13
22 ноября 2019 г., 16:03
Тэхён просыпается посреди ночи от жажды. Ему неохота вставать с кровати и упускать из рук сон, который постепенно тает над ним, но прилипший к нёбу язык решает за него. Он спускается на кухню, приоткрыв один глаз, выпивает стакан воды из-под крана и возвращается назад. В доме тихо, из открытых окон пробирается в глубину комнат стрекотание цикад. Подойдя к своей спальне, слух улавливает тихий плач и стоны. Тэхён оборачивается и прислушивается к звукам, исходящим из двери напротив. Он стоит в тёмном коридоре, не зная, что предпринять, так как младший брат до сих пор не простил его за разбитую статуэтку, и он теперь обрабатывает каждую мысль по нескольку раз, прежде чем что-то сделать или сказать.
Чонгук вскрикивает за стеной. Тэхён, поколебавшись, идёт на поводу у беспокойства. А если что-то случилось? Замкнутость младшего не позволит потревожить взрослых и сказать, что ему плохо. Он тихонько отворяет дверь и всматривается в узкую щель, но ничего не видит. Тэхён делает неуверенные шаги к кровати. Чонгук, скрытый под одеялом, мечется под ним, бормоча что-то невнятное. Всего лишь сон. Утешенный этим, Тэхён идёт к выходу, как вдруг Чонгук вскакивает с криком, отбрасывая одеяло в сторону и шумно дышит вперемешку со всхлипами. Заметив замершего Тэхёна, он снова кричит и отползает к спинке кровати, приняв, по-видимому, его силуэт за то, что пришло к нему во сне.
— Это я, Тэхён, — он приближается к нему, выставив вперёд руки. — Всего лишь я.
— Что ты тут делаешь? — спрашивает он заплаканным голосом.
— Я услышал крик. Подумал, тебе нужна помощь.
— Нет, не нужна. Я ведь говорил тебе не приближаться к моей комнате, — бросает он грубее, чем нужно, натягивая одеяло до подбородка, и поворачивается демонстративно к нему спиной. — Уходи.
Тэхён слушается, но на пороге смотрит с грустью на его спрятанное тело в лунном свете.
Через ночь всё снова повторяется. На этот раз он слышит, как младший зовёт кого-то по имени, но не разбирает слов, а потом тишина разрывается воем. Он врывается в спальню, залезает на кровать и тормошит его за плечи, пытаясь разбудить. Чонгук закрывает лицо руками, изворачивается, силясь уклониться отчего-то или кого-то, но услышав голос Тэхёна, застыв на секунду, в порыве крепко обнимает его за шею, продолжая плакать в плечо. Тэхён обескуражен и растерян. Чонгук уткнулся ему в ключицу. Он выражал собой одиночество, ранимость, покинутость, словно ещё одна дополнительная секунда, и мираж, насыщенный страхом, прорывающимся из его подсознания в мир осязаемых вещей и предметов, проглотит его и кинет во мглу бесконечной ночи. Выдержав рассеянную паузу, Тэхён прижимает его одной рукой к себе, а другой неловко гладит по голове.
— Это был сон. Просто сон. Ну-ну, не плачь, — слова, сказанные утешительным ласковым голосом, возымеют действие, и плач постепенно прекращается.
— Не оставляй меня одного, — Чонгук, в страхе, что его сейчас оставят, усиливает хватку, сжимая его в объятиях.
— Не оставлю, — Тэхён хлопает его по плечу и немного отстраняется. — Я побуду здесь, пока ты не заснешь.
Чонгук верит ему. Он ложится рядом с младшим, который сворачивается в клубок и упирается головой ему в грудь. Тэхён не убирает с его плеч руку, продолжая обнимать. Дыхание Чонгука становится глубже и равномернее. Он гладит его по волосам, смотрит в окно за его спиной, где ночь с каждой минутой становится бледнее, и не замечает, как сам отдаётся во власть новых сновидений.
Тэхён отныне старается прислушиваться к тишине. Он следит за стрелкой на прикроватных часах, переменно нажимая на кнопку сверху, подсвечивая циферблат. Дождавшись, когда стрелка перевалит за три утра и, не услышав ничего, кроме сверчков, он со спокойной душой засыпает. Недостаток сна сказывается на нём, и потерю он восполняет днём, вызывая у матери вопросы. В ночи, когда Чонгуку снятся кошмары, он всегда приходит, будит его и засыпает в его кровати, не выпуская из объятий. Наутро младший даже не смотрит на него, скрывая смущение и стыд под маской равнодушия. Он делает вид, что до сих пор ненавидит его за морского конька, но — Тэхён чувствует это — лёд пошёл трещинками, обещая в будущем превратиться в расщелины и распасться на тающие осколки.
— Не приходи ко мне больше, — Чонгук лениво перемешивает ложкой в тарелке хлопья с молоком, не смотря на Тэхёна, который сидит в квадратных очках напротив.
— Почему?
— Потому что я сам могу о себе позаботиться.
Тэхён хочет ещё кое-что спросить, но младший неожиданно бросает ложку, встаёт и уходит из кухни.
Придерживаться желания Чонгука тяжело для него. Он знает, что младший не спит после пришедших ужасов, он представляет себе, как его маленькие ручки заворачивают тело в одеяло, и он дрожит, видя в углах темноты то, чего нет. Он так же не спит, встречая лиловую линию рассвета, стискивая край подушки, когда слышит его всхлипы. Иногда в сильные ночи, в которых Чонгук кричит во всю мощь лёгких, просыпаются даже родители — отец Чонгука распахивает резко дверь и не отходит от него ни на шаг, держа его у себя на коленях и вытирая слёзы. Они волнуются за него, но что-либо предпринять и решить проблему не могут, так как не знают причины, хотя по обеспокоенным глазам отца можно догадаться, что тот понимает куда больше, чем остальные. Тогда Тэхён снова решает нарушить запрет, несмотря на то, что утром два чёрных глаза будут прожигать его до дыр. Ведь Чонгук сам не отпускает его, не прогоняет злыми словами, оголяя себя, показывая свою незащищенную сторону, полную уязвленных мест.
— Уйди.
Тэхён не выпускает его из объятий, сидя на кровати, в то время как Чонгук приложился лбом к его плечу, опустив руки вдоль тела.
За окном льёт дождь, ветки растущего под его комнатой дерева с распушенной кроной, на которой недавно зелёные сочные листья съежились до коричневого хрустящего состояния, трутся об стекло, стучат в него под аккомпанемент падающих слез строгой угрюмой осени.
— Я не могу оставить тебя.
— Уйди, — устало, бесцветно, с частицей обреченности.
— Позволь мне остаться, — Тэхён крепче обвивает его руками, прижимаясь щекой к его виску.
— Почему ты не ненавидишь меня?
— Зачем мне тебя ненавидеть?
— Я ведь сделал тебе больно.
— Я тоже.
Чонгук трет кончик носа о ворсинки его синей пижамы. Они сидят какое-то время молча, слушая шум ливня.
— Она была тебе очень дорога? Та статуэтка?
— Мне её подарила мама, когда я был совсем маленьким.
Тэхёна захлестывает стыд. Он не сможет исправить свою ошибку, предоставить замену вещи, которая была бесценна для её владельца. Он отобрал нечто поистине важное и значимое для младшего брата, который, вероятно, только к ней и испытывал свою непосредственную детскую любовь, так как даже для своего родного отца Чонгук оставался закрытым и нелюдимым.
— Прости.
Чонгук не отвечает.
— Ты можешь меня ненавидеть. Я заслужил.
Чонгук глубоко вдыхает его запах, а затем медленно выдыхает, — словно обессиленный человек, уставший слышать одну и ту же чепуху каждый день — через ткань пижамы, прикрывающую его ключицы, по-прежнему не отвечая. Тени дождевых дорожек с окна пробегают чёрными змейками по их телам и лицам.
— Дурак, — спустя минуту Чонгук бубнит себе под нос.
— Почему?
— Ты часто позволяешь другим себя ненавидеть?
— Но ведь я действительно виноват.
— Верно, — он высвобождается из плена его рук и ложится на полюбившуюся половину кровати: ближе к окну, дальше от двери.
Тэхён беспомощно и потеряно смотрит на него, не зная, что сказать. Да и стоит ли что-то говорить? Он аккуратно, будто Чонгук может передумать и выгнать его, пристраивается рядом на подушке, глядя на его взъерошенный затылок в темноте.
Писк приборов отдаёт в уши. Белые занавески, белые стены, белое покрывало, укрывающее его тело, белые прозрачные трубки, идущие внутрь его тела, питающие его, уменьшающие боль, — они все режут по красноте уставших глаз, которые пекут из-за высохших слёз. Вокруг всё такое быстрое, стремительное, проходящее мимо него. За стенами палаты снуют по коридорам врачи и медсестры, борясь за чужие жизни в ущерб своей, пока его собственная заключена в этих четырёх выбеленных стенах, разделяя с ним минуты. Он сжимает его неподвижную прохладную безвольную руку, то переплетая с ним пальцы, то просто держась за ладонь. Он спит. Пока что спит, успокаивает он себя, надеясь, что однажды его глаза откроются.
Тэхён не подаёт виду, что сразу засёк его, как только повернул за угол здания. Младший конспирируется как может, но он безошибочно сумел определить характер его шагов: пружинистый, ловящий под подошвы кроссовок каждый камешек. Он ловит его на слежке за собой уже третий раз, пряча улыбку и продолжая идти по дороге, не сбавляя темп. С новым пришедшим утром он замечает, как агатовые глаза напротив искоса наблюдают за ним, пока его мать поторапливает их уплетать завтрак быстрее и выпивать стакан овощного сока, от которого их на пару выворачивает. Он не знает, что Чонгук хочет выяснить — ведь его распорядок дня до тошноты однообразен. Сегодня у него выходной, и он идёт в бассейн, в который записала его мама, чтобы укрепить его хлипкое здоровье. Чонгук может подождать его на лавочке в окружении садовых кустов или уйти, но присутствие младшего, когда он ведёт себя в такой роли, и забавляет, и придаёт радость. Проплыв пару дорожек вдоль бортика, Тэхён ощущает усталость — недосып сказывается и на школьной успеваемости — и, выйдя из здания с мокрыми кончиками волос, с огорчением замечает, что Чонгука нигде нет. Он озирается по сторонам с досадой в душе и пустотой в груди, образованной из-за развеянной возможности быть с ним ближе, чем дома за семейным ужином или за просмотром телевизионных передач, потому что в такие дни этой самой близости ищет сам Чонгук. Пройдя пару метров, он видит его сидящим на бордюре с прутиком в руках, вырисовывающего что-то на пыльном клочке земли. Тэхён подходит ближе и, нависая над ним, смотрит через плечо на бессвязный абсурдный рисунок, если тот таковым являлся на самом деле.
— Что ты делаешь?
Чонгук от неожиданности подскакивает и выпускает ветку из пальцев. Он кидает на Тэхёна испуганный взгляд и быстро отворачивается.
— Ничего.
— Долго ждёшь? — он присаживается рядом с ним, беря прутик в пальцы, и дорисовывает свои линии и петли.
— С чего ты взял, что я жду тебя?
— Тогда что ты тут делаешь?
Взгляд младшего бегает, ища ответ, кончики его ушей розовеют, а Тэхён пытается скрыть улыбку.
— Тебе какое дело? — наконец вспыхивает Чонгук, хмурясь и поджимая нижнюю губу.
— Никакого.
Они так и сидят в тени, отброшенной высотным домом перед дорогой, не нарушая момент походом домой. Тэхён рассматривает проезжающие машины, а Чонгук лениво ковыряет носком обуви землю.
— Хочешь в следующий раз пойти со мной в бассейн?
— Нет.
— Почему?
— Я не умею плавать.
— Я научу тебя.
Чонгук смотрит на него настороженно, без улыбки. Взгляд младшего скользит по его лицу и вновь возвращается к глазам. Отвернувшись, Чонгук старается придать тону небрежность.
— Я не люблю воду.
— Боишься плавать?
— Нет! — он воспринимает слова Тэхёна как оскорбление, насмешку.
— Тогда почему бы не попробовать?
Чонгук обнимает колени и упирается в сложенные руки подбородком. Тэхён внимательно следит за ним, терпеливо ожидая ответ, но ему и не думают ничего объяснять. Его сводный брат сложный, недружелюбный, покрытый защитными слоями, вечно отталкивающий каждого, кто переступит установленную черту его небольшого социального радиуса. Проблема общения становится более запутанной, когда Чонгук не может признаться себе и другому, что ищет это самое общение. Тэхён поднимается и протягивает ему руку.
— Пойдешь со мной домой?
Его сверлят взглядом пару секунд, а затем отбивают его руку тонкой кистью. Чонгук встаёт и проходит мимо него неторопливым шагом, таким, чтобы он смог его догнать и пойти рядом.
Через неделю Тэхён приходит вместе с Чонгуком, выбрав время, когда в бассейне практически никого нет. Чон-старший за ужином предложил ему ходить на занятия со старшим братом, — но сказано этот было так, словно во мнении сына он не нуждался — и ледяная тишина от Чонгука послужила всплеском ладоней главы семьи, знаменующим, что решение принято.
Тэхён тактично отводит взгляд в сторону, когда Чонгук выходит в одних плавках, обнимая себя руками за плечи — его тело покрыто шрамами различной длины. Некоторые идут наплывами, некоторые по краям стягивают кожу, другие блестят перламутром и выделяются по цвету. До сегодняшнего дня он видел его обнаженное тело мельком: когда Чонгук пытался достать что-то сверху и его футболка задиралась или когда он переваливался через подлокотник кресла, чтобы взять свою игрушку, так как ему было лень обходить его, но сейчас он мог рассматривать каждый шрам, чего, конечно же, не делал. Тэхён опускает глаза на мокрую кафельную плитку, когда он поворачивается к нему спиной. Он не хочет представлять себе, откуда они могли взяться, кто или что смогло оставить такие следы. Возможно, думает он, что все эти рубцы напрямую связаны с его кошмарами. Знает ли его отец об этом? Знает ли он причину? И как он решил отправить сына в общественный бассейн, где посторонние могут глазеть на него? Возможно, действуя таким образом, его отчим думал, что это поможет Чонгуку преодолеть самого себя, забыв учесть маленький пунктик, который может отдалить его сына на несколько тысяч световых лет от него и нанесет травму куда большей той, что гложет его до сих пор.
— Сколько здесь метров глубины?
— Два.
Чонгук с опаской смотрит на хлорированную воду, словно та примет облик монстра и утянет его на дно.
— Тебя никто без страховки одного туда не пустит. И я буду рядом.
Но напряжение брата он так и не сумел перебороть. Чонгука сковывает тянущая невесомость. Он барахтается в воде, стоит ему отпустить край бортика. На нем оранжевые надувные рукава для плавания, которые не дадут ему захлебнуться, но младший даже слышать об этом не хочет, упрямо приклеиваясь к найденной опоре. Тэхён подплывает к нему, откидывая мокрые волосы со лба.
— Попробуй отплыть хотя бы на чуть-чуть.
— Нет, мне и здесь хорошо.
Его губы дрожат, тело покрыто гусиной кожей. Тэхён интуитивно понимает, что он боится, он в полном ужасе.
— Возьми меня за руку.
Чонгук косится на его смуглые мокрые пальцы.
— Не буду я этого делать.
— Трусишь? — и добавляет, увидев, как лицо младшего моментально закрывается: — Обещаю, что не отпущу.
Поколебавшись, Чонгук с неохотой слабо отталкивается от бортика и хватается за его руку. Оказавшись на расстоянии одного метра от спасительного остова, бултыхая ногами пустоту под собой, он цепляется за его плечи, шею, в страхе, что вода поглотит его с головой. Тэхён ждёт, когда Чонгук привыкнет и успокоится.
— Попытайся расслабиться. Эти штуки на руках не позволят утянуть тебя на дно.
Долгих десять минут он борется с его напряжением и скованностью, пока не одерживает первую победу — Чонгук с его помощью даёт перевернуть себя на спину. Тэхён поддерживает его сзади, подбадривая и не ослабляя хватку, так как стоит ему отстраниться и Чонгука сразу разбирает паника. Затылок младшего упирается в его грудь, брызги от его пяток, взбалтывающих воду, летят ему в глаза. Под конец Чонгук настолько свыкся, что не хотел вылезать из воды и, пересилив упрямство, гордость, свою отчуждённость, просил Тэхёна проплыть ещё одну дорожку с ним на спине впридачу.
Он не спрашивал о шрамах, не заострял внимание на них, лишь изредка проводил пальцами по их бороздам, наслоениям, матовой поверхности, когда держал его за предплечья, поддерживал положение на животе или касался участка кожи на спине. Чонгук, казалось, не придавал этому значения, только вздрагивал, если он неожиданно решал переместить руки.
— Можно поспать у тебя?
Чонгук стоит в дверях с прижатой к груди подушкой и робко переминается с ноги на ногу. Тэхён, разбуженный внезапным стуком в комнату, сонно щурится на его сереющий в лунном свете силуэт.
— Да, заходи, — отогнув край одеяла на другой половине кровати, сказал он.
Такой Чонгук выбивает у него почву из-под ног, и он не знает, как ему вести себя с ним, словно перед ним другой человек.
Он забирается к нему, ложится рядом, держа условную дистанцию между ними. Его лицо обращено к нему, и в темноте он видит, как его чёрные глаза отдают блеском.
— Снова кошмар приснился?
— Да.
— Я не слышал, чтобы ты кричал.
— Он отличался от предыдущих.
— Чем?
— Он был… какой-то тихий.
— Тихий?
— Там ничего не происходило, но именно это меня и напугало.
Их голоса разносятся шёпотом в ночи. Тэхён различает размазанные тенью черты его лица, поворот головы, бледность запястья, когда он трёт нос.
— А что тебе обычно снится? — впервые он осмеливается задать ему вопрос.
— Я обычно не помню деталей. Так, обрывки.
— Но что-то же заставляет тебя бояться.
— Да, но я не вижу, что это.
Голос Чонгука слабеет, и Тэхён понимает, что того сейчас заберёт сон. Он натягивает одеяло ему на плечи и придвигается ближе, чтобы обнять.
Он начинает путать дни и числа, просиживая каждую дозволенную минуту рядом с ним, всматриваясь в его закрытое кислородной маской лицо и чувствуя, как обороты большой стрелки замирают в этой палате. Отец просит его хоть что-то поесть и, когда он снова отказывается, требует, чтобы он отдохнул, но сон к нему не идёт, а если мозг все же отключает его от питания, он забывается тревожными сновидениями, в которых он отпускает его, не видя при этом. Он ищет его там, в стертых цветах, но не находит.
Тэхён замирает на пороге комнаты Чонгука, удерживая в плену дверную ручку. Он вошёл без стука, и, возможно, благодаря этому он мог теперь наблюдать, как за пальцами младшего тянутся тонкие кровавые царапины на левой лопатке; как он, извернувшись, дерет ногтями снова и снова одно и то же место, словно пытаясь избавиться от порции оставленного яда мерзким насекомым. На правой лопатке виднеются развороченные царапины, окаймленные рваной полосой засохшей корочки. Всё это смешивается с выпуклыми шрамами размером с деревянную щепку, заостренную на конце.
— Что ты делаешь? — стараясь подавить ужас в голосе и сохранить относительное спокойствие, спрашивает он.
Чонгук резко оборачивается напуганный внезапным вторжением. Его ногти продолжают впиваться в кожу, а все слова ложных оправданий лопаются пузырьками где-то посреди горла. Напряжение, паника, стыд, — он с оцепенением ждёт, когда Тэхён откроет рот и позовет наверх отца. Но Тэхён проходит внутрь и закрывает за собой дверь, не отрывая от него взгляд, будто он может в любой момент испариться, а внизу живота скручивается противный склизкий комок.
— Гуки?
— Я. Я... Это просто... — брат под его пристальным взглядом рассеянными движениями притягивает к себе комковатую футболку и силиться ею прикрыться. Он не смотрит на него. Его подбородок опущен, глаза скрыты за вьющейся челкой. — Не смотри.
Тихо, сдавленно, с каким-то налётом злости и неудовольствия.
— Что случилось, Гуки?
Он присаживается рядом на кровать, не касаясь его.
— Ничего, — знакомая упрямая нота, закрывающая перед любым массивную исполинскую дверь его души.
— Тогда как ты объяснишь это? — он кивает на белую футболку, в которую чернеющими смазанными узорами въелись капли крови.
— Наверное, у меня аллергия на что-то.
Тэхён долго смотрит на него, чего, как он прекрасно знает, Чонгук не любит.
— Я не верю тебе.
— Это моё дело. Не лезь, — сквозь зубы.
— Если ты не скажешь, то отец узнает об этом.
— Ты не посмеешь! — вспыхивает злостью младший. Он вскидывает голову и буравит его чёрными глазами.
— Давай проверим.
Тэхён делает вид, что встаёт с намерением пойти к отцу, но Чонгук берет его за локоть обеими руками и рывком тянет назад. Прохладные пальцы, липкие на подушечках от крови, стискивают его руку. Тэхён смотрит сверху на его склоненную голову, острые лопатки, которые торчат, как маленькие неразвитые крылья ангела, и сам того не осознавая, тянется к его волосам. Рука ложится легко, слегка ерошит и без того всклокоченное воронье гнездо, зарывается пальцами в спутанные пряди. Он прижимается своим подбородком к его голове, губы пробуют на ощупь эти непослушные волосы, которые пахнут ноткой цитруса и щекочут нос.
— Гуки, — и это мягкое, открытое для всего, что бы ни прозвучало сейчас в этой комнате, "Гуки" пробивает брешь в отчужденности и диковатости, которой Чонгук огородил себя, укрепив для прочности высокими стенами обозленности на всех.
— Я не знаю... Я не знаю, почему я это делаю, — он дрожит, когда Тэхён обнимает его и привлекает к себе.
— Чего ты боишься? — тело под его руками трясёт, как в лихорадке, и, думая, что это сможет его успокоить, он осторожно гладит его по голове.
— Не знаю.
И оба понимают, что Чонгук врёт. Может, не вполне осознавая, но подспудно младший знает, что заставляет его такое с собой делать, и он никогда не скажет Тэхёну правду.
— Обещай мне, что если снова начнёшь... — он умышленно обрывает предложение, — иди сразу ко мне.
— И что ты сделаешь?
— Я просто буду рядом.
Чонгук поднимает голову, сталкивается лбом с его подбородком, слегка морщится и устремляет на него пристальный взгляд.
— И почему это должно помочь?
— А почему бы и нет?
На Тэхёна смотрят с сомнением несколько секунд, затем зрительный контакт разрывается, и Чонгук позволяет себе расслабиться в его плену. Дрожь постепенно тает, унимаясь с каждым вдохом.
Возможно, что именно в тот самый момент они столкнулись своими душами в бесплотном пространстве, становясь ближе, притягиваясь вне законов физики, и даже при разъединении частицы их света останутся внутри друг друга, рассеиваясь между слоями таких разных характеров, въедаясь кислотой в саму сердцевину памяти.
Ржаное солнце падает на кожу его рук косыми лучами. Линии на кардиомониторе не изменяют своей ритмичности и изгибов. Он всё ещё спит, спрятавшись в самых дальних уголках подсознания, укрытый под надёжным покровом комы. Снится ли ему что-нибудь? Слышит ли он, как иной раз Тэхён тихо зовёт его по имени? Чувствует ли он прикосновения его рук? Тэхён следит за растворением заката из неудобного стула со скрипящей спинкой.
Ему обещали, что он скоро вернется. Но захочет ли этого сам Чонгук?
Пока реальность размывали в мутные побеги неопределенность и страх, он предавался рваным картинкам, насыщенным от плотности чувств и остроты красок. Они захватывали его, крутились волчком, показывая одно и то же, накладывались ассиметричными поверхностями и путали сознание, выуживая вопросы: «было ли это на самом деле?», «эти ли слова звучали или я их выдумал?», «кто был первым — я или он?».
— Дурак.
— Эй, мелкий! Я вообще-то твой хён!
— Вдвойне дурак.
Чонгук стоит над ним, придерживая рукой свои рабочие школьные тетради, пока он сидит в песочнице и пытается вытряхнуть песок из волос. Он закусил щеку изнутри, смотря на младшего брата, чей взгляд был хмурым и острым. Наверное, со стороны может показаться, что он тут младший, а не наоборот.
— Тебе помочь найти вещи?
— Нет, не нужно, — он раздражен, и невольно эта частица его покореженного дня переходит на Чонгука.
Тэхён провел взглядом взметнувшуюся с ветки дерева птицу, а потом перевел внимание на асфальт в мелких трещинках, скрывая в наклоне головы то, насколько неприятно ему теперешнее положение и что его унижение кричит в каждом предмете вокруг. Он стряхивает с пиджака пыль с песком, вперемешку с частицами сухих листьев.
— Кажется, твой важный конспект где-то среди веток качается.
Чонгук следит за его движениями чуть приподняв брови, показывая всем видом, что Тэхён в его глазах выглядит слабым и хлипким, что он не понимает, как можно быть таким, какой он есть.
— Я сам справлюсь, — он избегает встречаться с ним глазами и осматривает детскую площадку в поиске знакомых очертаний своих вещей, которые его новые одноклассники разбросали повсюду ради забавы.
— Почему ты не дал сдачи?
— Я не успел сориентироваться, — его уши краснеют от того, что, будучи старшим, он должен оправдываться.
— Ложь.
Тэхён вспыхивает и съеживается, втянув голову в плечи.
— В смысле?
— Я знаю, что они окружают тебя почти каждый день.
Он растерянно смотрит на брата, краснея ещё больше. Он видел. Он знал. Тэхён запускает пальцы в песок, сжимает его, а песчинки просачиваются через перепонки пальцев так же, как и сдерживаемая влага, которая, в конце концов, мочит глаза солью. Обида прокалывает сердце, и тут же он гонит её мысленно прочь. Что бы младший сделал? Заступился? Смешно. Рассказал бы родителям? Хуже и не придумаешь.
Чонгук садится на корточки перед ним и проводит ладонью по щеке, в паре миллиметров от ссадины. Тэхён поднимает голову и смотрит на брата, который изучает повреждение на его лице, нежно касаясь подушечками пальцев вокруг ссадины, проверяя её на припухлость. В чёрных глазах заботливость перемежается с гневом, со скрытым запалом пороха, который тот держит под контролем. Тэхён неотрывно смотрит на него, ощущая защиту, тепло и что-то ещё, не совсем понятное, но отдающее налетом горечи. Что-то странное, покорёженное, не вписывающееся в рамки его души. Это "что-то" вспыхивает плотным светом, каждый раз, когда Чонгук переходит за условленный порог — даже столько лет спустя он держится черты,— становится ближе, чем обычно, позволяет себе быть ближе рядом с ним, и Тэхён не знает этому название. Даже сейчас, смотря на младшего брата, видя его родинку на нижней губе, складку между насупившихся бровей, он не может дать точное определение смеси чувств внутри.
— Надо обработать, иначе можешь инфекцию получить.
Чонгук встаёт, поднимает разбросанные вещи и отвлекает Тэхёна от полного погружения в собственные мысли.
— Тогда что о тебе говорить? — он фыркает, становится рядом с Чонгуком, отряхивая штаны от песка. — Только листья с деревьев и прикладываешь.
Чонгук демонстративно закатывает глаза и идёт к развевающейся тетради на ветках дерева.
Подходя к дому, Тэхён просит ничего не говорить родителям, и младший без всякого удовольствия соглашается. Соглашается и в последующие разы, молча обрабатывая мелкие ссадины на его теле точно так же, как когда-то, аккуратно и в упрекающей тишине, Тэхён наносил ему мази на спину, потому что в тот туманный период Чонгук не мог остановиться, пока полностью не удостоверился, что его действительно никто не бросит, пока он не поверил ему.
*****
— Ты решил полностью забрать себе мою кровать, верно? — Тэхён, держа в руке влажное полотенце, стоит над младшим, который, довольно улыбаясь, прижимает к своей груди его подушку. — Ты возражаешь? — Ещё бы! Он бросил ему на лицо полотенце и спикировал в центр кровати. Чонгук успел перекатиться к краю, продолжая сжимать в руках подушку в наволочке в мелких спелых персиках. — Может, подвинешься? Я сейчас грохнусь на пол, — младший толкнул пару раз его пяткой по голени, и Тэхён послушно уступил половину. В комнате приглушенно горел ночник, освещая на столе раскрытые тетради и книги и бросая отражение на черноту окон. Кроме их дыхания не было слышно больше никаких звуков. Они не смотрели друг на друга, лишь на потолок. Тэхён не догадывался, что разделявшее их пространство — суженное до таких размеров, что ворсинки на их пижамах соприкасались, цепляясь друг за друга поверхностно, самую малость, — было куда более тесным прикосновением для Чонгука, как если бы старший решил бы его обнять или сцепить его тело, применяя свой захват. Чонгук не знал, что в эти мгновения, когда весь бурлящий поток людских эмоций и череды обстоятельств за фасадом дома, который забирает их минуты, вовлекая в саму жизнь, остаётся позади, Тэхён пытается жадно впитывать время, проводимые рядом с младшим братом, не упуская ни одной капли. Он подолгу не ложится спать, сопротивляясь тяжести неведомой силы, что закрывает его веки, и смотрит в темноте на Чонгука. И сегодня он также постарается продержаться подольше, если Чонгук решит остаться. — Как тебя не тошнит от бесконечной зубрежки? — Кто-то ведь должен помочь тебе закончить школу. — Это ты меня сейчас назвал безнадёжно тупым? Тэхён приглушенно смеётся. — Ни в коем случае, — он выставляет руки вперёд, защищаясь от атаки подушкой. После минутной потасовки, Чонгук, шумно выдохнув, с оттенком упрека говорит: — Мы редко видимся. — Знаю, прости. — Даже по выходным. — Гуки, мне скоро сдавать экзамен. Ты должен понять. Для меня это важно. — Я понимаю, — но на самом деле Чонгук отказывался принимать любые аргументы Ему было нужно, чтобы хён давал ему чуточку больше внимания, чем остальным, как это было раньше. Как это было до старшей школы. — Хочешь, пойдём в парк на следующей неделе? — Тэхён повернулся к нему, смотря на размытый абрис его профиля. — Это точно или будет как в прошлый раз? Тэхён закусил щеку изнутри от воспоминания, где он перечеркнул весь воскресный день в последнюю минуту и лицезрел неделю угрюмое выражение лица Чонгука, который на его поступок не высказал абсолютно ничего. — Обещаю. Если бы Тэхён знал, что это будет последний день, который они проведут вместе, только друг с другом, он бы не отходил от него с самого рассвета и не бросил бы вечером одного в комнате, отправляясь к лучшему другу, чтобы утешить того после разрыва с девушкой, с которой все равно бы ничего не получилось. Но он не знал.*****
Чонгук спит напротив его двери в своей постели. Он надеется, что младший спит. Тэхён ворочается в кровати, меняя положение тела, но это так и не помогло избавиться от назойливых мыслей, жужжащих под черепной коробкой. Он чувствует, что провинился перед братом, хотя последний на этот счёт ничего не сказал. Чонгук никогда не говорит и не жалуется ему, он никогда его ни в чём не упрекает — только сожмет губы и отведет взгляд. И все же с его младшим братом что-то происходило. Он винил себя за то, что не мог уделить ему время, поговорить с ним как раньше, но также эгоистичная часть его личности надеялась, что Чонгук простит его и всё уладится само собой. К сожалению, он понимал, что когда дело касается Чонгука, словосочетание "уладится само собой" само по себе нелепо. Поэтому он поворачивался спиной к двери, спиной к окну, лицом обращался к потолку, а образы окровавленных царапин на спине, плечах и лопатках представлялись ему в темноте с резкой чёткостью, проявляясь на экране его воображения. Сегодняшний вечер был одним из немногих, когда он решил отложить постоянную зубрежку на недалекое "потом" и провести жалкие крохи времени с младшим. Но затем ему зачем-то понадобилось войти в спальню Чонгука, и вот теперь он не может заснуть. Лежит и перебирает всевозможные варианты, что же могло так подействовать на Чонгука, что это повторилось вновь. У него впервые появился друг, и Тэхён был рад. Немного огорчен тем, — хотя правильнее сказать, что это вызвало лёгкий налет грусти вперемешку с ревностью, — что у младшего появился тот, с кем он может делиться (или не делиться) секретами; тот, с кем появляются общие тайны; тот, с кем он может встревать в разного рода передряги, выбираться из них тоже вместе и быть на одной волне, но он был рад. Тогда, какова истинная причина? Он повернулся к окну, где сквозь приоткрытые занавески и ветви дерева виднелась уже посеревшая полоска света, пропуская в себя одну неприятную мысль — что может настать время, когда он не будет вовлечен в подробности жизни Чонгука, и само это предположение показалось ему бредовой издевательской насмешкой. Более того, оно его разозлило. Ведь они лучшие братья. Лучшие друзья. Он всегда будет рядом с ним. Несколько дней назад он пошевелил рукой. Когда отец заставил его поспать, оказалось, что за его отсутствие он открыл на несколько секунд глаза. Казалось, что он вот-вот проснётся, сядет в кровати и посмотрит на него. Возможно, с обидой. Возможно, со страхом. Или со стыдом. Но он со своей стороны будет чувствовать всё разом. И что в таком случае ему лучше предпринять? Одну ошибку он уже сделал, игнорируя его, стараясь выкинуть из головы, поменьше думая, что у него вообще где-то на белом свете есть младший брат. Как он должен теперь на него смотреть? Отец тихо разговаривал с матерью по телефону в палате, которая уехала назад в Японию после того, как Чонгука перевезли сюда, а он сидел снаружи на жестком стуле с металлическими ножками. Жужжание лампы под потолком отдает в виски вибрирующим гудением. Он сидит около торгового автомата, держа в руке открытую жестяную банку с кофе, и, вперяясь сонным взглядом в белоснежную плитку пола, недоумевает, почему в этой гребаной больнице так любят белый цвет. Он не замечает, как Чимин подходит к нему и садится рядом. — Как ты, хён? Он неосознанно вздрагивает и поворачивает голову с красными глазами и мешками под ними. — В норме. Нужно сказать что-то ещё. Ведь в такой ситуации, в которой они сейчас находятся, нужно говорить о проблеме. Но вместо этого они заполняют пустоту между собой тишиной понимания. Чимин приходит сюда теперь каждый день после того, как отец настоял на том, чтобы Чонгука перевезли в Сеульскую больницу. Да, Чимин старался не отходить от него ни на шаг, насколько ему позволяло время. Он горько про себя улыбнулся. Пак всегда был поблизости, был рядом, когда это он должен был быть на его месте. Чимин скользит конверсом по гладкой плитке, не нарочно вызывая подошвой тонкий визг. — Хён. — Что? — бесцветным голосом обращается он к стене. — Ты ведь знал, да? — Ты о чём? — внутренне подобравшись, он сжимает пальцами банку, заранее предчувствуя ответ. — О том, что он влюблен в тебя. Горячая волна жара окатила позвоночник. Он не знает, что ему сказать. Если ответит сейчас, придётся отвечать и на другие вопросы. Он склоняет голову. К счастью, к ним подходит отец и Чимин не может рассмотреть выражение его лица, так как длинные пряди волос удачно закрывают его. — Возвращайтесь в палату. Доктор хочет поговорить со мной. Негласно щекотливая тема временно выпадает из разговора, и, судя по озадаченному слегка непонимающему Чону-старшему, что-то в кабинете доктора переменится, но никто не знает, как именно это повлияет на Чонгука. Нервы наматываются на стальной клубок, натягиваясь до предела, внизу живота всё скручивает и сжимает. Ему страшно. — Ты так пойдёшь в первый день? — А что не так? Чонгук насмешливо фыркает, складывая руки на груди, и придирчиво оценивает его, стоящего напротив зеркала. — Можешь не щадить, — Тэхён поворачивает слегка голову в сторону брата, который развалился на его любимом вращающемся стуле. — Чимин бы поржал. — Всё настолько плохо? — Не хватает шотландского берета с красным помпоном. Тэхён, нахмурившись и слегка выпятив нижнюю губу, заново осматривает свой наряд, пока младший сдержанно хихикает в кулак. — Я всё слышу. — Прости, — он откашливается и примеряет напускную серьезность. — Тебе всё к лицу, но люди не поймут. Тэхён смотрит на свои широкие твидовые штаны, белый свитер, слегка растянутый в запястьях и красную бабочку на шее, и выискивает в своём образе то, что, как сказал Чонгук, может не понравиться людям. — Почему это вообще должно кому-то нравиться? — Не должно, — Чонгук становится рядом, положив ладонь на его плечо, и скрещивается с его взглядом в зеркале, — но отложи свой выход в свет с такими экспериментами хотя бы на месяц. Чтобы окружающие сначала видели тебя, а потом твой стиль. — Ну ничего себе! — он издаёт короткий изумленный смешок, смотря теперь на него в упор. — С каких пор тебя волнуют такие мелочи? — Тэхён вскидывает брови. — Я волнуюсь за тебя, — Чонгук без улыбки смотрит на него. — Я ведь буду не один, Гуки. Он отворачивается и поправляет бабочку, дергая её за концы двумя пальцами. — Ты это про Хосока? От Тэхёна не ускользнуло, как младший поморщился. — Что? — Защитник он так себе. — Ты всё видишь в мрачном свете. Чонгук возводит очи горе и падает на его кровать, раскинув руки. Тэхён подавляет улыбку, которая поднимает его уголки губ вверх, и следит за ним в зеркале. Младший замечает его взгляды и вопросительно выгибает бровь. — Гуки, времена средней школы прошли. Тебе больше не нужно обо мне волноваться. К тому же, это уже не школа. — Ну да. Чонгук отворачивается к окну, поджав нижнюю губу, а перед мысленным взором Тэхёна невольно проскальзывают воспоминания, где он впервые потерял над собой контроль, и его плечи непроизвольно передергивает дрожь. Он подавляет прошлое и садится на угол кровати, поджав под себя одну ногу. — А Хосок, между прочим, пригласил тебя на свой день рождения. Бедняга просто не знает, что «боевой мальчишка», которым он тебя зовёт, ещё тот засранец. — Это ты кого здесь засранцем назвал? — Чонгук привстал, оперевшись позади себя на локоть. — Не будь так строг к Хосоку, — он игнорирует возмущение. — Ведь в глубине души он тебе нравится, — Тэхён щелкает его по носу, а Чонгук на такую наглость ничего не предпринимает в ответ. Верно, лучший друг Тэхёна нравился младшему по разным причинам: начиная от способности рассмешить любого, заканчивая его отношением к старшему брату, но это не отменяло постоянной тревоги за последнего. Чонгук и сейчас продолжал беспокоиться о нём, несмотря на случившееся в прошлом, где Тэхён показал, что он может все-таки за себя постоять. — Ну, так как? Пойдешь со мной на вечеринку? Тэхён всё же принял совет брата и решил переодеться. Чонгук опустил глаза, когда он оголил торс и сосредоточился на подсчете количества персиков на наволочке. — Как много народу там будет? Тэхён кинул на него быстрый взгляд, допуская предположение, что брат боится остаться один в толпе незнакомых людей. Он боится, что Тэхён бросит его. — Не так много. По крайне мере, я так надеюсь. Можешь позвать Чимина. Хосок будет рад ему. — А хён знает, что ты приглашаешь других без его разрешения? — Поверь, он сам в неведении, сколько людей будет у него на пиршестве. Тэхёна быстро поглотила университетская жизнь, заняв его досуг и расписание под завязку. И хотя он старался оказывать время Чонгуку, всё же с каждым разом делать это становилось труднее. Подработка в баре забирала у него ещё и силы. Иногда, когда приходилось подменивать кого-то, он возвращался за полночь. Тихо поднимался по лестнице, чтобы не разбудить родителей, которые свыклись с его долгим отсутствием и поздним приходом домой, задерживался у открытой двери Чонгука, смотрел в темноту, силясь разглядеть его силуэт, словно у него внезапно проявились бы способности ночного видения, и, удостоверившись, что тот спит спокойно, проходил в свою комнату. Он знал, что Чонгуку не нравилось, когда он уходил в свой выходной к другим. Чонгук не любил, когда он предлагал ему прогуляться с новой компанией из университета. Чонгук терпеть не мог, когда он задерживался на работе и пропускал ужин. Чонгук ненавидел, когда он забывал об их встречах. Он знает, как младший брат к нему привязан, но не придает значения, если тот начинает играть в молчанку и запирается в своей комнате. Потому что безмолвная ссора обязательно испариться, не оставив следа, стоит ему лишь обнять его. Тэхён не придает значения этой глубокой и сильной привязанности со стороны младшего, принимая всё как данность. Ведь, разве у других братьев не также? Мощные басы сотрясали дом и вечерний воздух. Чонгук всю дорогу молчал, лишь изредка огрызался на выпады Чимина его подколоть. Тэхён видел, что младший согласился на эту затею только из-за него, и мысль, что в душном доме ему придётся его ненадолго оставить, неприятно прошлась по горлу — Чимин будет рядом вместо него. Люди постепенно заполняли пустоту комнат, сбиваясь в группы либо непринужденно отдаваясь колебанию музыки из колонок. Они не без трудностей нашли виновника торжества, который был у всех нарасхват. Хосок первый заметил их скромное шествие через гостиную к бассейну — он высматривал своего друга с тех пор, как первый человек переступил порог дома — и энергично помахал рукой, привлекая их внимание. — Наконец-то знакомые лица! Он крепко обнял Тэхёна и перешёл на Чонгука с Чимином: первый неловко принял радушные объятия, а другой в свою очередь силился поднять хёна, весившего на пару кило больше и который ростом явно превосходил его. — Тэ, скажи хоть ты мне, кто эти все люди вокруг? Я вспомнил только парочку и то, если бы они сами не напомнили мне кто они, я так бы и продолжал пялиться на них с добродушной рожей альпаки. — Ты это всерьез? — Тэхён прыснул в кулак, недоверчиво покосившись на озадаченную физиономию Хосока. — У меня не было времени выводить филигранным почерком приглашения. Поэтому я просто кинул клич в беседу, а там понеслось, — он обвёл обстановку отрешенным взглядом. — Не удивлюсь, если здесь есть крёстные домашних собачек двоюродных братьев со стороны отчима троюродной сестры отца всех присутствующих. — Хён, полегче. У Чимина мозги так сломаются. — Ой, да завали. И пальцы Чимина чётко спикировали под ребра Чонгуку. К их маленькой группе иногда подходили новоприбывшие гости, вклинивались в разговор или вообще забирали именинника на пару минут. Вечеринка наматывала свои обороты, погружаясь в хмельную атмосферу по мере того, как стрелки часов близились к следующей дате неминуемого «завтра». Сознание плыло, затуманивалось музыкой и сигаретным дымом. Отовсюду лился смех и громкие разговоры. К полуночи присутствующие вновь вспомнили, зачем они здесь и по какому поводу, реанимируя внимание на Хосока, которому пришлось, пошатываясь от выпитого пива вперемешку с соджу и шампанским, задувать свечи на торте, придерживая праздничный колпак на голове одной рукой, а другой удерживать край столика на колёсиках, чтобы не потерять равновесие. Тэхён поддерживал общее веселье, вливался в поток непринужденной сплоченности, где необязательно спрашивать имена людей — достаточно просто улыбнуться и выпить рядом пива, прикасаясь к прохладному стеклянному ободку. Влияние напитков оказало своё действие, и в голове у него было легко и чуть-чуть пусто, но, несмотря на это, он держал себя в руках и просто стоял у окна, держа бутылку между указательным и средним пальцами, покачивая её из стороны в сторону. Ему предстояло в близлежащем будущем отправлять домой двух несовершеннолетних, один из которых — он в этом не сомневался — точно напился до разрыва связи с действительностью. А пока что он просто наслаждался моментом, подставляя голову прохладному ветерку и наблюдая с улыбкой, как Хосок что-то рьяно доказывает своему собеседнику, показывая свои аргументы на пальцах. Утро было пасмурным и туманным. Серые тени на небесах незримо обещали пролить на незадачливых пешеходов, забывших сегодня зонтик, столп воды. Он провёл ночь здесь, склонившись над его кроватью и взяв его за руку, и не мог себе вообразить, что в такой бесцветный день он проснётся оттого, что его пальцы сжимают слабой хваткой ребенка — с какой-то апатичностью, вялостью и в тоже время легко и бережно. Он открыл глаза, боясь пошевелиться, и смотрел, как его рука чуть подрагивает, как большой палец проходится по ребру его ладони. Нечто внутри подсказывало, что это не просто очередной «признак», «знак». Нет. Ему хотелось верить, что всё происходит осознанно. Он задержал дыхание и вместе с ним желание стиснуть эту ладонь, переплести с ним пальцы и поднять голову. Он выдохнул и непроизвольно дернул рукой, сжимая чужую. — Хён, — жалобно протянул Чимин. Тэхён отвлёкся от созерцания неба и повернул голову на голос. Друг Чонгука притулился к стене, пытаясь обнять её, как Хосок одну из своих подружек. — Что? — Там Чонгук, — Чимин сделал вдох, прикрыл рот рукой и, как в замедленной съемке, плавно опустился на садовую плитку. Тэхён сразу же всполошился и присел рядом на корточки, обхватив его за плечи. — Что с Чонгуком? Чимин! — он слегка встряхнул его, отчего тот поморщился. — Ради бога, хён, не делай так. Меня сейчас стошнит, — пролепетал Пак, прикрыв глаза. — Чимин! Где Чонгук? — Он где-то в гостиной. Напился в говно. А ещё говорил, что перепьет любого. Он с облегчением выдохнул и понурил голову. Плохая была идея оставлять этих двоих на самих себя. — Чимин, обещай мне, что побудешь здесь, пока я не приду. — Куда я могу деться? — Чимин прочертил в воздухе неопределенный жест рукой, который, по-видимому, обозначал невысказанные слова и заверения, что всё будет «ок», и прислонился виском к холодному камню дома. Тэхён прошёл внутрь и стал искать младшего среди незнакомых людей, часть из которых не прекращала вечеринку и мешала тем, кто давно сдался и решил свернуться клубочком, чтобы незаметно поспать. Чонгука нигде не было. Зато был Хосок, сидевший на диване с девушкой, обняв её за плечи одной рукой, и что-то шептал ей на ухо. Тэхён возвёл очи горе. Не далее, как на выходных кое-кто ему все уши прожужжал о том, что без Рю Джин он не сможет больше жить и ходить по белому свету. Он прошёл дальше, посмотрел на всякий случай под лестницей и поднялся на второй этаж. В туалете закрылась одна из парочек, пара комнат тоже оказались занятыми, и Тэхёну пришлось под женский визг и мужскую брань извиняться за вторжение. Открыв дверь в спальню Хосока, он поначалу принял её за пустую, пока шарил рукой по стене в поиске выключателя, но свет от лампы под потолком выхватил темную знакомую макушку. Чонгук сидел на полу, оперевшись спиной о кровать, и прижимал к себе подушку, уткнувшись в неё носом. Тэхён тихо подошёл и опустился на одно колено. Младший мирно спал и, похоже, что начни дом рушиться, он всё равно бы продолжал тихо сопеть в подушку. Тэхён легонько потормошил его за плечо. — Гуки, проснись, — невнятное приглушенное бормотание в ответ. Складочка между бровей. — Гуки, вставай. Нам пора домой. Но его совершенно не желали слушать. Их плечи соприкоснулись, когда он сел рядом. Взъерошив густую чёлку, Тэхён стал пролистывать телефонную книгу в поиске знакомого номера такси. Отвозить Чимина прямо домой — будет верхом предательства, так как Пак-старший не станет подавать утром сыну прохладную водичку в стакане и таблетку аспирина, поэтому ему придётся справляться с этой ситуацией в одиночку — благо, что собственных родителей сегодня не будет дома. Когда клаксон такси вклинился в гаснущую музыку, лениво выталкивающуюся из колонок, будто делая всем гостям одолжение, Тэхёну пришлось спускаться по лестнице с младшим за спиной и за пару минут найти Чимина, решившего сменить продуваемую ветром локацию на уютное местечко поближе к центру гостиной. Водитель, когда он садил Чонгука на заднее сидение машины и утихомиривал Чимина, решившего вспомнить все пьяные анекдоты разом, благо ничего не сказал, а лишь скользнул по ним равнодушным взглядом и спросил точку назначения. Пока они ехали по опустевшим дорогам, младший уткнулся лбом в его плечо с одной стороны, а с другой — Чимин, который не прекращал задавать глупые вопросы и сам на них и отвечал. Тэхён сосредоточился на пейзаже за окном, переменно взлохмачивая волосы брату, когда тот шевелился во сне или тихонько стонал. Освежитель воздуха в машине перемешивался с одеколоном и перегаром этих двоих, раздражая обоняние, но Тэхён, несмотря на это, уткнулся носом в волосы младшего, которые пахли его шампунем. Про себя он мысленно улыбнулся — теперь понятно, почему шампунь так быстро заканчивается. Скрип ворот, щелканье замка, слепящая яркость в коридоре и звуки подступающей рвоты, которые Чимин силился подавить, закрыв рот ладонями. — Хён, меня сейчас… — Только не здесь! Чимин, заплетая под собой ноги, ринулся синкопическим шагом наверх, преодолевая подлые в своей теперешней высоте ступени. Тэхён на секунду закрыл глаза, не отпуская младшего. Сокрушенно вздохнув, он отправился следом, неся на задворках брата. Стараясь пропускать мимо ушей малопривлекательные звуки утилизированного вечера, Тэхён прошёл в полутемную комнату Чонгука — единственным источником света было свечение лампочек из коридора, которое вливалось потоком через открытый проём двери — и аккуратно, чтобы не потревожить сон, опустил его на пол, чтобы расстелить кровать. Чонгук сидел, вытянув ноги, лицом к двери и, возможно, из-за того, что на закрытые веки падал свет, он начал понемногу просыпаться, проявляя своё возвращение попытками прикрыть глаза. Алкоголь, по-видимому, сжёг все его энергетические платы, так как вскоре Чонгук просто сдался, запрокинув голову на край кровати. — Гуки, очнись хотя бы на секунду. Тэхён, не обращаясь конкретно к младшему, пытался поднять его и перетащить на постель. Чонгук обнимал его за шею, расслабленно на нём повиснув. В отсветах уличных фонарей, что проникали через прозрачные занавески, и бледного, точно отдающего болезнью света из коридора, они выглядели замершей парочкой, синхронно остановившейся вместе с прекратившимся ритмом музыки. Пара неровных шагов, и младший стараниями Тэхёна сидит на кровати, продолжая обнимать его, что не очень удобно для последнего. Подняв голову, Тэхён оказался лицом к лицу с Чонгуком, который сонно приоткрыл глаза и теперь смотрел на него затуманенным взором без капли смысла. Мерное дыхание напротив, в отличие от его сбившегося, щекотало ему пересохшие губы. Он не мог бы сказать наверняка, что было раньше: мысль о поцелуе или сам поцелуй. Он не смог бы ответить, зачем он это сделал. Прежде чем внутренний голос успел бы отрезвить его, расчистить чистым холодным потоком смог размытых мыслей, он почувствовал влажность губ младшего брата, их теплоту и податливость. Пока миг длился, отмеряясь временем, он позволил себе удивиться тому, насколько мягкие губы у Чонгука и как это идёт вразрез его образу, а ещё — запах, пробивающийся через слой выпитых коктейлей и налёта въевшегося сигаретного дыма. Запах Чонгука, так похожий на его собственный, но оттеняющийся той природной резкостью, что присуща каждому индивидуально. Всё кончилось внезапно, оборвавшись резко и без предупреждения. Пока Тэхён по новой захватывал его губы, Чонгук откинул голову назад, полностью погрузившись в пушистые безоблачные сны, оставив старшего брата в недоумении и предоставляя его на самосуд. — Хён, я, кажется, сейчас сдохну. Чимин ввалился в спальню, громко перед этим протопав по коридору, но Тэхён этого не слышал. Он бы ничего не услышал, разорвись ракета прямо над ухом. Вздрогнув и покрывшись липким потом, Тэхён пропустил пару ударов сердца, но Чимин ничего не заметил, лишь небрежно, бесцеремонно привалился рядышком, на другую половину кровати, раскинув руки и издав страдальческий стон человека, чьи мучения на следующее утро станут на несколько ступеней выше. Тэхён укрыл Чонгука и, не задерживая взгляд на его лице, закрыл за собой дверь, не пожелав привычного "спокойной ночи". Он надеялся, что всеподмечающий Чимин — если, конечно, он вспомнит — спишет это на его неудовольствие их поведением. Он надеялся и даже не желал допускать мысли, что друг Чонгука успел что-то увидеть, любую мелочь, самый краешек сцены, которую он и создал. И всё же гадливое чувство в душе возможной скорой расплаты, отвращения к себе, растерянность, озадаченность своими действиями подтачивала внутренности, сдавливала желудок и горло, пока он плескал в лицо и на шею холодную воду в ванной. Вместе с тем возбуждение таяло внизу живота, а губы продолжали держать след поцелуя, и он возвращался к нему снова и снова, задавая мантрой бессмысленный вопрос — "что я наделал?" Его отражение в зеркале ничего не ответило. Он смотрел на своего двойника, прижав его рукой, и пока вода по капле стекала к подбородку и падала бесшумно вниз, решение пришло само собой, протыкая лезвием его ребра. На улице мир был погружен в тишину сна, через стену безмятежно спал Чонгук, обнятый Чимином, и никому не было дела до жизни перед рассветом. А в это время Тэхён смотрел в зеркало, испуганный и жалкий в своём новом одиночестве, отдаваясь чувствам, чьи жернова перемалывали его в пыль. Он очнулся на пару секунд и вновь погрузился в бессознательное марево. Доктор уверил их с отцом, что он ещё раз откроет глаза, и с каждым разом его возвращение будет удлиняться. Тэхён не успел тогда поймать его взгляд. Рука Чонгука расслабилась, пушистые ресницы опустились прежде, чем уголки губ Тэхёна приняли бы подобие неуверенной приветственной улыбки. Он потерял его за мгновение до встречи. На следующее утро после вечеринки эти двое обсуждали, как им плохо, и соревновались, кому хреновее и кто не мил судьбе. Тэхён следил за братом, присматривался к любой перемене эмоций и отмечал его тон, но Чонгук ничего не помнил, поэтому он свободно выдохнул и хотел было продолжить и дальше вести привычную жизнь, только за этим ′′выдохом′′ кроилось нечто другое, новое. То, что опустилось осадком, взбаламутив со дна воду, и ему это не понравилось. Тяжесть страха никуда не исчезла, напротив, она превратилась в странную смесь испуга, раздражения и потерянности. Чонгук оставался самим собой, продолжая подшучивать над ним за обеденным столом, валяться у него на кровати и ненавязчиво требовать своей законной доли внимания. Тэхён держался с ним так, будто это не он поцеловал его, непреднамеренно украв у него первый поцелуй. Он был обычным старшим братом, примерным и заботливым. Таким, который украдкой бросал на младшего взгляды, открывая для себя какую-нибудь новую деталь, спрятанную до этого, а теперь открывающуюся с выразительностью, явственно, со всей своей откровенностью. Через неделю он принял согласие Рин — милой и застенчивой Рин, которой стоило немало усилий собраться с духом и просто подойти к нему и заговорить. Она стала его первой девушкой, но та отстраненность, безучастность с его стороны по отношению к ней привела к разрыву. Они расстались без сцен и слёз, за что Тэхён был благодарен, так как он всё равно не смог бы её успокоить, подобрав нужные слова, потому что пришлось бы говорить правду о его чистом равнодушии и признать, что он просто-напросто использовал её для своей игры, которую он затеял, в первую очередь, с самим собой. Затем были другие: брюнетки, блондинки, рыжие и те, кто красил свои волосы в более приметный цвет. Было не важно какого они роста, какой у них голос и насколько сильно было их чувство к нему. Он рассказывал за ужином о каждой с преувеличенным восторгом, наделяя этих девушек чертами, каких у них в принципе не могло быть, упорно не смотря на Чонгука. Он не хотел встречаться с ним взглядом. Он боялся того, что мог увидеть, но Тэхён не знал, что Чонгук никогда не поднимал глаз выше обзора своей тарелки в моменты его допроса, которым руководили их родители. — Хён? Хён, ты как? Чимин обеспокоено смотрит на него, стоя чуть поодаль, пока он всматривается в поток хлорированной воды, заполняющий собой раковину. Наверное, на его лице не отражается ни единой эмоции, по крайней мере, он ощущает себя так — выскобленным изнутри, выпотрошенным, словно он полый, а телесная оболочка набита поролоном. Возможно, что он ошибается, и одного взгляда будет достаточно, чтобы прочесть вычеканенные мысли у него на лбу. Изо рта вырывается смешок и тут же тонет в эхе бурлящей воды, отскакиваемом от гладких стен туалета. Он проводит влажной ладонью по волосам. Что за ирония. — Как? — обращается он к отражению. В зеркале двойник повторяет нервную улыбку, сдерживающий наступающий нервный срыв, может быть, слёзы или импульс к разговору по душам, где он мог бы наконец высказаться. — Хён, ты же слышал, что сказал доктор… — Чимин, — он обрывает его, резко поворачивая смеситель крана. Наступившая тишина забивает уши. Он собирает себя заново, делает вдох и проходит мимо застывшего Чимина, толкая дверь наружу. Он не будет возвращаться обратно в палату. Только не сейчас. Он так долго ждал, сортировал слова, подыскивал выражения, а теперь в этом нет никакой надобности. Она заинтересовала его. Одна из немногих, которая сумела завладеть его вниманием. Она была первая, с кем он стал мужчиной. Бора не навязывала свою компанию, не предъявляла на него прав и не упрекала его за отсутствие чуткости и участии в её жизни. Удивительным образом она смогла заслонить собой гул мыслей, который иногда прекращался вовремя учёбы или затихал от монотонного перечня действий на работе. Он продолжал по ночам всматриваться в контуры потолка и думать, думать, но Бора незаметно уводила его из замшелой сырой пещеры с выступающими острыми камнями в наружный мир, где никому не было дела до того, что ты сделал, пока сам не заговоришь об этом, бросив признание дохлой птицей на стол, вокруг которого чинно потягивают чай из керамических одинаковых кружек незнакомцы. — Ты удивительный. — Ты мне нравишься. — Я люблю твои глаза. Она говорила о нём, не заостряя на себе внимание. И пусть её фразы отдавали банальщиной, затертые от частого использования ещё до неё, ему было приятно слушать их. Того высокого, наполненного кристальной чистотой чувства он не испытывал, но привязанность и подобие некой благодарности было куда лучше. Он стал закрывать дверь, начал избегать его, появляясь все реже дома. Он чувствовал кожей искрящийся гнев младшего, когда он целовался с Бора в своей комнате, а Чонгук сидел на своей кровати и не мог не слышать через дверь её поддразнивающий смех, а порой и лёгкие стоны. Казалось, что стена, разделяющая их всего навсего бутафория — коснись и всё исчезнет, — а за ней будет Чонгук, смотрящий с ненавистью на него, пока его девушка опустится к шее. И он не сможет отвернуться от агатовых блестящих глаз, готовых раскромсать его на части. Тэхён не имел подтверждения, но смутно осознавал, что брат не просто не может его простить за Бору, он в ярости, хотя единственное, что выдавало его — было нежелание оставаться наедине с ней и поддерживать самый обычный дежурный диалог. — Твой брат терпеть меня не может. — Не говори ерунды. Гуки нужно время, чтобы привыкнуть к новым людям. Они были в гостиной. В доме, кроме них, пока никого не было. Она сидела на его коленях и перебирала в ленивом жесте его волосы. — Он ревнует тебя ко мне. — С чего ты взяла? — нарочито небрежным тоном спросил он. — А разве это возможно не заметить? — она выгнула тонкую бровь. — Мы много проводили времени вместе и теперь ему немного трудно свыкнуться с новым положением вещей, — он поцеловал её в кончик маленького аккуратного носа и крепче обнял за талию, — не принимай так близко к сердцу. — Он любит тебя. — Я знаю. Он сосредотачивался на её нежном теле, ведя руками вдоль бедер и пробуя вкус её кожи. Его пальцы скользили внизу, в самом горячем месте, заставляя её стонать и сжимать простыни. Но как бы она не старалась, как бы грациозно не двигала бедрами, не выгибала спину и в пылу подходящего пика не проходилась ногтями по его спине, оставляя бледные розовые полосы — в такие моменты, в самые неподходящие моменты, когда его имя выкрикивалось её голосом, он думал о Чонгуке, а после, лежа рядом с ней со сбившимся дыханием, запутывался в себе ещё больше. Как мог один поцелуй выбить у него жизненную почву из-под ног? Что в нем подтолкнуло сделать это? Всякий раз, когда они встречались с Чонгуком, первые пару секунд он опускал взгляд на его губы, а затем спохватывался и восстанавливал зрительный контакт. В комнате, сидя спиной к нему за столом, он знал, что брат смотрит на него и сильнее сжимал ручку. Это он был инициатором того, чтобы утаить от Чонгука дату своего вылета. Он оттягивал, сам не зная почему, этот разговор, хотя и знал, что такой поступок неминуемо приведет его к катастрофе. Бора была на его стороне и, поглаживая плечо, заверяла, что какое бы решение он не примет — всё будет верным. Стучась в его дверь, он хотел, чтобы она осталась заперта, и был только рад, когда Чонгук прогнал его, иначе он бы не выдержал, сломался и остался с ним, вытягивая секунды в полуночных раздумьях в десяти метрах от изголовья его кровати. Тэхён стоит в дверном проеме и наблюдает, как медсестра занимается капельницей, проверяет катетер, как врач делает заметки ручкой, перелистывая страницы в планшете с зажимом, как отец держит его за руку и как он смотрит в никуда, игнорируя столь ярое вмешательство в отданную ему жизнь, чуткое участие со всех сторон. Он не придает значения происходящему. Он замкнут в себе, пытается заново усвоить твёрдые частички реалий жизни, новой памяти. Тэхён не попадает в поле его зрения, и он уходит назад, в белый длинный коридор с гудящей лампой на потолке. Он согласился на предложение Бора не потому, что хотел этого, а потому, что так было правильно. Так было нужно. Всё было так хорошо. Он давно не чувствовал такого легкого душевного подъема внутри, ровного течения дней. Их связь с Чонгуком начала возобновляться, и на столь огромном расстоянии это было сделать намного легче. Он не говорил пока что никому из семьи о предстоящем союзе, который он и Бора в недалеком будущем решили подписать. Ему не хватало мужества выстоять один на один с гробовым молчанием Чонгука, он признавал правду и откладывал новость до приезда своей новоиспеченной невесты, только карты перетасовались, разлетелись и растаяли в воздухе благодаря неожиданному выпаду Чонгука. "Мне начать с того, как я понял, что влюблён в тебя или с того, как мечтаю, чтобы ты меня трахнул?" Он хотел сказать ему. Объяснить. Но всего за одно мгновение знание родного языка стерлось, и он глотал наэлектризованный воздух между ними. Ему пришлось сделать выбор. И он оставил брата одного, вычеркнул его, взвалив на него всю ношу. Он здесь ни при чем. Он не такой. Он не может быть таким. Это не правильно. Противоестественно. Чонгук переставлял перед собой металлические ходунки, медленно передвигаясь по палате. Отец был рядом и не оставлял его одного, возложив на себя миссию в любую секунду успеть подхватить сына. После почти месяца комы ему пришлось напоминать телу, что оно умеет ходить. Физически он быстро шёл на поправку, но головная боль, поселившаяся у него под черепной коробкой, принуждала его возвращаться в тот запредельный мир, сотканный из снов. Тэхён принес кофе отцу и встал у окна, ближе к его краю, чтобы не мешать младшему наворачивать круги. Отец пытался заткнуть неловкое безмолвие, покрывающее стены, пол, потолок, прилипавшее к одежде, и его усердный монолог только подчеркивал замутненность тишины, пока он был занят созерцанием вида из окна. Вошедшая медсестра вежливым сипловатым тоном попросила отца зайти в кабинет доктора, оставив тем самым их двоих наедине. Постукивание ходунков о пол через минуту прекратилось, и слегка встревоженный отсутствием привычного звука, Тэхён обернулся. Чонгук смотрел на него, с ясной мыслью в глазах, с настороженностью и любопытством одновременно, так же, как когда-то давно в гостиной, в их первую встречу. Тэхён ждал какого-нибудь вопроса, но младший брат только слегка склонил голову набок и поджал нижнюю губу. В голове у него сразу пронесся эхом голос Чонгука, бьющий звоном по ушам. "Кто ты?" "Кто ты?" "Кто ты?" "Кто ты?"
