14
2 января 2020 г., 15:10
Со времен больницы количество его шагов увеличилось, но усталость после очередного рывка, усилия над собой, придавливала его к постели на долгие часы.
Три ребра, сильный ушиб позвоночника и травма головы, после которой он дезориентирован и очищен. Воспоминания возвращаются к нему растертыми крупицами зерен. Он не сразу вспомнил себя, что говорить про остальных. Всеведущие специалисты на только им понятном языке попытались разъяснить их отцу, что это не навсегда, вот только точный ответ, дату и время, когда Чонгук в один прекрасный день вернется и станет прежним, они дать не смогли.
Первым был Чимин. Он не назвал его имени, а просто, глядя на его растерянное лицо с глуповатой улыбкой, произнес ― ''я где-то тебя видел раньше?'' Вторым вопросом, поставившим в тупик отца и повернувшим на него все взгляды в ожидании, было ― ''где мама?'' Подспудно присутствующие тогда в палате Тэхён и Чимин ― да и сам отец ― почувствовали, что речь идет вовсе не о Ён Хи. Чонгук выжидал, сжав тонкое бледно-голубое одеяло, и не отрывал взгляд от мужчины, которого не мог пока признать. Его глаза напоминали порой глаза мальчишки, запирающегося в своей полупустой комнате, иногда это были глаза напуганного ребёнка, обыскивающего голые стены палаты в поисках выхода, но были моменты пустоты, отражающейся в чёрных зрачках, где жизнь ограничивалась пульсацией в синих венах на висках. Он уходил от них далеко, блуждал в спиралях лабиринтов в поисках себя, а, может, наоборот, отдаляясь как можно дальше, направляясь туда, где вытоптанные им следы стирались, и найти вновь дорогу превратилось бы в неосуществимое желание.
Тэхён тихо проходит на кухню мимо гостиной, где сидит спиной к нему на диване Чонгук. Прошел почти месяц, и за этот месяц они почти не разговаривали. Чонгук по большей части молчал, и только с отцом он давал однозначные ответы в форме ''да'' и ''нет''. Бывало, что Чонгук за обедом поднимал голову и смотрел на него долгим проницательным взглядом, не задавая никаких вопросов, и у Тэхёна не находилось смелости и слов, чтобы спросить, почему он на него так смотрит, будто бы Чонгук не просто вспомнил, кто он такой, а что он, Тэхён, нанёс ему в прошлом смертельный удар в спину. По сути, так оно и было, и Тэхён начинал нервничать всякий раз, когда младший брат внезапно менял своё безразличие к нему и направлял холодное внимание на его персону.
Налив воды в чайник и включив его, он слышит из гостиной глухой стук чашки о пол. В смятении он подходит и ставит пустую чашку обратно на столик, на котором в беспорядке разлетелись пазлы ― обязательное задание Чонгука, вызывающее новые приступы головной боли. Тэхён смотрит на его сосредоточенное лицо и быстро опускает взгляд на обивку дивана, стоит Чонгуку сделать движение в его сторону. Бледная рука младшего тянется за пазлом в опасной близости от чашки, затем откладывает его в сторону и касается пальцами другого, но так и не находит нужный. Фрагмент картинки посредине выделяется сплоченным гладким островом в архипелаге разноцветных картонок.
― Тебе сделать чай?
Чонгук молчит, не отвлекаясь от своего занятия. Сделав шаг вперед, он слышит его ослабевший голос, как если бы он говорил до этого четыре часа к ряду.
― Рогатый занкл не может жить в неволе. Они отказываются от еды, истощают себя и медленно умирают. Раньше, намного раньше, он считался сакральным у мусульман, и было дурным поступком выловить из сетей занкла вместе с остальными. Это сулило неудачи в жизни, поэтому их всегда отпускали, из-за чего их нарекли ''мавританскими идолами''. Забавно, правда? Как из-за определенной формы, строения плавника меняется к тебе отношение людей.
— Да, наверное, — после короткой паузы отвечает Тэхён.
Он стоит на месте, повернувшись к нему корпусом тела и с беспокойством наблюдает, как на экзотического гостя, который молчал неделями, и ты уже свыкся с мыслью, что он, судя по всему, немой, как тебя убеждают в обратном.
— А удильщики выживают обманом, растущим из их головы.
Чонгук прикрепляет нужный пазл и проводит по картине пальцем.
— Императорский ангел забавный, симпатичный, но нарекать таким прозвищем рыбу, на которой изображено вспаханное китайское поле было преувеличением.
Тэхён не знает, что сказать. Чонгук никогда не интересовался подводным миром, да и поток информации после засушливого безмолвия немного пугал.
— Ты это где-то вычитал? — осторожно спрашивает он.
— Нет. Когда я был маленьким, мама часто на ночь рассказывала об океане. Иногда, когда я просил, она наделяла его жителей человеческими качествами, и мы вместе придумывали истории.
— Вот как.
Чонгук замолкает, отдаваясь своему новому делу, и Тэхён уходит.
Отец говорил ему, чтобы он не поддерживал такие разговоры и не пытался развернуть тему о матери Чонгука. Одно то, что после стольких лет он её вспомнил, означало, что не далёк тот день, когда Чонгук сам придёт к отцу и тому не останется ничего, кроме как рассказать.
Он не проявлял давешнего интереса к Тэхёну, но с того момента он выдавал какую-то часть информации, говорил, не обращаясь конкретно к нему самому, словно бы присутствие слушателя было не таким важным. Чонгук никогда не смотрел на него во время своих монологов. При отце же ничего такого не происходило. И хотя такие речевые всплески случались через день, никто особо не беспокоился на этот счет, думая, что так он возвращается. Ведь, пусть лучше он выдает бессвязный поток фактов, чем молчит и смотрит в пустоту.
*****
Чимин, перед тем как ступить на тропинку, ведущую к дому, смотрит на фасад из красного кирпича, в котором отражало солнечные лучи окно Чонгука. Скоро начнётся учебный семестр, но вернуться туда придется ему в одиночестве. Дверь ему открыл Тэхён. — Как он сегодня себя чувствует? — спрашивает Чимин, развязывая узлы на кедах. — Вроде бы получше. — Что-нибудь новенькое было? Чимин имеет в виду новые факты, которыми в последнее время изобилует Чонгук. — Рыбы-бабочки, найдя свой коралловый риф, никогда больше не покидают его просторов, — Тэхён, сложив руки на груди, отвечает, будто читает по учебнику. — Мм. Вот как. — Да. — Где он? — У себя. Миновав пять ступеней, Тэхён его останавливает: — Чимин. — Что? — А ты сам? Как у тебя дела? Чимин даёт задержаться паузе ровно на один вдох. — Нормально, хён. Всё как всегда. — Рад это слышать. Их разговор в больнице не завершился, так и продолжает висеть между ними протяжной нотой, звучание которой давно прекратилось, но палец остается ещё на клавише. Чонгук сидит спиной к нему на кровати, перелистывая страницы книг. Чимин, прежде чем войти, стучит в открытую дверь три раза. — Привет. — Привет. Чонгук повернул голову и от вежливого, чуть отстраненного тона, каким было сказано «привет», настроение Чимина немного тускнеет. Обычный Чонгук вряд ли бы вообще отреагировал на его появление, максимум — промычал в ответ, не прерывая своё занятие, но и Чимин не стал бы стучаться и робко стоять на пороге. — Можно войти? — Да. Он забирается с ногами на вращающийся стул с высокой спинкой, прижимая колени к груди и обхватывая голени руками. Он знает, что в такой позе легко скашивает себе лет десять. — Что за книга? — спрашивает он, когда видит, что Чонгук не настроен вести диалог первым. — Уэллс. — Интересно? — Немного. — Решил переключиться на фантастику? — Обложка привлекла. — Но там ведь нет и намека на рыб и всё, что с ними связано. — Что ты имеешь в виду? Чонгук поднял голову и вопросительно уставился на него, как на чудного зверька, который по неизвестным причинам занял его стул. — Ты ведь только о рыбах и говоришь. — Не замечал за собой такого, — он снова вернулся к чтению, потирая кончики страниц между указательным и большим пальцем, словно подвергая на прочность бумагу, пытаясь перетереть её самые уязвимые части. — Ты шутишь? — Нет. Чимин молчит несколько минут, опускает ноги на пол и упирается ладонями в колени. — Чонгук, — когда он в последний раз называл его по имени? — Ты вспомнил меня? — он наклонил корпус вперед. — Ты хоть что-то вспомнил? Пальцы освобождают уголок страницы и плавно скользят по выдавленному чёрному шрифту, пока не замирают внизу, на едва видимой цифре. — Я знаю, кто ты. — Отрадно слышать. — Но в общих чертах. В голове все перемешано, — он запускает пальцы в волосы, повыше виска, и трёт кожу. — А кроме меня ты кого-то помнишь? Чонгук смотрит мимо него в окно, и Чимин видит, как он уносится в прошлое. — Одни фрагменты. — Ты с кем-то кроме меня говоришь об этом? — ему качают головой. — И даже с психотерапевтом? — Нет. Чимин откидывается на спинку стула и проводит по волосам, шумно выдыхая. Чонгук закрывает книгу и откладывает её в сторонку. — Я могу тебе доверять? — Полностью. На него смотрят с осторожностью, ища подвох и ожидая внезапной атаки. — Если у тебя сомнения, ты можешь поговорить с Тэхёном. — Почему именно с ним? — Он твой старший брат. И вы хорошо ладили, — заметив недоверие на его лице, странную нерешительность, проскальзывающую в складке между бровями, будто сказанное им — вещь сама по себе невероятна, Чимин добавляет: — Тогда с отцом. — Нет. — В чем дело, Гуки? Чонгук, сидя неподвижно, поджав одну ногу под себя, ''ломает'' пальцы и смотрит куда-то в пол. Его лицо лишено каких-либо эмоций, лишь этот жест выдает всю напряженность, колебание и страх, что его не поймут, и когда Чимин готовится подтолкнуть его, дать щепотку храбрости, воздух сотрясает тихий голос: — Мне кажется, я сделал что-то плохое. Чимин, активировав всё своё внимание, чувствует, как мышцы спины напрягаются от намечающегося разговора, — а таковой должен состояться, — от того, что его друг решил сейчас рассказать, посвятить в секрет, нечто очень важное, и он подавляет в себе желание встать и уйти, не участвовать ни в чем, так как не уверен, что сможет справиться и помочь ему.*****
Попрощавшись с ним рассеянно, Чимин исчез за дверью, так и не ответив на его вопросы. Тэхён не стал подниматься наверх, а предпочёл остаться внизу, пока отец не придёт с работы. Ему неловко оставаться с ним один на один. Все его попытки рассказать Чонгуку об их жизни, о прошлом, об их прочных давних отношениях, чтобы спровоцировать его поврежденные системы заработать, съеживались до несуразной затеи, навязанной и ненужной, так как Чонгук попросту не обращал внимание и не задавал никаких вопросов. Он просто сидел и, как казалось Тэхёну, терпеливо ждал, когда фонтан звуков, исходящий от старшего брата, умолкнет сам по себе. Отец надеялся на него, и он выполнял все пункты в плане: следил за приёмом лекарств, отвозил к психотерапевту, где Чонгук обыкновенно молчал, но зато усердно выполнял задания, которые ему подсовывали на стол. Он был с ним у каждого врача. Но труднее всего ему давались часы в бассейне — обязательная процедура по восстановлению, — которые им назначили совсем недавно, когда Чонгук стал нормально себя чувствовать в окружении десятка людей. Только к инструктору он напрочь отказался выходить, намертво вцепившись в лавочку в раздевалке. — Ты должен понять, что это, в первую очередь, важно для тебя. — Я не выйду, — Чонгук сильнее сдавил край лавочки и попытался выдернуть ногу из его крепкой хватки. — Тебе придется. — Я не выйду, — резче повторил он. Тэхён сидел на корточках и расшнуровывал его кроссовки. Он поднял голову и посмотрел в эти упрямые сверкающие глаза, готовые стоять на своём до последнего. — Чего ты боишься? — Ничего. Где-то на задворках разума вспыхнул кадр, дежавю, подброшенное ввысь порывом ветра из кучи вянущих листьев. — Хочешь, я пойду с тобой? — И что с того, что ты будешь рядом? Тэхён замер, глупо уставившись на синие шнурки, свисающие по обе стороны кроссовка. Верно, и что с того? Это было самонадеянно. Раньше одно его присутствие успокаивало младшего, но сейчас никакого толка в этом нет — его просто не помнят. — Если я буду вместо инструктора, тебе станет легче? — он принялся развязывать узел на второй ноге. Чонгук ответил не сразу. В комнате с множеством узких железных шкафчиков кроме них никого не было. Эглеты постукивали о песочный плиточный пол, вплетаясь в звуки гудения ламп и их дыхания. — Не отходи далеко. Посмотрев на него, Тэхён увидел в его взгляде того одинокого Чонгука, которого он когда-то учил плавать. Может, ему дан второй шанс? Может, ему удастся как-то всё исправить, и даже если и не всё, то хоть самую малую часть? Вернуть мизерную долю любви младшего, то, что раньше он принимал как данность. Чонгук настоял на том, чтобы не снимать футболку, и Тэхён не возражал, считая за огромную победу то, что младший вообще согласился выйти. Сорок минут он выполнял наставления инструктора, — который пошёл на уступки и позволил поддерживать Чонгука в воде, — и не сразу ему удалось добиться того, чтобы младший, наконец, расслабился. Они не пересекались взглядами, но Тэхён прекрасно видел, как он то и дело отрешенно смотрит в глубину хлорированной воды, выпадая из ритма жизни. Он ждал Чонгука снаружи, переписываясь с Бора — их отношения становились с каждым днём напряженней и переписки вместе с телефонными разговорами заполнялись шаблонными фразами, между которыми легко читалась невысказанная проблема, увеличиваемая прилипающими комочками неловких пауз, тишиной по вечерам и игнорированием сообщений. Чонгук вышел, застегивая толстовку под горло и натягивая капюшон. Тэхён скептически его осмотрел. — Тебе не будет жарко? — Нет, в самый раз. Они дошли до машины отца в полном молчании, и весь путь домой сидели сзади, глядя каждый в своё окно. Чон-старший помалкивал, давно уяснив, что в общении никто из его детей не нуждается, и включил радио на небольшой громкости, чтобы окончательно не потеряться в своей растерянности. Кого здесь не хватало, так это Ён Хи. Она бы точно сумела подобрать нужный ключик к Чонгуку и Тэхёну, который ни за что бы не признался в своих проблемах. Но она за тысячи километров от него, и он понимал, как ей сейчас приходится несладко — её сестре становится с каждым днём всё хуже и хуже. Он не мог быть рядом с ней и не мог подступиться к собственному сыну, который отдалился от него, стал почти таким же замкнутым, как и в их первое знакомство. Чон сильнее сдавил руль, посмотрев в зеркало заднего вида, которое отразило Чонгука, смотрящего на всё немного потерянно и равнодушно.*****
Дождь льет почти неделю, забывая о своей миссии наводнять собой каждый участок земли лишь на пару часов. Чимин сидит в аудитории и смотрит в широкое высокое окно на белесый, прозрачный по краям, утренний туман. Мелкие холодные капли, пропитавшие его одежду, пока он шел сюда, а теперь медленно высыхающие на рубашке, липнувшей к телу, вызывают налёт тошноты и сонливости. Голос преподавателя слабым эхом доносится до его места, где он сидит в окружении пустого пространства. Несмотря на большое количество знакомых, которыми он успел обзавестись, никто не сумел перейти за линию, где заканчивается простое знакомство и начинаются ростки дружбы. И дело не в том, что люди не пытались это сделать, этого не хотел он сам. Ему сильно не хватало Чонгука, сильнее его отсутствие ощущалось на длинных скучнейших лекциях, где восемьдесят минут растягивались на две жизни. — На следующем занятии я жду от каждого доклад, не менее чем на двадцать пять страниц мелким шрифтом. И прошу вас не копировать с первого же попавшего сайта в поисковике. Мне нужна ваша работа. Чимин повернул голову на кажущийся строгим тон профессора, который, судя по начальственному виду, был решительно настроен увидеть от них домашнее задание. Он бросил ластик в затылок впередисидящего студента: — Эй, Пакче, чё за доклад? Полноватый парень в очках, которые искажали линии лица, уменьшая их, недовольно потер пятерней затылок. — Композиторы двадцатого века. — Все, что ли? — На выбор. В каких облаках ты витаешь? — В самых что ни на есть радужных. Пакче демонстративно обратил взгляд к потолку и отвернулся. — А ты кого выбрал? — он тыкнул тупым концом карандаша ему в спину. — Ещё не решил, — последовал сердитый ответ. — А как ты его будешь делать? — Вероятнее всего руками. — Поразительное решение. Я имел в виду, что за источники будешь использовать? — Чимин, ты идиот? — Пакче поправил оправу тремя пальцами. — С чего бы? — Ты слышал когда-нибудь об Интернете, библиотеках? — А ты нет, что ли? Парень вперился в него взглядом, полным оскорбления, удивления и окончательной утвердительной мысли, что он всё-таки для него идиот. — Что? — наконец не выдержал он. — Ты хочешь поиздеваться надо мной или предложить мне сделать работу за тебя? — А так можно? — Нет. — Даже если я поговорю с Бохёном, чтобы провести тебя к нему на вечеринку? Пакче принялся жевать нижнюю губу в сомнениях. — В следующую субботу. — Мне это не нужно, — произнеся отказ резким тоном, он отвернулся от него и напряг пухлые плечи, как если бы хотел отгородиться от всего окружающего со всех сторон. — Ты не подскажешь, где здесь библиотека? — осторожно прошептал Чимин, смотря на перебирающего бумаги преподавателя, но Пакче делал вид, что его не существует, и уже смирившись со своей пустой ролью, под конец ленты ему ответили: — Напротив кампуса режиссеров. В здании с куполом. Чимин не хотел его оскорблять или тем более насмехаться. Пакче единственный у них на потоке, кто до сих пор ходил в одиночку неуклюжей походкой с прижатыми учебниками к груди и в холодные дни носил связанные бабушкой свитера, где неизменно присутствовали олени — типичный вид ''ботаника'', неуверенного ни в чём мальчишки, боящегося подойти к девушке, которая ему нравится. Которая находится в списке желанных гостей у их старосты Бохёна. Стандартная ситуация с безвыходным положением. Возможно, что подсознательно Чимин всегда пытался проявить жалость или помощь таким лузерам, не входящих в почтенный круг людей с рангом повыше. Просто вести диалоги, не заботясь о том, что говоришь и как при этом выглядишь — давно стало для него нормой, о которой он даже не подозревал. Идя по коридорам, заполненными студентами, он машинально отвечал на приветствия и похлопывания по плечу, будучи сосредоточенным на своих мыслях: он думал и о докладе, и о Чонгуке, и о работе, где его смены перемешались в полное говно, из-за которого он пропустил не только день рождение друга, но и часть своей однообразной жизни. Он думал о тех двадцати с лишним страницах к завтрашнему утру, и не понимал на кой чёрт профессору нужно столько макулатуры. Он думал о том, как он станет продолжать учёбу, если Чонгук всё-таки не вернется. Естественно, что ни к каким ответам он так и не пришел. Миловидная девушка за деревянной стойкой регистратуры доходчиво объяснила ему, куда нужно направляться и для надёжности нарисовала карту с обратной стороны листочка, использованного для сегодняшнего конспекта. Он поднялся на третий этаж, в секцию музыки, где его взгляду предстала тишина расположенных в два ряда столов с небольшими лампами на них. Здесь был второй ярус, на который вела лестница, скрытая за высокими массивными книжными стеллажами. Огромное исполинское окно возвышалось во всю стену, бросая серую квадратную полоску света на столы и до самой двери. Публики было не так много. Шорох страниц, поскрипывание ручек или выбивание на клавиатуре текста — разносилось по углам непозволительно громким эхом, теряясь высоко под потолком, хотя на втором ярусе было ещё сносно. Чимин, сконфуженный тем, что от его ботинок исходит характерный скрип, когда он шагает по паркету, торопливо пересек расстояние до лестницы и поднялся. Вверху, над каждым стеллажом, свисали небольшие светильники. Он проходит один проем, затем второй, пятый, пропуская ненужные ему таблички. В одном из проёмов он заметил Юнги и его мозг дал команду раньше, чем он успел её обдумать — он делает шаг назад и прижимается к гладкой поверхности шкафа, удаляя свою фигуру с обзора. Конечно, глупо с его стороны так делать и мысленно он обзывает себя туполобым кретином. В ту ночь, когда с Чонгуком произошла авария, Юнги впервые отнесся к нему как к человеку, откинув все оплошности с его стороны, забыв на пару минут то, что их разъединяет. Он сидел на лавочке для тех, кто постоянно чего-то ждёт, для людей, которых просят подождать сначала пару минут, затем ещё и ещё. Тэхён и Чон-старший были в палате у Чонгука по праву самых близких людей, а он смотрел на гладкий глазурированный пол, подпирая лоб рукой. — Ты как? Голос сверху, который он никак не ожидал услышать, испугал его. Чимин думал, что остался один, не считая медсестры, кидающей на него сердитые взгляды. Избегая смотреть ему в глаза, он слегка повернул голову, давая понять, что он на самом деле не забыл о нём, как могло показаться. — Не очень. — Хочешь выпить? — Нет, — слегка обескураженный заботой с его стороны, Чимин поспешил исправить свою промашку с первых минут в больнице: — Спасибо, что помог. — Мм. Встряхнув головой, он всё-таки посмотрел на него. Юнги прислонился к выкрашенной стене, держа в одной руке закрытую бутылку с водой, а другую — засунув в карман джинс. Их взгляды на миг пересеклись, и Чимин тут же отвернулся. — Извини, что тебе пришлось потратить время. Можешь уезжать. — А ты? Он не должен был думать в данный момент о том, что его сердце снова возомнило себя главным на этой вечеринке, что оно вправе диктовать ему пульс и дыхание. '' Прекрати сейчас же. О чём ты, блять, вообще думаешь?!'' — Я поеду на автобусе или с хёном. — Как скажешь. Он наблюдал, как Юнги удаляется, как бесшумно закрываются за ним двери, и испытывал всё тот же ноющий комок в горле, выводящий его из себя. До сегодняшнего дня они не виделись, и на адрес, где он жил, заказы не поступали. Он читает указатель, выступающий за пределы стеллажа, и понимает, что если это и не знак судьбы, то точно её хреновое чувство юмора. Всегда можно уйти, но иногда для этого нужна смелость, которой он не обладал. — Привет, — он проводит пальцами по корешкам книг, усердно вчитываясь в названия. — Привет. Юнги рассматривает пластинку в потрепанном по краям конверте. Температура тела неуклонно растёт, и он с ужасом понимает, что разучился читать. Он видит буквы, но смысл для него утерян. — Как твой друг? — Уже лучше. Чимин знает, что это всего-навсего простая вежливость и что подступающее молчание отрежет их друг от друга. — Что ты ищешь? — Композиторов XX века, а что? — он повернулся вполоборота. Юнги не смотрел на него, читая текст с обратной стороны пластинки. — Само название прямо перед твоим носом. — А, спасибо. Зажмурившись на секунду от своей бестолковости, злясь на Юнги, из-за которого всякий раз следует понижение его умственной деятельности, он берет книгу и перелистывает содержание. Имена и фамилии знакомы на слух, потому что о них, возможно, говорилось на лекциях, но сам он понятия не имеет, что за люди скрывались за ними. Он слышит, как Юнги подходит к нему, становится сзади, ощущает запах его духов — древесный аромат слегка резковат, но не отталкивает. Он внутренне замирает, будучи не готовым к такому повороту. Юнги, наверное, смотрит в содержание, так как несколько секунд молчит, прежде чем нарушить тишину. — Если теряешься, могу посоветовать Рубинштейна. В любом случае пластинки помогут определиться, — его голос, дыхание, вибрирует в нескольких сантиметрах от уха. От подобной близости внутри у Чимина все замерло, и язык от волнения прилип к нёбу. Как бы он не старался, как бы не слушал внутренний голос, который привел крошечный клаптик бумаги с пунктами «за» и длинный свиток «против» того, чтобы вновь зацикливаться на этом мудаке (хотя последнее событие показало ему обратную сторону медали), его тело будет продолжать цепенеть от короткого расстояния, мозг будет превращаться в разжиженную массу, и он будет бороться со своей гордостью и заключенной недавно убежденностью, что он должен, а что нет. Юнги отступил, намереваясь уйти, но он задерживает его вопросом: — С чего ты решил быть со мной таким милым? — Чимин смотрит на обложку, где нарисован большой скрипичный ключ с часами. Едкость в тоне проскальзывает против его воли. — Я пытаюсь быть вежливым из-за твоего друга. Не принимай на свой счет. — Вот как, — да, он знал это, нет смысла злиться на него, но всё-таки гнев закипал внутри. Злость на то, что крошечное мерцание надежды, хрупкая иллюзия, не воплотилась в реальность. — Тогда не стоит себя принуждать быть со мной любезным. Я как-нибудь переживу. Он зажимает в руке книгу и проходит быстрым шагом мимо него, стараясь не задеть плечом. Выйдя из здания, Чимин какое-то время просто стоит посреди сырого холодного пространства и приходит в движение, когда несколько мелких капель падают ему на лицо. Сколько он ещё будет рисовать себе то, чего никогда не случится? Воображать себе, носиться с фантазиями, как маленькая девочка и проглатывать вкус обиды, когда его в очередной раз возвращают на землю, срывают волшебные очки и заставляют смотреть внимательно — запоминай, чувствуй, взрослей. Но с другой стороны — что ему остается? Он может о нём не думать, может даже без него прожить, но, если ему предложат разменять жизнь, над созданием которой он будет трудиться, где он будет счастлив с другим человеком, на жизнь с Юнги — он ответит согласием, не задумываясь. Возможно, что это его и бесило больше всего.*****
Подготовка к празднику — к его празднику — развернулась за неделю до красной даты. Повсюду были шары, в воздухе ощущался аромат пряностей и манящего запаха выпечки, будоражащего вкусовые рецепторы — по такому случаю даже Ён Хи ненадолго вернулась. Всё сосредоточилось на нём, всё было только ему, и от потока предложений, избытка вопросов — что тебе хочется на день рождение? тебе нравится крем для торта? как на счет парка аттракционов? может, тебе хочется куда поехать? тебе не холодно? тебе приготовить чай? — у него кружилась голова, потому что он сам не знал, чего хотел, сама идея того, что он должен чего-то хотеть вводила в ступор. Когда он оказался здесь после выписки, то чувствовал себя неуместно, инородно. Он не мог прикасаться к собственной зубной щетке, считая, что она принадлежит не ему. Воспоминания, как оторванные листья дерева, были разброшены по всему полю его памяти, где нет ни горизонта, ни начала, ни конца. Порой они сверкали, возвращая его насыщенностью света в ту жизнь, где он был собой. Или он сейчас является собой? Или, может, он станет собой, когда все кусочки витража соединяться вместе, и он увидит решение загадки из прозрачных разноцветных узоров? Чонгук понемногу вспоминал отца. Он вспомнил, как отец в детстве читал ему на ночь, пока он, прильнув к его боку, начинал тихо посапывать. Был ещё эпизод, где он видел спящего отца на стуле возле его кровати и то, как он не мог пошевелиться из-за тысячи бинтов на теле. Было ли это в этом времени или изображение относилось к другой линии момента? Он не задавал вопросов, чтобы не запутаться ещё больше и чтобы быть уверенным, что его не попытаются обмануть. Чонгук часто смотрел на себя в зеркало. Сначала рассматривал детально лицо, водил пальцами по скулам, щекам, касался губ. Затем подолгу стоял напротив своего двойника, оголенный до пояса, изучая отпечатки жизни на коже. В голову закрадывались вопросы, подозрения — а что если с ним это сделал отец? может, та жена отца? возможно, что кто-то близкий к их кругу семьи? почему никто из них не говорит об этих шрамах? Они не могли не знать о них. Он запирался в своей комнате, садился на пол и думал, принуждал себя заполнять пробоины, силился вернуться к началу пути, к первой записи о том, что он из себя представляет. Обхватывая руками колени, он сосредотачивал свои мысли на одной цели, но чем больше он старался, тем сильнее боль обволакивала голову. Распавшиеся куски единого целого объединялись, скреплялись, наталкиваясь на расхождение в своей тождественности, и ему приходилось самому додумывать, предполагать, какой же из предоставленных материалов подходит друг другу, а что лишнее. Так он вспомнил, как Тэхён бросил его в парке или это он сам решил остаться? Как Чимин учил команде пса, заставляя его аккуратно забирать у него торчащее изо рта пеперо, хотя его пёс встречал свою неминуемую старость у родителей Пака-старшего, и Чонгук видел того только на фотографиях. Он видел трёхсекундные кадры, где его кулаки опускаются на чье-то лицо, где он ощущает, как под его костяшками хрустит чей-то нос, и не имел ни малейшего понятия, когда это было, кто был перед ним и зачем он это делал. В таком режиме ему приходилось встречать рассвет и провожать закат. Иногда частичка памяти возвращалась к нему сама, ненамеренно, как-то внезапно и ясно, а порой он мог прождать весь день и так ничего и не получить, кроме размытого сна, над которым приходилось гадать — воспоминание или просто сон? Его день рождения. Этот праздник должен был тронуть его, пробудить хоть что-то в душе — они надеялись на это, — но он ждал минуты, когда можно будет подняться наверх и остаться в тишине. Чонгуку казалось это неправильным, что всё предназначалось ему, и он спешил убраться подальше, не видеть неловких, в чем-то даже деланных, улыбок. Он стойко выдержал ужин, разговоры, смех, смотря на тарелки перед собой, и только один раз осмелился поднять голову. В гостиной полутьма, свет от зажженных свечек в торте выхватывает их лица, глаза, и он видит напротив себя через яркость маленьких огоньков Тэхёна, который не сводит с него взгляда и ждёт, когда же загаданное им желание потушит свечи, когда оно, растворившись в тонких струйках дыма, коснется его щеки. Чонгук зажмуривается и гасит крошечные источники света прежде, чем желание успевает сформироваться у него в голове. Сейчас в доме тихо. Он один, не считая Нори, которая постоянно спит на подоконнике. Его старались надолго не оставлять одного, всё чего-то боялись. Чонгук смотрит на тяжелое небо за окном, пуская энергию мыслей на самотек. Вибрация телефона возвращает его из полусонного состояния. chimchim: а сегодня вспомнил? Чонгук смотрит в чат, и от яркости экрана у него режет в глазах. kookie: нет. chimchim: ты додумался перечитать нашу переписку? kookie: да chimchim: и? kookie: мне это ничего не дало chimchim: ?!!!! Улыбка касается его губ. Чимин каждый день задает ему один и тот же вопрос, каждое утро вместо будильника. Он так настойчиво стремится быть восстановленным в его памяти, что порой Чонгуку даже стыдно, когда он не оправдывает его ожиданий. Чонгуку казалось необычным, что у него есть друг. Со времени его пробуждения он не замечал за собой особого дружелюбия и рвения к социализации, поэтому иногда приходы Чимина к нему домой или вот такие сообщения немного сбивали с толку, и он на секунду терялся, пытаясь найти правильный ответ, подобрать верные слова, когда его о чем-то спрашивали, ждали конкретных действий. chimchim: я рассказал тебе биографию всей нашей дружбы chimchim: ты знаешь, какие сигареты я курю, какие парни мне нравятся и какая бутылка виски в шкафу твоего отца вовсе не виски chimchim: ты знаешь то, чего не знаю даже я kookie: и как, скажи пожалуйста, я могу знать то, чего не знаешь ты, когда моя голова стерильно чистая? chimchim: не переживай, она всегда такой была chimchim: но ты справлялся kookie: :/ chimchim: а если я скажу, что ты мне должен 2 миллиона вон? kookie: врешь, не было такого chimchim: откуда ты знаешь? или ты специально притворяешься, что ничего не помнишь? kookie: это твой единственный козырь? chimchim: осторожно, Гук, я тот, кто был свидетелем всех твоих косяков и промашек chimchim: потому что сам участвовал в процессе kookie: уже дрожу от страха chimchim: как на счёт погулять на выходных? chimchim: или тебя снова не отпустят одного? chimchim: когда ты вернешься в универ? chimchim: я соскучился kookie: это ты так пытаешься уйти от поражения? chimchim: пффффф chimchim: ещё чего Чонгук проводит пальцем по экрану, и отчего-то на душе становится тепло. Словно за пазухой держишь урчащий комочек теплоты, пока студеный день пытается добраться до твоих костей. Он вспомнил лишь пару эпизодов с ним, но на Чимина это подействовало так, будто тот Чонгук вернулся, и отныне шарниры будут исправно выполнять свое предназначение, шестеренки в его голове крутятся себе, обеспечивая энергией, и ничего больше не сможет пошатнуть столь сложный и несокрушимый механизм. Но дни таяли, уступая места новым, а в записях про Чимина строчек так и не прибавилось. Ему было комфортно с ним. Он доверял ему. Несмотря на разговор, произошедший по его же инициативе, ведь в тот момент он был слишком одинок, напуган и непонятен сам себе, так что такая серьезная оплошность, грубая ошибка, была простительна в его положении — он пытался оправдать себя любыми способами. По неизвестной причине он знал, что Чимин не станет разбалтывать всем подряд о том, что его тревожит, что вгоняет его в ступор и оцепенение. Он надеялся на его помощь. chimchim: ну так как? встретимся? kookie: в субботу у меня терапия. после неё у меня обычно нет особых сил на прогулки chimchim: мой дом всегда в твоем распоряжении Отец сомневался в правильности идеи отпустить сына к Чимину, несмотря на то, что последний клялся придерживаться всех пунктов на случай непредвиденного обстоятельства, но всё же разрешил Чонгуку отправиться к другу. — Ты сегодня отлично справился. — Угу. Тэхён смотрит в зеркало заднего вида на Чонгука, который подпирает ладонью подбородок, сосредоточенно глядя на местность за окном. Да, он сегодня хорошо держался, следовал советам старшего брата, вот только был тише обычного. — В последнее время ты неплохо выглядишь. — Угу. — Как ты себя чувствуешь? — Мне задают этот вопрос чаще, чем я делаю вдох. — Прости, — Тэхён смотрит на светофор и стоящие рядом машины. Атмосфера в салоне угнетала, как безрадостная серая завеса неба, нависающая над крышей их автомобиля. Тэхён безрезультатно делает попытки с самого утра вовлечь его в разговор, но Чонгук отвечает ему угрюмостью и острым взглядом черных глаз стоит ему только открыть рот. — Ты обижен на меня? — С чего ты взял? — тут Чонгук наконец обратил на него внимание, повернув слегка голову в его сторону. — Ты половину дня задумчивый какой-то. Тебя что-то беспокоит? Он отвечает через пару кварталов. — Я могу вернуться к учебе? — Не знаю, Гуки. Это должен сказать доктор. — Тэхён. — Что? — от звука его имени, произнесенного на два тона ниже обычного, он сжал невольно руль. Младший брат смотрел на него в зеркало с уже привычным выражением лица: брови чуть сдвинуты к переносице, губы плотно сжаты, а главную эмоцию выдают глаза. — Не называй меня так. — Почему? — Мне не нравится это прозвище. — Прости, больше не буду, — Тэхён сглотнул комок, давящий на кадык и вернулся к узости асфальтовой реки. До конца поездки они больше не обмолвились ни словом.*****
Чимин кашлял, бил себя по груди ладонью, силясь изгнать причину, из-за которой горло начало обдавать огнём. Кое-как справившись, он сел, вытирая скопившуюся от усилий влагу в уголках глаз, подавляя новые позывы кашля. — Ты в порядке? — Почему из всего ты вспомнил именно это? — спрашивает Пак осипшим голосом. — Наверное, это отпечаталось сильным шоком в моём мозгу. Чимин вновь припал к ободку стакана и жадно поглощал воду, нервно посматривая на сидящего на диване Чонгука, которого, по-видимому, не столь сильно заботила новая составляющая деталь единого целого, как могло показаться из его слов. Чонгук вспомнил, как однажды пришёл домой к Чимину и застал последнего вертящемся перед зеркалом в женском платье и парике, доходящем до низа поясницы. Вопрос Чонгука, произнесенный потрясенным тоном ''какого хуя здесь происходит?'', был отрикошетен вопросом Чимина, который накручивал прядь светло-русого парика себе на палец, — ''я похож на Сейлор Мун?'' Они были на втором году обучения в старшей школе, и Чимин в тот уик-энд собирался пойти в таком виде на одну из вечеринок. Стоило ли говорить, что ни один аргумент против подобной затеи так и не был услышан и принят мозгом Чимина на рассмотрение в ближайшем будущем. Чонгуку оставалось лишь пойти за своим эксцентричным другом, дабы хоть как-то уберечь его от окончательной потери своей чести или предотвратить череду последствий, которая могла бы пройти целым маршем на следующее утро, если бы он оставил Чимина наедине с алкоголем и в толпе незнакомых лиц. Если толпа незнакомцев и затронула его внимание косвенно, то алкоголь мимо пройти никак не мог, а точнее Чимин мимо алкоголя и Чонгуку пришлось тащить его на задворках к себе домой, где дверь им любезно отворил Чон-старший. Открыв глаза, мучаясь тем, что стенки горла слиплись от жажды, а любой спектр света, имеющий яркость волны больше, чем просто полумрак, резал глаза, и Чимину в тот момент казалось, что его мозг вытечет через глазницы и что хуже утра в его жизни ещё не было до той секунды, пока Чонгук, подающий стакан воды, не рассказал, что за казус произошел с ними вчерашней ночью. А именно с ним. Трезвость оглушила его ледяной волной по телу, а затем начала топить в жаре стыда. Потому что Чимину предстояло спуститься вниз и посмотреть отцу друга в глаза, который видел его в женском, мать его, розовом платье с рюшечками, которое едва доходило до колен, с потекшим макияжем, в белых сапогах на шпильке и надравшимся до таких ебобошных шариков, что имел смелость припасть и похлопывать Чона-старшего по груди, как какого-нибудь приятеля, и говорить, что за прекрасного сына он вырастил, немного с придурью, но однозначно прекрасного. — Блять…— только и мог выдавить из себя Чимин под конец рассказа, закусив угол одеяла и, сокрушенно простонав, перевернуться на другой бок. Именно после того случая Чимин избегал его отца, зная, что тот после такого спектакля не сильно радуется их общению, пока инцидент не превратился просто в историю, припорошенную неловкостью и стыдом. — Что ж, это не самая странная часть моей жизни. — Может, заранее предупредишь к чему готовиться? — Ой, да брось. Если бы каждый раз, когда я что-то делал, тебя настигала психологическая травма, мы вряд ли сейчас сидели тут и мило беседовали. Чонгук прижал колени к груди, обхватив голени руками, и выжидающе посмотрел на Чимина. — Расскажи ещё что-нибудь. — Что именно? — Что угодно. Только правду. И Чимин решил вернуть его ненадолго в те времена, когда их дружба только-только начала скреплять их невидимыми нитями. Это было то, что нужно Чонгуку, невзирая на маленький червячок сомнения, который подтачивал его уверенность, доверие к другу, что тот все-таки не лжет. Ему было необходимо знать, удостовериться в чистоте фактов о теперешней жизни, провести воображаемую линию между тем, что он вспомнил, и тем, что предстояло вспомнить. Отсортировать, просеять, перебрать и очистить, чтобы потом задать вопрос, почему видения, больше похожи на кошмары, так отчетливо пробираются в настоящее? И если ему посмеют солгать, он обязательно спросит, как призраки сна смогли оставить свои отпечатки на нём? А пока он видел в Чимине самый честный источник из всех представленных, и старался впитать как можно больше сведений. — А что на счет Тэхёна? Они перебрались на кухню, так как Чимину чертовски захотелось есть. Он размеренно резал овощи, отсекая ножом части моркови и кольца у лука, скидывая всё в круглую зеленую миску. Чонгук занял место за столешницей, опустив подбородок на сложенные руки. — Ты с ним так и не поговорил? — Нет. — А что-то вспомнил? — Эпизодически. Толком понять ничего не могу. — Ты избегаешь его, верно? — Чимин был уверен, что хён не упускает возможности поговорить с младшим братом, наладить мосты, и он бы никогда не поверил, что за такой немалый срок они ни к чему так и не пришли. Значит, препятствие воздвигает сам Чонгук. — Не могу отделаться от ощущения, что он что-то скрывает от меня. Пытается быть ближе и одновременно ведет себя слишком учтиво для старшего брата. Я не могу понять его. — Ставлю пять баксов, что он тебя тоже. — В смысле? — он непонимающе уставился на Пака. — А ты думал, что блещешь нормальностью? После травмы ты то и делаешь, что отталкиваешь свою семью. В частности хёна. — Потому что неуверен, что они говорят мне правду. Чимин отложил нож в сторону и, уперев ладони в край столешницы, внимательно посмотрел на него. — Гук, хён любит тебя. Да, иногда и он бывает тем ещё засранцем, но он любит тебя. Позволь ему стать ближе. Может, так ты быстрее вспомнишь его. Чонгук ничего не ответил, поэтому Чимин перевел тему, предоставляя ему самому подумать над этим. — Ну-ка скажи мне: рамён с острой курочкой или подслащенный перцем? — С острой курочкой. — Ещё на пять процентов уверенности больше, что передо мной сидит Чон Чонгук. — Ты теперь будешь всегда делать мне такие мини-проверки? — Мне нужно знать, что за прошедшие дни ты приблизился к себе настоящему. За ним заехала Ён Хи. Чонгуку было с ней спокойно. Она не задавала лишних вопросов, её болтовня не давила ему на уши, и она не выпытывала его о самочувствии, его пульсе и сколько вдохов за час он делает. Именно с ней Чонгук позволял себе говорить больше, чем с остальными членами семьи. Ён Хи нуждалась в поддержке и понимании. Это за её душевное и физическое здоровье нужно было беспокоиться, и он старался всячески помогать ей, чем мог. За прошедшие месяцы она заметно осунулась, круги под глазами стали темнее, и она стала рассеянной. Ён Хи не жаловалась, не выплескивала свои страхи, а тихо продолжала бессмысленную борьбу против болезни своей сестры. — Как провел время, Чонгук~а? — Хорошо. Через какое-то время она позвала его, не отвлекаясь от дороги. — Чонгук~а. — Что? — Я скоро вернусь в Японию. Присмотришь за этими двумя? — Можешь на меня положиться. — Отец беспокоится за тебя. — Я знаю, — с его губ так и не сорвалось привычное когда-то ''мама''. Он сжал руки в кулаки, прекрасно зная, что сейчас прозвучит очередная просьба и не ошибся. — Дай ему шанс, Чонгук~а. Дай ему быть твоим отцом. Сделаешь это ради меня? — она не поворачивает головы, не поднимает глаз на зеркало заднего вида, но он чувствует ноту её грусти, неуловимую печаль и твердость, словно она заранее знает, что он не сможет ей отказать. Несколько поворотов отделяют их от дома, от принятия решения. Чонгук колеблется. Дать шанс. Все только его и хотят. С другой стороны, ведь это так просто, не так ли? Что здесь сложного? Но он думает над ответом. Когда мотор глушится и тишина заполняет салон под завязку, он даёт согласие не без налёта протеста, скрывающегося в углу его рта и вздернутом подбородке.*****
Чимин сидит в общей столовой в кругу своих одногруппников, от которых раскатами исходит шум. Он переменно возвращается к чату с Чонгуком, в котором информирует его касательно всего, что он должен знать об университете, в каком кампусе он учится, кто его преподаватели и знакомые. Он подробно чертит карту в виде непонятных закарлючек. Так дети рисуют в детском саду. Чимина громко зовут по имени, и он поднимает голову, встречаясь взглядом с Мин Юнги, который проходит мимо их стола, держа в руке стаканчик с кофе. Улыбка, предназначенная для Юна, до конца не стерлась, когда он понял на кого смотрит. Доля секунды, но этого вполне хватило, чтобы испортить утреннее настроение Чимина. Теперь до конца дня он будет прокручивать в замедленной съемке их встречу, случайное столкновение взглядами, и осуждать себя за такую слабость. На общей лекции он сидит рядом с Пакче и порой оборачивается и задирает голову, чтобы обменяться парой шуточек со старостой. Просто сидеть и слушать лектора за пределами его возможностей. Пакче возле него весь скукожился, натянул рукава свитера так, что не видно рук, и упорно делает вид, что он абсолютно, никоим образом, не связан с ними. Повернувшись в очередной раз на зов Бохёна, Чимин вслушивается в его шепот, прерываемый еле сдерживаемым хихиканьем, и видит прямо перед собой Юнги, который внимательно смотрит на него. Не сквозь него, не мимо, а на него. Окончание шутки, после которой, по идее, он должен задохнуться смехом, пролетает мимо него и врезается в уши профессора. Чимин быстро отворачивается, вперяясь взглядом в середину листа, на котором нарисованы барашки, и чувствует, как пульсирует кровь в висках, как воздух сходится в горле и выдыхает после замечания профессора: — Господин Пак и Ли, последнее предупреждение. До тех пор, пока не прозвенела трель звонка, Чимин не оборачивается, внимая каждому слову и все-таки используя тетрадь для первоначальной цели. Он сдерживает себя, но когда Юнги идет по проходу к выходу — смотрит ему в спину. Чимин не знает, что ему думать и нужно ли вообще применять здесь дедукцию, когда дело касается Юнги. Всё решено, всё очевидно. На каждый вопрос был дан ответ. ''Даже не смей подключать фантазию. Это ничего не значит. Может, он видел во мне гибискус. Просто, мать его, забудь'' И он последовал своему совету, сосредоточившись на Чонгуке, который должен был вернуться на следующей неделе к учебе. chimchim: что сказали жрецы? ты точно в норме? kookie: как раз это и выясняю kookie: я на приеме chimchim: дай угадаю, тебе нельзя сильно нагружать тело, верно? kookie: говорят, что умеренно chimchim: а как насчёт секса? там ведь нужно применять силу трения и всё такое kookie: сейчас спрошу chimchim: ты серьезно? Находясь за несколько десятков километров от Чимина, Чонгук все же спрятал смартфон в карман худи и прервал заумный монолог доктора, повторив вопрос. — А как быть с сексом? На долгие секунды в кабинете повисла тишина, нарушаемая внезапным кашлем отца. Тэхён, сидящий на небольшом кожаном диванчике выдавил из себя смущенную улыбку, потерев указательным пальцем кончик носа. Овладев собой и приняв ситуацию в свои руки, доктор вежливо улыбнулся, наливая воду в стакан из прозрачного графина, чтобы подать его отцу. — Ну, молодой человек, это не запрещено, но рекомендую вам заниматься этим делом дозировано. — То есть. — Чонгук, — Чон-старший, отпив воды, посмотрел на сына так, словно тот говорил немыслимые вещи и что он сам в его годы верил в детородных аистов, скидывающих младенцев на крыши домов. — Здесь нет ничего такого. Чонгук задает правильные вопросы, — доктор поправил очки, съехавшие на переносицу. — Дозировано – означает допустимое количество раз. Например, два раза в неделю будет достаточно, если половой акт не будет длиться более двацати-двацати пяти минут, так как… Пустившись в объяснения, доктор не замечал, что своими словами доводит главу семейства до дергающего глаза и самовоспламенения, так как даже кончики его ушей приняли розовый оттенок. Тэхён видел, как неудобно отцу и как вид сидящего рядом Чонгука даже отдаленно не напоминает стеснительность. Выйдя из кабинета, Чон посмотрел на сына, сделал вдох и все также молча отправился к машине. Он никогда не говорил с ними на сексуальные темы, всё их воспитание под его руководством в области размножения закончилось на том, что цветы размножаются таким способом, а люди вот таким и далее анатомические картинки из школьного учебника, который был выбран в нервном состоянии и в смятении в книжном магазине. kookie: я спросил chimchim: и? kookie:сказали, что можно chimchim: браво kookie: 20 минут chimchim: ну охренеть теперь, друг мой. придется покупать часики и заводить будильник. вот тебе и подготовочка к армии kookie: а у меня разве есть с кем? chimchim: нет, но это всегда поправимо chimchim: доверься папочке Чимину kookie: лучше воздержусь chimchim: воздержание пагубно сказывается на организме chimchim: а тебе как раз нужно восстанавливаться kookie: у меня в голове ещё толком ничего не восстановилось chimchim:это второстепенное, мой друг Когда Чонгук вернулся к учёбе, Чимину пришлось отбивать его от всех желающих поприветствовать его и помочь ему освоиться заново, потому что только Чимин был вправе выполнять поставленную задачу. Чонгук не был против, наоборот, он жался поближе к другу, завидев очередного пробивающегося к ним студента с искренним открытым лицом. — Я правда был настолько популярен? — Нет. Они все лгут, — мрачно ответил Чимин, смотря на людей вокруг, как на потенциальных соперников. — Да ну. — Чистейшую правду говорю. — Кажется, кто-то здесь ревнует. — Вот именно. Тебе кажется. Чонгук похлопывает его по плечу. — Я их все равно не помню, Чим. Так что не стоит так усердствовать и защищать меня от возможных притворщиков. Чимину становится тепло от таких слов, что он является ему ближе, чем кто бы то ни было в этом здании, но продолжает отмахиваться от сокурсников Чонгука, уводя того в сторону, где людей поменьше. Идя по просторному коридору, Чонгук останавливается у стенда, на котором значительное место отводится яркому плакату. — Чего ты там застыл? Чимин подходит к нему и несколько секунд не моргает, всматриваясь на броские яркие буквы и список имен тех композиторов, которые отлично проявили себя в прошлом полугодии своей работой и сейчас ищут вокалиста для своей песни. Он выхватывает знакомое имя, как будто оно подсвечивается снизу, и в области диафрагмы он чувствует неприятное жжение. — Мин Юнги… — Чонгук щелкает пальцами, словно он только что вспомнил вертящееся под черепной коробкой надоедливый абрис слова. — Он подходил недавно ко мне. — Зачем? — Чимин не отрывает взгляд от стенда. — Да за тем же, что и остальные. Мы знакомы? — Учились в одной школе, но больше нас ничего не связывает, — и Чимин с досадой уловил, что говорит это больше себе, чем Чонгуку. — Пойдем уже, а то снова опоздаем. Он чувствует, как Чонгук сверлит ему затылок, потому что он так и не научился скрывать свою смену настроения, когда его что-то или кто-то огорчает, и он по-своему благодарен, что никаких расспросов не следует. Они заходят в просторную аудиторию, садятся рядом, и Чимин отвлекает себя тем, что предается излюбленному делу — разговаривает со своим другом, смешит его и в чем-то даже смущает. Когда занятия заканчиваются, Чонгук, потягивая из трубочки сок, кидает короткие взгляды на Чимина. — Так ты пойдешь? — Куда? — он не сразу понимает, о чем идет речь. — Прослушивание. Ты весьма сосредоточено вычитывал информацию. — Я разглядывал картинки. Чимин опережает Чонгука на шаг, стараясь не встречаться с ним взглядом. — А почему тебе не попробовать? Ты ведь вокалист. А это масштабный фестиваль. Если верить, то вас могут взять на заметку несколько компаний. — Не хочу. — Почему? — не унимается Чонгук. — Потому что. Последующие дни лицо Чимина накрывает угрюмая тень, стоит только Чонгуку заикнуться о пробах. Но хуже становится, когда Чон толкает его локтем в бок и говорит на ухо, что Юнги смотрит на него, во что, конечно же, Чимин не может поверить. Когда он допускает эту мысль, то приходит к высушенному голому участку земли, олицетворяющему всё его понимание в личности Юнги — он нихрена не понимает. Он осознает, что выдает себя с головой, тут и догадываться не нужно — Чонгук отлично видит его состояние. Однажды его припирают к стенке, забирая возможность сделать самый удобный выбор: просто сбежать. — Чимин, попробуй. Только дурак не воспользуется предложенным шансом. — Значит, я дурак. — Не говори, что боишься публичных выступлений. — Не в этом дело. — А в чём? Чимин не отвечает, задрав голову и сцепив руки в замок на затылке. Он глядит в потолок, делая вид, что ничего в этой прозаичной жизни его не беспокоит. Пусть вокруг мельтешатся люди, повышают своей жизнедеятельностью температуру воздуха, пусть плачутся из-за неудачного свидания и двойки на сессии, потому что профессор оказался мудаком, а не то, что голова выхолощена изнутри, — ему нет дела. И меньше всего он хочет посвящать Чонгука в полосу своего прошлого, болтающуюся оборванным концом где-то далеко на задворках жизни. — Ты не хочешь с кем-то из них работать, верно? — Поразительная проницательность! Чонгук игнорирует его ироническую едкость. — Не пойдешь на пробы — разговаривать не буду. И не скажу, что вспомнил. — Шантаж? — Он самый. Чимин делает утомительно-сокрушенный вздох и принимает нормальное сидячее положение, чтобы быть с Чонгуком на одном уровне глаз. — Не пойду, — упрямо бросает он. — Пойдешь, — в тон вторит Чонгук. — Не пойду. Но он пошёл. Отбиваясь, цепляясь за гладкие стены и бросая громкие слова о том, что их дружбе пришел конец, и вообще, что всё, приключившееся между ними, было ошибкой. Чонгук толкает его в спину и закрывает дверь аудитории, словно метнул невинного обеденного кролика на съедение волкам. Чимин смотрит на незнакомых парней, среди которых видит Юнги, занявшего последний ряд. — Здравствуйте. Назовите своё имя и курс, пожалуйста. Парень в очках без оправы ободряюще улыбнулся ему, но Чимин все равно не мог заставить себя отлепиться от двери. — Чимин. Пак. — А курс? — Первый. — Отлично. Какую песню будете исполнять? ''Блять, Чонгук. А дальше первого пункта плана ты не потрудился пойти? Замечательно. Охуительно. Я запомнюсь, как самый большой дегенеративный отросток нации'' На него смотрел десяток глаз, терпеливо дожидаясь, когда он соберется и перестанет попусту тратить их время. Его мысли хаотично разносились по углам, заполняя голову пустотой, и с каждой утраченной секундой ему хотелось выйти в окно. Ему предстояло петь а капелла. Всё, что приходило на ум — это статичная мелодия бьющихся тарелок, но в неопределенный момент он припомнил мотив песни, а за мотивом волшебным образом материализовались и слова. Если он надумает исполнить эту песню (песню Мин-мать его-Юнги), то не будет ли с его стороны подобный поступок выглядеть слабостью, навязчивостью, в конце концов, идиотизмом? ''Нахуй. Просто спою и забуду'' Он подходит к столу за микрофоном, стараясь идти на подкашивающихся ногах ровно, прочищает горло и сжимает ручку микрофона вспотевшей ладонью. Чимин смотрит в правый верхний угол потолка, иногда закрывая глаза, когда приходится брать высокие ноты или делать сложный переход. Он чувствует, как его лицо пылает, затрагивая даже уши, и что руки слегка немеют, отдавая дрожью. — Спасибо, что пришли, — парень, видимо главный в этой банде судивших, не меняет характер своей улыбки. Чимин кланяется, спотыкается о провод на полу и тянет на себя дверь, когда на самом деле она открывается от себя. Он мысленно матерится, пот катится по спине и всё, что ему хочется — выкурить пару сигарет, а затем убить лучшего друга. Или наоборот. kookie: как прошло? chimchim: я тебя ненавижу kookie: настолько хорошо? chimchim: когда в следующий раз потеряешь память, я прикинусь, что не знаю тебя kookie: ^^ Но маленькая его часть, ту, которую он старается никогда не принимать в расчёт и заглушает истошным внутренним криком, радуется, когда всё остальное делает звучный шлепок ладони о лоб.*****
Пока Чимин переживал новый опыт, о котором он никогда не просил, Чонгук боролся со своим лабиринтом без карты и указаний. Он много чего успел вспомнить, и самым везучим в этом этапе восстановления оказался его отец. Чонгук, как и просила Ён Хи, стал заметно дольше проводить время с отцом. Он сидел у него в кабинете, обсуждая детство, школьные годы и то, как иногда он мог изрядно потрепать ему нервы. Чонгук смог лучше узнать его, рассматривая другие стороны его личности, а не только отцовскую, но главное, то, что сильнее всего изводило его в бессонные ночи, так и оставалось неозвученным. Интуитивно он знал, что ещё не время, что та самая черта, после которой снимаются все покровы, обнажается реальность во всей своей правде, не подступила. И он не хотел портить создавшуюся атмосферу в доме, веру, что рациональность непоколебима и незатронута. Единственным, кого он до сих пор не принял — оставался Тэхён. После разговора с Чимином он попытался изменить ситуацию. Теперь он просто пялился на брата дольше, чем в первые дни, вызывая у того неловкость и непонимание. Иногда Тэхён не выдерживал его остекленевшего резкого взгляда, прожигающего в нем несколько дыр. — Что? — Ничего. — Поэтому ты смотришь на меня не моргая пять минут? — Мгм. Бывало, что Тэхён не мог мириться с его тактикой и выходил из-за стола первым, лишь бы избавиться от сканирования. — Ты учишься телепатии? — Нет. — Тогда скажешь, в чем дело? Чонгук остановился у его двери, когда шёл из душа, и по обыкновению уставился на ничего не подозревающего Тэхёна. Тот сидел на кровати, занимаясь перебиранием бумаг, складывая их, как пасьянс. — Мне не удается понять тебя. — И если продолжишь так пялиться на человека, то тебе вряд ли это удастся. — Из рассказов всех ты предстаешь идеальным человеком. — Но? — Но идеальных ведь нет, правда? — К чему ты клонишь, Чонгук? — он снял очки и принялся устало пощипывать переносицу, закрыв глаза. — Мы действительно были так близки? — Да, — Тэхён, сглотнув, коротко посмотрел на него. Чонгук потупил взгляд, размышляя о чем-то, и он набрался смелости поговорить с ним более открыто, чем до этого. — У нас были разногласия, как и у всех братьев. Мы разные, но это не мешало нам быть друзьями. Может, перестанешь сторониться меня наконец? Чонгук невольно напустил на себя враждебность, когда дело касалось о сближении с кем-то. — Я не идеальный, Чонгук. Я даже не пытаюсь им быть. — Я думаю вот о чём: вдруг ты не тот, за кого себя выдаешь? — В каком смысле? — воздух превратился в груз, сдавивший ему грудь. — Что, если ты обижал меня? — Нет, — он встал с кровати и подошёл к нему, — нет, нет и ещё раз нет. — Тэхён взял его лицо в ладони, забыв о возможности того, что его грубо оттолкнут, и смотрел в глаза напротив: недоверчивые, удивленные, в глубине которых читался испуг. — Ты — мой младший брат. Даже не думай, что я мог ударить тебя. ''Только душевно'', — пронеслось у Тэхёна в голове. Чонгук опустил взгляд, и Тэхён увидел, что ему поверили. — Кто из нас и был задирой, так это ты. — Чего? Он отнял руки от его теплых щёк и широко улыбнулся Чонгуку, искренне верующему в свою непогрешимость. — Задержишься? Могу поведать пару историй. Наблюдая за этой улыбкой, ласковыми глазами, Чонгук разрешил себе остаться, поверить, не заботясь о том, что принесет сегодняшняя ночь, завтрашнее утро, насколько прозрачной окажется грань кристалла правды старшего брата. Он заметил (или он просто не присматривался), что Тэхён чуть ли не в первый раз говорит с ним так тепло, радостно, и улыбается: часто и искренне. Ему вдруг захотелось обнять его. Такой странный и необоснованный порыв, но он сдержался, всматриваясь в медовые глаза, чей обладатель провоцировал его мозг увеличивать скорость циркуляции крови.*****
Чимин выполнил последний на сегодня заказ, с радостью избавляясь от старенького мопеда и шлема. Уже перевалило за полночь, и небольшая закусочная, центр его заработной платы, должна была вот-вот закрыться. Он перешагивает через порог, теребя в руке ключи. Колокольчик, привязанный к двери, оповещает о его вторжении. Ему осталось отдать деньги, шлем, ключи и смыться отсюда до следующей смены, проведя блаженные часы в кровати, забыв о всех обязательствах. — Чимин! К нему подходит быстрым шагом Хи Чжин, хрупкая девушка, ниже его ростом, которая работает в самой закусочной, находясь целыми днями за стойкой и обслуживая клиентов. — На сегодня я закончил, — заметив жалобный взгляд девушки, будто она попала в безвыходное положение, а он является её единственным выходом, он спросил: — Что-то случилось? — Да. У нас тут пьяный посетитель, и я не знаю, что мне с ним делать. Тут Чимин наконец-то заметил за одним из столиков сгорбленную фигуру человека, который давно приметил поверхность стола, как ночлег на эту ночь. — А я чем могу тут помочь? — недоуменно вытаращился он на неё. — Придумай что-нибудь! Я не хочу звонить хозяину. Они оба уставились на неизвестного мужчину, как два человека, которые явно надумали что-то сделать. Чимин первый подал голос: — Надо, наверное, его разбудить. — Отличная идея. Но так никто и не сдвинулся с места. — А если не добудимся? — Тогда выставим его перед кафе, пусть спит рядом с рекламной вывеской. — Ты жестока. Он тихо подошел к посетителю и потряс того за плечо. Ответом было одно ничего. Чимин снова потряс за плечо, на этот раз сильнее, но и это мало помогло — невнятный набор гласных крепко спящего человека. Он обернулся к Хи Чжин, которая жестом показывала, чтобы он не останавливался. — Извините, кафе уже закрыто. Вам пора уходить, — Чимин громко проговорил ему на ухо просьбу, но мужчина продолжал спать. Тогда он попытался привести его в вертикальное положение. Каково же было его удивление, когда перед ним, в паре сантиметров от его лица, предстало лицо Мин Юнги! — Твою-то мать! — от неожиданности он выпустил из хватки пальто Юнги, и тот вновь повалился на стол. — Ты знаешь его? — Можно и так сказать. — Превосходно! Вот и отвезешь его домой! — Чего?! Хи Чжин мило ему улыбнулась, и он прекрасно понял, что за этой улыбкой стоит сама непреклонность. — Я даже не знаю, где он живет, — Чимин решил не сдаваться без боя. — Пошарь по его карманам. — Почему тебе этого не сделать? — Он же твой знакомый, а не мой. Чимин возводит очи горе и, зная, что будет себя ненавидеть, ощупывает пальто на наличие бумажника. Сейчас он ненавидит Хи Чжин, свою работу, клиентов, хозяина и Юнги, за которым он не замечал любовь к острой курочке. Вытащив бумажник, он смотрит на удостоверение и адрес. — Ну что? — девушка маячит у него за спиной, пытаясь посмотреть из-за плеча на находку. — Ладно, я отвезу его. Он сдаётся, выдохнув кислород из лёгких. Судьбе, если она таковой являлась, определённо нужно пересмотреть своё чувство юмора. ''Надеюсь, мне не придется жалеть об этом''
