернется к нему и выкинет какой-нибудь фортель. Его немигающий взгляд заметили и посмотрели в ответ. Спохватившись и вспомнив, что его в детстве не учили глазеть на людей в уборных, он, залившись лёгким румянцем и будучи пойманным на горячем, быстро опустил глаза. Опустил глаза на чужой член. Понял он, что смотрит не совсем туда, куда надо было бы — этому его тоже не учили, — когда хриплый голос задал ему вопрос:       — Хочешь измерить?       За долю секунды у него в голове пролетели варианты действий: извиниться, промолчать и отвернуться, наконец-то застегнуть ширинку, продолжать пялиться. И всё это он отметает прочь взмахом руки, отмахиваясь как от назойливого насекомого.       — Было бы что мерить.       Дверь снова открывается, впуская внутрь парочку учеников, а Чимин, водрузив на лицо ухмылку, застегивает молнию и направляется к раковине. Своего он добился — его заметили. Да только он просчитался и переоценил силу своего неизмеримого обаяния. При последующих встречах, где он пытался сказать слово первым и вставить шуточки про члены, ведя себя, как последний придурок, его одаривали долгим острым взглядом без тени улыбки, который отображал всё отношение Мин Юнги к его личности. Каждый раз, когда Юнги разворачивался и уходил или же пересаживался за другой столик, Чимин давал себе пощечины, а иногда несколько раз прикладывался лбом к стене, не понимая, почему его IQ опускается на сорок единиц, как только этот парень появляется в поле его видимости. Ненавидел он себя и за то, что его вообще волновало чужое мнение о его способах пикапа, а затем разъярялся о том, что ненавидит себя за то, что ненавидит.       Лето дало ему небольшую передышку перед изнуряющим заплывом, потому что с первых чисел сентября началась та самая захватническая кампания по завоеванию сердца упрямого парня, переходящая в полномасштабную войну, так как он впервые встретился с абсолютным безразличием к своей персоне. Чимин не столько интересовался самим Юнги, сколько хотел отыграться за своё уязвленное самолюбие и гордость. Вжать в пол и оттрахать, пока у того не останется сил стонать под ним.       Его отвергали изо дня в день. И Чимин, лёжа в кровати, давал себе слово перед тем, как начать новый день, что не станет более обращать внимание на эту недотрогу, которая чётко аргументировала свои отказы и давала указания, куда ему следует отправиться. Но затем он видел его с партитурами и книгами — неотъемлемая часть его образа — и чувствовал тот самый огонёк внутри, что подпитывал его снова и снова, заставляя возвращаться к исходной точке. Это было не просто желание обладать, а смесь чувств, сливающихся во что-то большее, менее понятное и слегка пугающее, из-за чего Чимин ощущал себя как-то иначе, словно кто-то завладел половиной его тела без его ведома. Осознание вязко пробиралось в его мозг и, когда оно переполнило края, он с ужасом стал смотреть на окружающий мир, не веря, что такое могло с ним произойти.       Он влюбился в Мин Юнги.       Чимин всякий раз отрицал свои чувства, но отрицания заканчивались, как только он переводил на него взгляд. Голова сразу же опустошалась, и он смотрел и смотрел до боли в глазах, а потом сам себе поражался — каким образом его сердце выбрало именно Юнги и как ему теперь жить с этим.       Ему было трудно. Очень трудно. Он стал по-другому смотреть на Чонгука, примерять его чувства на себе и удивлялся, как тот только умудряется держаться и не сходить с ума. Чимина не устраивал такой расклад карт. Он не привык принимать отказы, не привык принимать от них боль. Пытаясь заняться самоисцелением, найти противоядие, он вернулся к старым знакомым, которые были только рады его появлению и в честь возвращения провели его в один из клубов, где он познакомился с парнем по имени Лин. Последнее школьное лето Чимин отдал ему. Долгожданного эффекта это не принесло, хотя он регулярно ходил на оздоровительные процедуры и покидал спальню Лина в обессиленном состоянии. Юнги все равно продолжал маячить перед глазами отпечатанным образом на сетчатке.       — Интересно, я так же действовал на тебя или тебе приходилось куда хуже моего?       Он смотрит в кресло уставшими глазами, воскрешая воспоминания. Возможно ли, что карма имеет его за то, как он отнесся к Джи Сану? Как он бессовестно пользовался им, зная, что тот его любит. Как бы не так. Он продолжит барабанить в закрытую дверь. Может, от его усилий хоть одна трещинка да появится.       В тёплый осенний день, не предвещавший ничего хорошего и плохого, Чимин, пройдясь на цыпочках вдоль стены спортзала, исчез за дверью, оставляя Чонгука нести бремя ответственности и принимать мячи одному. Он взял пачку Marlboro, заранее спрятанную за цветочным горшком и отправился на крышу. Подобное спокойное утро нужно созерцать с сигаретой между пальцев, запоминая прилив умиротворенности, что дают проплывающие облака, которые не успеешь моргнуть и глазом, как соединятся в один сплошной пыльный ковёр и прольют на тебя воду. Чимин открывает скрипящую дверь, морщась от звука, и идёт на облюбованное место, сжимая зубами сигарету. Он сразу замечает, что кто-то, поставив локти на парапет крыши, стоит к нему спиной. Подойдя ближе, он вынимает сигарету изо рта, проворачивая её между пальцами, представляя, что это его волнение.       — Привет, — звучит, как вопрос.       — А, опять ты, — хрипловатый голос лениво растягивает гласные, выдавая равнодушие.       Юнги даже не обернулся, продолжив смотреть вдаль, а Чимин, потоптавшись на месте и набравшись смелости, становится рядом. Стену молчания иногда нарушает ветер или пролетающие мимо птицы. Чимин порывается завязать разговор, но, видя, что на его присутствие никак не реагируют и воспринимают не более, как засохшую веточку для птичьего гнезда, подносит огонёк зажигалки к лицу и затягивается. Струя дыма плывет по направлению к Юнги и рассеивается, столкнувшись с его лицом. Тот едва заметно хмурится.       — Отойди.       — Это моё место, — не поворачивая головы, говорит он.       — Мне плевать, что это твоё место. Отойди, — Юнги отворачивается от новой порции сизого облачка.       — Мне плевать, что тебе плевать на моё место. Сам отойди.       Он уловил краем глаза, что его наконец заметили и посмотрели в упор. Сам он делает вид, что расположившийся пейзаж, стелющийся до горизонта, вызывает у него неподдельный интерес. Юнги бросает на его попытки быть безразличным короткий смешок.       — Надо же, — насмешливо, с чуть приподнятыми уголками маленького аккуратного рта, — куда же, интересно, подевалась вся твоя учтивость и доброжелательность?       — Атрофировалась за ненадобностью.       — Стоит ли мне надеяться на возврат личного пространства и отсутствие тупых шуток?       Чимин прикусывает фильтр от еле сдерживаемого раздражения.       — Надо же, ты мне за полгода не сказал столько слов, сколько за пять минут.       — Всё надеялся, что до тебя дойдёт, насколько ты мне безразличен. Но ты оказался ещё тем идиотом.       Обида, прожигая внутренности, поднимается к горлу. Он проглатывает её и, как ни в чем ни бывало, усмехается чуть кривоватой усмешкой. Ведь не первый и не последний раз ему кидают в лицо отказ, но сейчас почему-то чуточку больнее, чем обычно. Возможно, повлияло то, что на крыше, кроме них, никого больше не было, и никакой школьник не смог бы открыть дверь и вклиниться в разговор.       — Не думаю, что иная тактика помогла бы обратить твоё внимание на меня.       — Ты даже не пытался.       Чимин задержал возле рта руку с сигаретой и в растерянности посмотрел на Юнги, как бы спрашивая, не послышалось ли ему, и правильно ли он только что уловил намёк. Юнги, прислонившись спиной к парапету, сложил руки на груди и уставился на него, рассматривая, изучая, чуть склонив голову набок. Ветер трепал пряди его чёрных волос, а внутри Чимина бушевал смерч, ровняя под горизонт песчаные горы. Он вглядывался в два холодных тёмно-карих колодца на бледном лице, которые плавили его под дуновение прохладного воздуха.       — Что? Неужели так нравлюсь?       Чимин хотел было сказать "даже не представляешь как", но остаток сигареты горячим пеплом прошелся по коже рук, и он отвернулся, чтобы струсить его и сделать нормальный вдох. Юнги делает два шага навстречу. Ещё немного и носки их форменной обуви соприкоснулись бы.       — Давай начистоту: ты мне более чем неинтересен. Ничто в тебе меня не привлекает и привлечь не может. Ты — пустышка для меня. Обыкновенная примитивная пустышка, — видя, что Чимин, сомкнув губы, вцепился в него немигающим взглядом, Юнги и не думает его щадить. — Не принимай близко к сердцу. Уверен, что кто-нибудь другой обязательно тебя утешит. Слышал, ты пользуешься популярностью.       — Слышал? — он проглатывает слюну и говорит не своим голосом: глухо, ниже обычного тона.       — А для тебя это новость? — Юнги поднимает бровь, засовывая руки в карманы брюк.       Что-то невидимое сжимает лёгкие с сердцем.       — Может, тогда скажешь своими словами?       — Что ты — обычная шлюха?       — Именно.       — Уже сказал.       Чимин сдерживает рвущиеся наружу эмоции. Ему не хватает слов, а даже если таковы и нашлись бы, он все равно был бы не способен переубедить его в обратном, доказать свою невиновность, когда правда на самом деле так проста и ущербна.       — Надеюсь, мы друг друга поняли.       Юнги уходит, а Чимин следит за его постепенно уменьшающимся силуэтом, который проглатывается скрипящей дверью. Из глаз против воли брызнули слезы обиды и ненависти к самому себе. Он стискивает руки в кулаки, смотрит на расплывающийся горизонт и наполняется злостью уже к Юнги. Кто он такой, чтобы судить его? Он ничего не знает. Он даже не попытался ничего узнать, но его имя благополучно записано этой рукой с тонким запястьем в графу "отбросы". Неужели он так противен? Да, он делал ошибки и продолжает делать, но почему-то никто из всемудрых, не замаранных, опытных людей не хочет посмотреть на его другую сторону и дать шанс показать себя лучшего, более чистого, сглаженного и мягкого. Почему никто не хочет верить, что он тоже имеет право любить? А окружающие, значит, видят только это, только грязь? Тогда, чем Мин Юнги отличается от них? Наверное, тем, что его примитивность менее заметна, чем у остальных.       Чимин вытирает ребром ладони слёзы, шмыгает носом и берёт с себя обещание никогда больше не смотреть в его сторону.

*****

      Слово, что в силу момента берешь с себя, оказывается иногда нелегко сдерживать. Особенно, если сталкиваешься с объектом, который вынудил тебя это сделать, ежедневно. Особенно эта задача становится невыполнимой, когда оказываешься с объектом на одной вечеринке, где пространство между вами разделяют несколько человек.       Чимин пришёл к старому знакомому, с которым, кроме бесшабашных прогулок и выездов на машине по ночному Сеулу ничего не было. Вечер был посвящён какому-то событию. Чимин не вникал детали. Ему было достаточно обнять Ён Джина, похлопать его по плечу, сказать, как он рад за него, и ему тут же предлагали ещё один бокал спиртного и вели знакомить с тем-то и тем-то. Юнги он увидеть здесь не ожидал. Поэтому пару добрых минут просто таращился на него, будто с головы того вот-вот должна была слететь птица, громко щелкнув клювом. Юнги тоже его заметил, окинул в привычной бесстрастной манере с ног до головы и отвернулся к собеседнику.       Первое желание уйти, второе — напиться. Остановился он на шаткой середине.       В разгар вечера, когда градус в крови повышается, а окружающий мир вводит в ступор: либо ваза плывёт перед глазами, либо летишь ты сам, Чимин потягивает через трубочку второй бокал и даёт себе разрешение подсматривать за ним. Юнги сидит на подлокотнике вынесенного к краю бассейна кресла и пьёт соджу прямо из бутылки, пока парень, занимающий непосредственно сидение, что-то с улыбкой доказывает ему, размашисто жестикулируя рукой. Мин смотрит куда-то в пространство, и по его виду не угадаешь — улавливает он хоть что-то из монолога или он замкнут в своих мыслях. К Чимину переменно подсаживаются парни с девушками и закрывают удобный угол для обзора. Он прикладывается к лиловой пластмассовой трубочке, кусая её, жуя, перекатывая во рту, и пытается посмотреть за плечо собеседника на профиль лица человека, которого он обещал себе выкинуть из головы. Через пару минут он видит, что подлокотник освободился, и внезапность этого невероятного явления отразилось на его лице, да так, что парень с жёлтыми волосами, собранными в маленький хвостик сзади, поинтересовался всё ли с ним в порядке. Чимин проигнорировал вопрос и оставил его компанию, чтобы отправиться на поиски другой, менее приятной. Он не дал бы чёткий ответ, почему вдруг его ноги соскользнули с высокого стула и понесли его черт знает куда и, главное, зачем. Он как всегда руководствовался невидимой силой маятника внутри, который определял его действия, не заботясь аргументами для чего он это делает. Так происходило каждый раз, стоило капле спиртного попасть на язык. Но сейчас, будучи в относительно трезвом состоянии, он вёл себя так, как если бы перешёл за установленную грань своей выносливости дважды.       Он бредет по дому, минуя коридоры и спальни. Жилище Ён Джина впечатляет, хотя, возможно, это впечатление, будто ты идёшь по нескончаемому лабиринту, покинет его ближе к утру, когда похмелье сузит стены до размера монашеской кельи. Минуя комнаты напротив пролёта лестницы, он сталкивается с ним, повернув за угол. В узком коридорчике настенные светильники бросают бледный свет на его лицо, смешиваясь с серым, безликим потоком из высокого окна с правой стороны. Чимин отступает на шаг и слова извинения, предназначенные для незнакомца, за которого он принял его, застревают посередине горла. Юнги никак не отреагировал на то, что его толкнули или он толкнул кого-то. Юнги стоит с прямой спиной, как статуя на постаменте, с бледным ничего не выражающим лицом. Чимину кажется, что ему сейчас кинут нечто оскорбительное, язвительное, после чего он не сможет нормально спать несколько дней, прокручивая в голове пару острых секунд, но, присмотревшись, он приходит к забавному выводу, что Юнги просто пьян. Проведя ладонью перед его остекленевшими глазами, он не может сдержать улыбки. Тем временем Юнги, чуть пошатываясь, подходит ближе и прикасается холодной ладонью к его щеке. Улыбка исчезает, уступая место непониманию.       — Что ты...       Окончание фразы остаётся на чужих губах, которые впитывают в себя последующие, ещё не сформировавшиеся. Вторая ладонь присоединяется к первой, постепенно согреваясь от жара, которым, благодаря смущению, Чимин наполняется от ног до макушки. Он не совсем так представлял поцелуй с Юнги, чьи губы сейчас нежно захватывают его собственные, а затем переносят в покусываниях, облизываниях, по-видимому, долго сдерживаемое желание, ненасытность, из-за чего поцелуй становится глубже, влажнее. Он себе и представить не мог, что этот надменный мудак так целуется. Отдаваясь всецело ощущениям, боясь спугнуть момент, Чимин в то же время не отвергает возможность того, что Юнги не совсем понимает, что делает, и именно это портит долгожданные секунды, о которых он столько фантазировал.       Юнги напирает на него, заставляя делать шаги назад. Его губы отрываются на кратчайшее мгновение, чтобы с новой силой впиться в них, протиснуть внутрь язык, провести им по зубам, очертить линии на языке Чимина. Они доходят в спотыкающемся темпе до двери, и Чимин, нащупав ручку, поворачивает её и открывает. Благо, что внутри никого не оказалось. Времени находить выключатель и рассмотреть обстановку комнаты нет. Он успевает захлопнуть ногой дверь и, сменив роли, подводит Юнги к краю широкой кровати. Где-то на задворках разума, ещё не усыпленный здравый смысл вещает ему по громкоговорителю убираться прочь, уносить ноги и вычеркнуть из памяти нелепый эпизод, но как он может отказаться от такой возможности, когда бледные руки сами тянутся к нему, забираются под футболку и поднимаются вверх по спине, оставляя след мурашек на коже. Смирившись с его непроходимым упрямством, голос меркнет, предоставляя ему самого себя в полное распоряжение.       Верхняя одежда остаётся на полу разбросанными комками. В голове нет мыслей, лишь полная сосредоточенность на внешних ощущениях, он концентрируется на дыхании Юнги: рваный вдох — Чимин ведёт дорожку влажных поцелуев от подбородка к шее, к адамовому яблоку, к ключице; лёгкий полустон — Чимин прижимает колено к наметившемуся бугорку в джинсах между его ног; протяжный выдох — Чимин заменяет колено рукой и прикусывает его правый сосок. Музыка, гремящая на улице, в доме, резонирует в стенах, отдавая толчками бита в висках, и заглушает уханье его собственного сердца. Он не разбирает ни одной строчки, вырисовывая пальцами свои на проступающих рёбрах и впалом животе, спускаясь ниже, туда, где выступает из-под джинс широкая резинка трусов. Чимин поднимает голову и, не отводя взгляд от едва различимых в серой полумгле затуманенных глаз, разделывается с пряжкой ремня, расстегивает молнию, стягивает с него джинсы. Юнги, положив поперёк живота руку, наблюдает за его действиями, чуть склонив влево голову на подушке. Чимин, удобно устроившись в ногах, на пару секунд замирает, рассматривая его под собой. Сомнения накатывают волной, оставляя на песке след от их разговора на крыше, и тут же новая свитком забирает его обратно. Если не сейчас, то когда? Может, это его единственный шанс быть к нему ближе, чем в мечтах. Словно прочитав его мысли, Юнги немного толкается бёдрами вперёд, напоминая о себе. В горле немного пересыхает, а собственный член приносит дискомфорт, приходя в боевую готовность в узких кожаных штанах. К чёрту.       Чимин склоняется над ним, освобождает твёрдый член из плена ткани, сжимает его в своей ладони у основания. Он видит, как Юнги напрягается, но более никакого протеста не следует. Его язык проходится по всей длине, пробуя вкус, затем ещё раз — по узору вен, пока не вбирает его в себя. Он знает, что и как нужно делать. Знает, где надавить языком, когда задействовать нёбо, как расслабить горло, на каком из стонов посасывать головку, какие места более чувствительны к прикосновениям. Знает, что вплетение сильных длинных пальцев в его волосы означает ускорение темпа. И то, как сбивается дыхание, сигнализирует о конце. Пара движений ртом, и Юнги кончает в него, простонав напоследок протяжное хрипловатое "Джун".       "Что блять?!"       Этого он никак не ожидал.       Он давится спермой, откашливается до слезинок в уголках глаз и ровным счётом охуевает. Возбуждение по мановению одного слова улетучивается из него, раня самолюбие и проезжаясь лезвием по сердцу. Пока Юнги отходит от оргазма, закрыв глаза, который Чимин по доброте душевной и от большой любви решил ему предоставить, в голове у последнего пустота наполняется белым шумом. Вот он, сидит перед ним на коленях со стекающей спермой по подбородку, впивается глазами в контур его лица, а в душе вспыхивают эмоции, поглощают друг друга и разрывают его на мелкие части, не желая кому-нибудь уступить. Ему хочется обхватить эту шею руками, стиснуть и смотреть, как он корчится от нехватки воздуха, и также он прекрасно понимает, что не сможет сделать ему больно. Чимин предается моральному внутреннему разложению, поручая себя ненависти и жалости. Он встаёт с кровати, выходит из комнаты и бредёт в ванную, отмахиваясь от любопытных встречных взглядов, усмешек, присвистываний и улюлюканий на его тело и лицо. Он полощет рот, умывается, старательно избегает смотреть на себя в зеркало, и возвращается обратно. Подойдя ближе, Чимин отмечает, что Юнги заснул и желание ударить его, вытрясти из него душу вспыхивает, как фитиль фейерверка, и тут же гаснет. Он натягивает на него белье, укрывает одеялом, а сам садится на пол, прижав к груди колени и положив на них запястья. Трезвость настигла его раньше положенного срока. Он смотрит в окно на раскачивающиеся ветви дерева, и его противостояние слезам с каждой озвученной картинкой в памяти, с каждым новым вдохом Юнги становится всё уязвимее, теряет силы и, когда неприятное пощипывание отдаёт в нос, вывешивает белый флаг, давая сигнал к отступлению, и солёная влага тёплыми ручейками свободно катится к губам. Он запрокидывает голову и закрывает глаза.       — Шлюха. Самая обыкновенная шлюха, — шёпот в темноту.       Невообразимо сильно хочется курить, но пачка сигарет осталась в гостиной, а перспектива пробираться через пьяную толпу ему не улыбается.       Сердце Юнги определённо занято неизвестным ему "Джуном". Его он представлял на месте Чимина, когда использовал его губы, его тело, чтобы приблизиться на малый отрезок времени к тому, по чьей вине Чимину достались крохи, ничтожные кусочки настоящего Юнги, подсовывая лишь оболочку.       Чимин, представляя себе в уме всякого рода пытки над собой, варианты самоубийств, самолично стирая в порошок остатки того, что не позволяло ему окончательно осесть на дно, решает побыть с ним до рассвета. Как предметы обретут чёткость и плотность в зареве света — он уйдёт. Не станет дожидаться, когда Юнги откроет глаза, и в них медленно будет проклевываться обрывки киноленты прожитого вечера, где он достиг своей последней точки, после которой больше презирать, чем он презирал его до, будет невозможно. Он не выдержит его взгляда и провалится сквозь пол, фундамент, все слои земли — прямо к ядру.       Чимин смотрит на его профиль, скользит взглядом по высунутой руке из-под одеяла, но не смеет прикоснуться. Кажется, что Юнги находится дальше, чем самые отдаленные скопления звёзд. Всё, что он может — смотреть и запоминать.       Подобрав футболку, он задерживается у двери, держась за ручку, окидывает взглядом спящего Юнги, который ночью свернулся в клубок, убеждаясь, что сон ещё держит его в своих объятиях. Он уходит, тихо ступая через онемевший дом.       Последующие дни он старается вести себя как обычно, но Чонгук ловит его промахи в фальшивой игре, задавая наводящие вопросы. Если бы Чимин только мог, он бы выложил ему всё на блюдечке и говорил без остановки не один час, но отвернуть от себя единственного друга, посвятить его в свою жизнь полностью, провести экскурсию по его самым стыдливым эпизодам, представлялась немыслимой вещью. Предстоящий экзамен и круглосуточный надзор Чонгука на время отвлекают его от самоистязания и памяти, которая услужливо подбрасывает ему детали тех минут с ним наедине в самые не подходящие моменты. Особенной яркостью она ослепляет его, когда он проходит рядом с Юнги, и он теряется в догадках, силясь прочитать хоть что-то на его лице: помнит ли он или нет? Если он подойдёт и спросит в лоб что-то в духе: "Эй, помнишь, ты когда-то на вечеринке напился в хлам и я решил тебе отсосать? Ты ещё назвал меня чужим именем, когда кончал мне в рот", то вряд ли сможет появляться в школе, предварительно не выпив чего-нибудь крепкого.       Постукивание мела о доску чередовалось со стуком молоточков предположений внутри черепа, которые не давали ему спокойно засыпать не одну ночь, и он, не выдержав, вышел из класса. Поднимаясь по лестнице на крышу, он с сожалением отмечает, что забыл сигареты. До его слуха долетают обрывки знакомой мелодии. Чимин замирает, обуреваемый сомнениями, но всё же делает шаги по направлению к кабинету. У него нет намерений вести с ним разговоры и выяснять то, что и так понятно им обоим. Он хочет его увидеть ещё один раз, перед тем, как их разбросает по университетам, а потом можно спокойно вычищать его из головы день за днем.       Дверь была слегка приоткрыта. Прислонившись к стене, засунув одну руку в карман, он разглядывал его до тех пор, пока пальцы, взяв последний аккорд, не опустились на колени.       — Долго ты будешь там стоять? — Юнги, не поворачиваясь, принялся перелистывать страницы партитуры к началу.       Чимин вздрогнул. Горячая волна разоблачения окатила его тело. Было ли это формой приглашения зайти внутрь или, наоборот, убраться отсюда? Юнги, загнув сверху уголок бумаги, наклонил голову и посмотрел в пол, ожидая, когда же Чимин перестанет метаться между вариантами и выберет правильный.       Дверь, шурша, заезжает по шарнирам в стену. Чимин не сменил позы.       — Привет, — и после неуверенного "привет" ему хочется убежать отсюда как можно быстрее.       Юнги смотрит на него долго, пронизывающе, затем возвращается к нотам, чиркая что-то зелёным карандашом поверх горизонтальных линий.       — Ты надеялся увидеть кого-то другого?       — Нет, — скрип грифеля по бумаге, — я знал, что это ты.       Чимин не находит, чем на это ответить. Он набирается смелости и входит внутрь, закрыв за собой дверь, которая издаёт глухой щелчок.       — Ты что-то хотел?       — Нет.       — Тогда почему подсматривал за мной?       — Мне понравилась музыка, — он делает несколько шагов к столу позади рояля. Его вдруг привлекают стоящие на подоконнике цветы в горшках, хотя они больше напоминают пучки травы, растущие под мостом у реки.       — Вот как, — стук отложенного карандаша на пюпитр, — а я думал, ты пришёл поговорить о том, что случилось на вечеринке.       Чимин в ужасе распахивает глаза. Жар течёт по спине, переходя в руки, охлаждаясь в кончиках пальцев. Он клянет себя за то, что вышел из класса, пришёл в школу и вообще проснулся, но тут же что-то внутри, пытаясь защитить его, тормошит злость, приводит её в действие.       "Ты не обязан оправдываться. Ты никому ничего не обязан. Пускай говорит, что хочет"       Он нервно сглатывает и прерывает затянувшуюся паузу.       — С чего бы мне говорить о ней?       — Может с того, что между нами произошло?       — Ты помнишь? — он оборачивается и смотрит ему в спину.       — Отчасти.       — Если тебя волнует, переспали мы с тобой или нет, то ответ — нет, — Чимин усаживается на стол, берёт в руку шариковую ручку и вертит её между пальцев.       — Извинения бы не помешали.       — Извинения? — ошеломленный подобным заявлением, он переспрашивает, надеясь, что ему послышалось.       — Да. Знаешь, просыпаться практически голым и в засосах в чужом доме — так себе удовольствие, — Юнги повернулся к нему, скрещиваясь с его потемневшим от возмущения взглядом.       — Тогда я жду ответных извинений, так как пострадавшая сторона здесь я. Ты не только первым меня поцеловал и привёл в комнату, но ещё назвал каким-то "Джуном", пока я давился твоей же спермой.       Юнги бледнеет, отводит глаза, а он складывает руки на груди и поджимает губы. Быть вещью, на которую переносят желанный образ хуже, чем быть шлюхой. Так, по крайней мере, знаешь, на что рассчитывать — секс на одну ночь без обязательств, где каждый из партнёров заинтересован в другом не более чем в предмете для удовлетворения потребностей. Но тут он надеялся, несмотря на то, что Юнги был пьян, что видели его, хотели именно его, даже если действиями руководил исключительно алкоголь.       — Я тебя не принуждал, — он холодно взирает на него.       Кто-то проходит мимо двери, из приоткрытого окна слышны звуки отбивания футбольного мяча и редкие переливы птиц в этот погожий день.       — Ты бесишь меня, Юнги, — не скрывая злости, сквозь зубы, дрожа от ярости.       — А я думал, что вызываю у тебя более тёплые чувства, — он встаёт, закрывает партитуру, опускает крышку рояля и направляется к парте рядом с Чимином, на которой лежит его рюкзак.       — Ты всегда такой мудак?       — Если тебе не отвечают взаимностью, значит, сразу мудак? — он засовывает вещи в рюкзак, не поднимая на него глаз.       — Интересно было бы посмотреть, как ты себя ведешь, когда отвечаешь взаимностью. Думаю, Джуну, наверное, повезло с этим.       — Заткнись, — Юнги дернул плечом, остановив молнию на середине.       — Или что? — Чимин съезжает со стола и встаёт рядом.       — Или я тебе врежу.       — О, прошу, не сдерживайся, — притворно услужливо говорит он.       — Чего ты добиваешься?       — Вывести тебя из себя.       Юнги фыркнул, сдвинул язычок замка и, перевесив рюкзак через плечо, двинулся к выходу. У Чимина разом незаметно срывались проводки и тросы, связывающие его речевой канал с мозгом. То, что он неинтересен ему, что его променяли на другого, что он не нужен ему — выбивало почву из-под ног, заставляло дрожать от злости и ревности. Он делал попытки быть нормальным, говорить с ним на обычные темы, как принято у людей вокруг, но всякий раз его отшивали. Он вёл себя как идиот и результат был таким же.       "Почему не я? Почему? Неужели я так омерзителен?"       — Сколько раз в день ты представляешь себе, как он трахает твою задницу? — видя, что он замер на полпути, Чимин, не меняя издевательский тон, продолжил: — Или тебе предпочтительнее быть сверху? Тебя, видимо, утомляет постоянно думать об этом. Возможно потому, что ты для него невидимка. Скучная, серая, угрюмая невидимка. Я прав?       Юнги резко развернулся, пересек между ними малое пространство и заехал острыми костяшками кулака Чимину в челюсть, но удар смазано прошёлся по губе, разбивая её в кровь. Чимин сдавленно засмеялся, наклонив голову. Тыльной стороной ладони он дотронулся до нижней губы.       — Да, ты определённо снизу. С такими-то навыками боя.       — Может, ты уже закроешь рот? Это не твоё дело! Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей личной жизни!       — И ты меня не знаешь, — он смотрит в сверкающие глаза, приоткрытый рот, в его напряженную фигуру. Впервые он задел его по-настоящему.       — Неужели? — Юнги наигранно вскидывает брови. — Тебя "не знают", — бледные пальцы имитируют в воздухе кавычки, — половина выпускников с разных школ. И я не про твои сексуальные похождения.       — Что ты имеешь в виду?       — Твою памятную фотографию.       На секунду Чимин задерживает дыхание, сердце бьётся в горле и кровь сходит с лица. Выходит, что кто-то решил сохранить её. И этим "кто-то" мог быть Сан, который с лёгкостью загрузил бы её снова или отправил бы по почте своим друзьям. Но это было давно. Для него. Всё связанное с Саном он похоронил в прошлом. Никакого значения давешний его проступок, тяга к новому и извращенному, не имел более смысла. Тот год лишился силы держать его в тесных с колючей проволокой рамках саморазрушения.       — И как? Понравилось? — он с вызовом глядит исподлобья. — Наверное, там на фоне приведена брошюра с пунктами, что я из себя представляю.       — Мне плевать, что ты из себя представляешь. Ты обычный ни на что не пригодный назойливый мусор, который суётся не в свои дела и не...       Чимин обрывает его и бьёт точно в нос. Юнги, пошатываясь, отходит назад, жмурясь от вспышки боли, и не реагирует на выпад Чимина, который валит его с ног и прижимает запястья к полу. Ему хочется разодрать его в клочья, стереть в порошок. Он бы стерпел подобное от любого — пропустил мимо ушей, показал средний палец и исчез за поворотом. Но не от него, чьё присутствие разгоняет кровь по венам и воздействует на него хуже, чем гравитационное притяжение. Это слишком больно, но ещё больнее — мириться с потоком чистого безразличия и читать в глазах отвращение.       Он понятия не имел, что бы случилось, не вмешайся Чонгук так вовремя, когда гнев чёрными точками заплясал в глазах.       — Слезь с меня.       Чимин, выдержав затянувшуюся паузу, неохотно, но слушается. Чонгук где-то поблизости, поэтому если он решится придушить Юнги, протесты последнего будут услышаны.       Перед тем как выйти Юнги холодно бросает через плечо:       — Будет лучше, если мы притворимся незнакомцами. Не надоедай мне больше.       Дверь закрывается, оставляя его наедине с собой. В душе рушатся небоскрёбы, все его миры исчезают в клубах грязи и пыли, оставляя ему клочок потрескавшейся пустынной земли, на которой, в пустых скорлупках насекомых копошатся разные мелкие твари.       Он срывается, вымещает своё отражение, свою суть на осязаемые реальные предметы, стараясь освободиться от унижения и отчаяния, не замечая за спиной притихшего Чонгука.

*****

      Он не может смириться с положением вещей и так легко перестать о нём думать. Чимин играет в молчанку с Чонгуком, который не скрывает беспокойства и всячески стучит в закрытые двери. Ему нечего сказать.       Он плохо спит, почти не ест и скуривает дневную смету сигаретного станка, который штампует их. Депрессия приветливо переступает порог его комнаты, укрывает своей накидкой из горечи и боли и садится рядом на стул, терпеливо ожидая, когда же ей предложат чай. Он не выпускает из маленьких сундуков, с которыми явно вышла ошибка с размером, случившееся с ним, не обличает в слова и засоряет мозг всякой телевизионной дрянью, чтобы памятные каналы разомкнулись. И когда глубокие борозды на сердце начинают затягиваться, его снова подвергают проверке.       Он видится с ним чуть ли не каждый день в университете, сталкиваясь в холле, коридорах и общей столовой. Чимин старательно избегает его и начинает понемногу привыкать к установившемуся порядку, порой радуясь, — но ни в коем случае не признаваясь себе в этом, — что Юнги рядом. Он продолжает ненавидеть его и сверяться с его расписанием, чтобы не наткнуться, когда он будет идти на ленту в аудиторию по соседству. Однако...       Его охватывает настоящий ужас, все виды панических атак, пока его сознание пробирается сквозь ступор, чтобы принять и переварить новость, светящуюся шрифтом в ноутбуке. Чимин, вероятно, забыл прийти на утренний обход, где до рассвета раздают порции удачи на грядущий день, или карма заметила неуплату счетов, по которым он не платил, чтобы избежать её, иначе как объяснить то, что прожив почти семестр в относительном спокойствии ему предстояло сотрудничать с Юнги почти две недели один на один? Это означало, что Чимину придётся не только быть с ним в одном помещении, но и говорить. Словами. Он запускает руки в волосы, оттягивает их и обреченно стонет.       Юнги по обыкновению не делает в его сторону лишнего телодвижения. Короткие сухие фразы, отсутствие зрительного контакта и напряженная атмосфера, в которой Чимин без надобности не говорит и слова. На четвёртый день тактика общения со стороны Юнги меняется, и Чимину остаётся только жалеть о минутах, когда он не замечал его и находился на одном уровне с фикусом, стоящем в горшке на столике в углу, хотя того иногда даже поливали.       — Так не годится. Давай сначала. И мне плевать, что ты перепеваешь один куплет двадцатый раз.       — И это ты называешь пением? Мангуст на твоём месте тянул бы ноты лучше, чем ты.       — Что ты вообще здесь забыл? Как можно умудриться запутаться в словах? Ты до сих пор их не выучил? Читать не умеешь? Или у тебя глаза на заднице?       — Ты хрипишь, как старая умирающая утка. Может, тебе стоит пересмотреть факультеты ещё раз?       — Ты знаешь, что при исполнении песни человек должен вкладывать в неё чувства? Так почему у тебя эмоциональной диапазон ёбаной тумбочки?       Он бы мог ответить, послать матом, протащить его голову по семплеру от одного края к другому, но им нужна была оценка преподавателей — Юнги метил на диплом с отличием и не был намерен замарать его с первого семестра, а Чимину нужен был рейтинг успеваемости, чтобы пройти отбор в группу одного профессора, и он во чтобы то ни стало терпел, сводил челюстями, испепелял взглядом и ненавидел его, насколько позволяли силы, но терпел. Дошло до того, что он чуть было не бросил всё, стоя у дверей в студию со сжимающимся сердцем. Внутренний толчок подвёл его к черте, когда ноги сами бы его унесли от чертового микрофона с фильтром и хриплого голоса в динамиках, не упускающего возможности напомнить ему, какое он дерьмо. Но сдаться, значит, проиграть, признать, что он тот, кем Юнги его считает. Он не желал вызывать у него насмешливую ухмылку на свой побег. В глубине, в самых низах души он хотел получить малую толику одобрения Юнги, её микрочастицу. Хоть что-нибудь. При этом обзывая его мысленно мудаком и продолжая мучиться от противоречивых чувств — было приемлемой нормой.       Под конец их работы к ним присоединился одногруппник Юнги в качестве независимого оценщика. Чимин накануне пел, закрыв глаза, чтобы не видеть кислого лица за стеклом, который вплетал его голос в свою музыку. Он старался так напрягать связки, не заботясь о том, что мог их стереть в месиво, чтобы взять эти чертовы ноты. Он думал, что лишится возможности говорить и потянет диафрагму, но все-таки спел, как в последний раз. Чимин был изумлен, что незнакомцу понравилось его исполнение, когда за его индивидуальную манеру брать тональность ему вещали через микрофон прекратить так делать. Он думал, что все его способности и старания не имеют смысла, что он — бездарное ничтожество. Особенно он был окрылен радостью, когда его похвалили, но гробовое молчание Юнги подрезало её до основания, и он вылетел из бетонной утробы университета, захлопнув за собой дверь и давясь плачем.       Летом он нашёл подработку в забегаловке, которой так рад студенческий кошелек: быстро, дешево и питательно. Он развозил заказы целыми днями на мопеде с наклейкой на передней части его ресторанчика, с утра до глубокого вечера, порой беря ночные смены. Лежа в кровати после трудовых часов, под веками мелькали запутанные узлы дорог, ряды кварталов, двери, чужие руки и лица. Он так выматывался, что думать о Юнги не было ни сил, ни желания. Чонгук был через дорогу, стоя за стойкой и пропитываясь запахом кофе. Когда смена Чимина заканчивалась, он всегда шёл через широкие белые полосы и забирал его оттуда, называя кофейным плантатором и прося, чтобы его понесли домой на спине.       Сегодня утро было отличительным от предыдущих. Чонгук взял отгул, и возвращаться назад в комнату он должен был в гордом одиночестве. Чимин сник, понизил энергию и угрюмо смотрел на улыбающихся людей. Весь день он пекся на жаре в пробках и умирал от жажды, отвозя заказанных куриц в последнее их пребывание в этом мире. Он сердился и недоумевал, зачем хотеть в сорокаградусный ад поглощать обваленных в неизвестно в чём туш. Чимин считал минуты до конца смены, лелеял душ, кондиционер и мягкую постель с подушкой. Но чтобы жизнь не казалась ему и без того слишком сладкой, мотор начал издавать странные урчащие звуки под ним.       — Нет, пожалуйста, только не это. Я ведь не так сильно грешил.       Пыхтя на последнем издыхании, мопед протянул пару метров и замолкнул, остановившись возле фонарного столба за целую улицу от назначенного адреса. Чимин повернул ключ несколько раз, но в ответ на его отчаянные действия из выхлопной трубы вырвалось с хлопком черное облачко, а от мотора потянулся, шипя, шлейф белой дымки. Чимин сидел неподвижно, наполняясь бушующим ураганом и в какой-то неопределенный момент взорвался.       — Твою мать! Гребаная консервная жестянка! За что мне это?! Что я делаю не так?! — он пинает ногами в конверсах своего старенького спутника, не подводившего его столько времени и всегда чутко отзывавшегося на его мольбы завестись с третьей попытки, и кричит в черноту неба: — Блять! Блять! Блять!       Он пинает столб, а затем прыгает от боли на одной ноге, держась за другую. В конце концов, он садится на землю, шумно выдыхая через нос. Ему ничего не стоит остаться здесь. Плевать на то, что подумают прохожие. Он заебался. Он устал. Всё против него. Однако мысль, что его босс, разгневанный жалобой клиента, вздумает морально его вздёрнуть, придаёт ему второе дыхание.       Он поднялся, сбросив с головы кепку, и держа в руке пакет с ненавистной курицей, проходит улицу, чтобы попасть к клиенту. Считая окна многоэтажного дома, Чимин сверяет адрес в небольшой записной книжке. Пройдя ворота, нажав кнопку в лифте, кнопку звонка, ему открыл кодовую дверь заспанный парень в белой майке. Чимин цедит сквозь зубы приветствие, обвиняя мысленно этого хмыря во всех своих бедах и отдаёт пакет, борясь с желанием швырнуть его ему в голову, потому что именно ему (именно сегодня) приспичило на ночь глядя есть эту хрень. Спускаясь по ступенькам в чёрном настроении, он замечает, как из припарковавшейся машины выходит Юнги и жмет на кнопку ключа, закрывая её.       "Что ещё мне уготовили боги?" — мрачно, с тенью иронии, думает он.       Их взгляды пересеклись.       — Что ты тут делаешь?       На Чимине не было ничего, что могло его выдать, как доставщика фаст-фуда. Нахохлившись и сунув руки в карманы, он сверкнул глазами в его сторону.       — Тебе какое дело?       — Я тут живу.       — Поздравляю, а я — нет.       — Рад это слышать.       Юнги, не изменяя себе, стирает любые проявления заинтересованности Чимином и проходит мимо. В этот момент из кармана рваных джинсов вырывается музыка, уведомляя о входящем звонке. Он забывает о Юнги и смотрит с удивлением на экран телефона, ведя в сторону значок принятия вызова.       — Привет, хён! Как по...       В динамике раздаётся сдавленный неестественный голос Тэхёна. Чимин сжимает корпус мобильного, слушая, как падение сердца в пятки отдаёт звоном в ушах.       — Что ты сказал? — он шаркает ногой по асфальту, будто это поможет прорвать плотный вакуум воздуха, взявший горло в тиски. — Где он? Куда мне ехать?       Тэхён говорит адрес, на фоне он слышит, как кто-то вызывает медсестру в отделение хирургии, как рядом с хёном скрипит колёсами каталка, позади раздаётся голос отца Чонгука, пытающегося узнать, что с его сыном. Тэхён обрывает связь, а Чимин в оцепенении продолжает держать телефон возле уха, вперившись взглядом в сухой, изжаренный дневным солнцем, асфальт. Звон в ушах продолжается, колебля пустоту в голове.       — Что-то случилось? — Юнги стоит за его спиной на ступеньках у входа и в неуверенном жесте теребит в руке ключи.       — Чонгук, — слова пробираются через спазм горла, он слышит свой бесцветный голос со стороны, не узнавая его. — Чонгук попал в аварию.       — Тебя подвезти?       — Нет, — после пятисекундной задержки он выталкивает ответ, не смотря в его сторону, — это в двух часах езды от Сеула.       Он озирается по сторонам, словно где-то за деревом его ждёт экспресс-транспорт. Шестерёнки в голове начинают приходить в движение, напоминая ему, что в кармане у него всего десять тысяч вон, и он не знает, кто из таксистов даст согласие довезти его до больницы за такую сумму. Юнги, видя его ступор и потерянный взгляд, разблокировывает машину и идёт к ней, бросая через плечо:       — Говори адрес.       Чимин, стряхнув с себя паралич, изумленный, он на ходу говорит ему точку назначения и садится на сидение возле водителя, дрожащими руками пристегивая ремень безопасности.       Всю дорогу до Асана они молчат. Юнги сосредоточен на дороге, а Чимин смотрит на своё отражение в почерневшем стекле, где мелькают движения рук Юнги, ложатся рябью жёлтые отсветы фонарных столбов на мосту и просачивается тревога и беспокойство за Чонгука. Он царапает короткими ногтями рукав футболки на запястье, тщательно загоняя панику обратно внутрь себя, надеясь на лучшее. Как только машина останавливается перед больницей далеко за полночь, он, забыв поблагодарить Юнги за потраченное время, практически вбегает в холл и в два шага оказывается возле поста с дежурной медсестрой.       — К вам сегодня поступил парень. Авария. Где он? — он часто дышит от волнения и, схватившись за край стойки, выжидающе смотрит на девушку в халате.       — Кем вы приходитесь пострадавшему?       — Это так важно сейчас?! Вы, что, не можете просто сказать, где он находится? — её спокойная невозмутимость, готовность стоять в бездействии до конца раздражает его, когда у него от ужаса вскипает всё в душе, потому что близкий ему человек может в любой миг оказаться в прошлом, не пережив ночь.       — Молодой человек, держите себя в руках.       — А не пошла бы ты...       — Чимин!       Знакомый голос не даёт ему закончить. Он оборачивается, не обращая внимание на рассерженную физиономию, восседающую среди папок и листов с бланками, и видит Тэхёна, сидящего на стуле для посетителей.       — Хён.       Он нерешительно подходит со страхом в ногах, отмечая ссутулившуюся осанку, ладонь, под которой тот, по-видимому, до его появления скрывал лицо, а сейчас держит её перед глазами. Но больше всего его поразил взгляд хёна — наполненный страданием, кристальной болью, покрасневший от слёз. Он встаёт ему навстречу.       — Он пока в реанимации. Прошло больше часа, а он ещё там.       — Хён, — Чимин обнимает его, заметив, как нижняя губа Тэхёна начинает подрагивать.       — Он ещё там. И никто ничего не хочет говорить.       Гласные срываются, Чимин чувствует, как плечи хёна непроизвольно дергаются, как его руки, свисающие вдоль тела, теперь сжимают его футболку на спине.       — Я так виноват перед ним, Чимин.       — Не смей себя ни в чём винить, — он отстраняется от него, чтобы посмотреть ему в глаза. — Не дури, хён. Слышишь? Прекрати.       — Нет. Я виноват. Я всё испортил. Я не должен был...       Рыдания вырываются из его рта. Тэхён, в попытках заглушить рваные плачущие звуки, прикладывает ладонь ко рту, но всхлипы становятся лишь громче. Чимин не задаёт вопросов, лишь привлекает его вздрагивающее тело к себе, заключая в объятия, краем глаза замечая Юнги, который стоит неподалёку от них, явно смущенный тем, что не знает, как следует вести себя в сложившейся ситуации.       Он слышит, как раздвигаются двери лифта и поворачивает голову на звук. Оттуда выходит Чон-старший, постаревший лет на десять. Его сердце ухает в груди, замедляя ритм по мере того, как отец Чонгука подходит к ним — медленно, смотря себе под ноги, с поникшими плечами. Предметы вокруг начинают покачиваться и расплываться, а нечто внутри, в темноте, растягивает нить, проведенную через всё его тело, пока посередине она не начинает рваться, обнажая по краям волокна.